home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


ПОСЛЕСЛОВИЕ, или ИНТЕРВЬЮ С САМИМ СОБОЙ

Вопрос:

Существует ли такой исторический, культурологический, если даже хотите, географический феномен, как русская женщина, или это, скорее, некое чисто мифическое, выдуманное понятие, не имеющее под собой ровно никаких оснований?


Ответ:

То, что феномен этот не только существует, но в России попросту доминирует и все и вся подавляет собой, – несомненно (я совершенно неоригинален). Русская женщина – особая человеческая порода, которая была за целое тысячелетие неторопливо, чрезвычайно тщательно, с виртуозной художественностью выведена самим Господом Богом. В этой уникальной породе зацементировались уже навсегда и намертво все особенности несчастной нашей державы: география, климат, перманентные войны, голодные лихолетья, своеобразным способом сложившаяся власть и, в конце концов, сама метафизическая сущность страны, ибо по религиозному и житейскому смыслу Русь – прежде всего, страна богородичная и женская до самой сокровенной своей глубины. Постоянная борьба за огонь и потомство (мужчин то и дело уничтожали сражения и очередные репрессии), выковала здесь еще задолго до восторженного восклицания Некрасова особый тип женщины, как-то совсем буднично привыкший выживать (цитирую сам себя) «и на кислотной Венере, и на радиоактивно-ветренном Марсе». Именно по феноменальной выживаемости с русской каменной бабой до сих пор не сравнится ни одно живое существо. Виртуозное, заботливо заложенное на генетическом уровне, умение хвататься за самую малую соломинку, выплывать в условиях иногда совершенно невероятных, мимикрировать (хамелеоны отдыхают), а потом, вынырнув, выжив и свыкшись хоть с тропиками, хоть с Антарктидой, поджимать и подстраивать под себя окружающее пространство, поистине завораживает. Забредший к нам еще в девятнадцатом веке маркиз де Кюстин (оставим в стороне нетрадиционную сексуальную ориентацию француза), практически с ходу подметил «мужественность здешних женщин и женственность здешних мужчин». Я не собираюсь глубоко вдаваться в суть проблемы (для ее подробного, со всех сторон, анализа даже самый лаконичный спартанец не обойдется без написания многотомного философско-исторического трактата), но замечу: тогдашний гость попал в самое яблочко и подметил главную отечественную особенность. Так, наблюдательный иностранец удивлялся грубым обветренным лицам встречающихся ему по дороге баб, их коренастости, мускулистости, силе (два полных ведра поднять – пара пустяков), и одновременно отмечал мягкие, круглолицые, добродушные физиономии здешних мужиков…

Впрочем, если даже сейчас, навскидку, вглядеться в соотечественников (кавказцев и прочих гостей оставляем за кадром) – уверяю вас, вы не найдете ни одного мужского славянского лица с римским профилем и волевым упрямым подбородком (то есть в помине нет идеала, который свихнувшимися именно на подобной мужественности немцами назывался «белокурой бестией»). В троллейбусах, метро и «маршрутках» вас в большинстве своем будут окружать курносые носы «картошкой» и округлые скулы. Лики местных дам зачастую имеют более строгие очертания – здесь, кстати, довольно часто встречаются именно римские носы и подбородки и орлиный уверенный взгляд.

Удивляться нечему: внешний вид попросту отражает глубинную суть проблемы. В облике и в самом поведении русских мужчин сквозит традиция тотального их подчинения женственному началу. Отечественный мужчина (опять-таки так уж получилось) вырастает в исключительно женском окружении, беспрекословно подчиняется этому окружению, подавляется им с младенчества (когда все как раз и закладывается), водится им за руку, обучается им в детсадах и школах, и так далее, и тому подобное. Отцы либо устранены (войны, репрессии и прочее), либо (опять-таки уже по сложившейся традиции) устраняются сами. Все воспитание наше с яслей имеет исключительно женский характер. Я не знаю ни одного своего знакомого, которого бы воспитывал отец. И здесь перехожу к собственному опыту: моя мать, как и полагается каменной бабе, с «вожжой», свободолюбивая, крутая, не терпящая возражений, скорая на расправу и не менее скорая на ласку, относилась ко мне исключительно традиционно (отец на работе, в командировках и т. д.). Сказать, что она всем своим авторитетом, всей своей мощью, всей своей материнской, перехлестывающей (как у нас обычно и бывает) через край женской, русской любовью не подчиняла, не контролировала, не подавляла меня и не создавала тем самым мой будущий мягкотелый, фаталистичный, совершенно не самостоятельный характер (впрочем, не побоюсь заметить, что подобные характеры выковались у нашего подавляющего мужского большинства) – значит, погрешить против истины! Материнская суровость не раз меня поражала, мужественность – потрясала! Кто, как не матушка, учил меня по любому поводу бежать только к ней, только у нее просить защиты и надеяться только на нее. Кто, как не она, неистово порол за двойки и прочие шалости, когда попадался под горячую руку. К кому, как не к ней, я приспосабливался (и теперь приспосабливаюсь) всю свою жизнь. Детский сад пропускаю (там сплошные Марьиванны). А школа? О, эта классическая отечественная школа с ее богатыршами-завучихами, свихнувшимися на собственном предмете вампиршами-математичками, громогласной директоршей и двумя единственными на весь коллектив мужиками – физкультурником в обнимку с не менее пьющим учителем труда. Эти-то последние совершенно не запомнились, стерлись в памяти, растворились в тумане. Зато навсегда отпечаталось другое – литературу (великое, доброе, вечное) преподавала нам бывшая снайперша 301-го отдельного артиллерийского морского дивизиона Балтийского флота, у которой грудь по праздникам была, что твой иконостас (ордена и медали), и которая уже в девятнадцать своих неполных лет девчоночьей рукой отправила на тот свет не менее двух десятков немцев. Что и говорить: в классе и муха не могла пролететь, а Пушкин и Лермонтов отскакивали от зубов с пулеметной скоростью.

Позвольте, а как же в таком случае быть с традиционными мужеством и храбростью отечественных солдат в бесчисленных кровопусканиях?

Ответ прост: и храбрости, и мужеству нашим, прежде всего, присущи женские черты. Русское (простите за тавтологию) мужское мужество по-женски терпеливо и по-женски жертвенно. Это не мужество пылкого и стремительного чеченца, любующегося своим природным «мачизмом», расчетливого и тренированного немца или хладнокровного англичанина. У отечественного военного мужества совершенно другие истоки. Удивительная пассивность русского солдата, позволяющая, однако, ему часами стоять под артиллерийским обстрелом, терпеть невероятные лишения и совершенно спокойно относиться как к смерти товарищей, так и к своей собственной, поражала иностранных наблюдателей на протяжении всех войн, которые почти беспрерывно вела Россия. Есть многочисленные немецкие, французские и английские мемуары, подтверждающие ставшие уже национальными чертами терпение, покорность судьбе и готовность идти на любые жертвы (чисто женские черты характера). Кстати, подобные качества на войне, в конечном счете, имеют главное значение (как у Толстого: «Кто меньше себя жалеть будет…»).

Именно внешняя податливость (я не случайно употребляю слово «внешняя»), некая, на первый, не очень внимательный взгляд, аморфность, неопределенность славянства с давних пор удивляли рыцарскую Европу. Именно на эти чисто женские штучки с удивительным историческим постоянством клевали «настоящие европейские мачо», страстно, до зуда желающие либо поработить подобную сущность, либо, на худой конец, облагородить ее каркасом настоящей мужской силы. Но именно в женственности России крылась и кроется ее опасность для любого «мужского начала». Та к уж биологически заведено – женщина внешне податлива, но податливость ее подобна болоту: она всасывает, вбирает в себя мужчину, чтобы затем не отпустить, затянуть как можно скорее и, в идеале, поработить. В случае с Россией почти всегда происходит то, что я бы назвал курьезом «Железной воли». Гуго Карлович Пекторалис, главный герой упомянутого лесковского произведения, олицетворяет собой ту самую пресловутую мужественность тогдашней Европы с ее культом рыцарства, завоевания и силы. «Железная европейская воля» в образе немца Пекторалиса на коне и в доспехах победно въезжает в мягкотелое, хлюпающее, похожее на вагину (да простят мне такое сравнение) русское болото, чтобы оплодотворить его настоящим тевтонским духом. И каковы результаты?

Податливость, женственность, неопределенность славянства отмечали Бисмарк и Гитлер (последний, на свою арийскую голову и не подозревая об обратной стороне славянской «женственности» и так называемой «мягкотелости», вывел совершенно дурацкую теорию о легком покорении, завоевании, плетке и тому подобном, что, в конечном счете, неизбежно привело Германию к вполне ожидаемому концу).

Отметим, Бисмарк был поумнее и мечтал (впрочем, совершенно безнадежно) о том, что будет, если в это аморфное, пластилиновое, но удивительно жизнеспособное (читай, женственное) славянство мирно привнести немецкий дух и порядок. Железный канцлер приговаривал: из подобного синтеза получился бы «народ попросту замечательный».

Итак Россия – всегда чисто по-женски затягивает в себя, обволакивает собой и переиначивает любого завоевателя, миссионера и «культуртрегера»: последние часто и не догадываются, что кони их по уши уже в трясине, что любые идеи (даже самые светлые и безоговорочно приносящие там, на Западе, пользу) перевернуты и выходят таким боком, о котором Пекторалисы, пришедшие пусть даже с самыми добрыми намерениями, и не подозревали. Здесь, в конечном счете, проваливается, засасывается и тонет все: от привнесенного западного марксизма до подхваченных там же нашими либералами рыночных реформ.

Что касается породы мужской – увы, войны следовали одна за одной, не успевало народиться поколение, оно бросалось в очередную топку государственных нужд. Мужик в серой солдатской шинели и баба, запряженная в плуг – вот настоящий символ России (так и видится памятником своеобразный этот союз, сформировавшийся задолго до появления мухинского шедевра). Восемнадцатый и девятнадцатый века – сплошные конфликты и трагедии: шведские и турецкие кампании, семилетняя война, попытки взять Крым (один такой допотемкинский поход стоил жизни ста тысячам солдат), затем славные екатерининские победы (жертвы при этом колоссальны), суворовские походы, бесславное начало наполеоновских войн, апокалипсис 1812 года (погибло до полутора миллионов человек), кровавая прогулка по всей Европе от Кульма до Парижа (только Лейпциг обошелся нам в десятки тысяч жизней), непрекращающийся Кавказ, Крымская война (пятьсот тысяч убитых), вновь русско-турецкие войны, вновь Шамиль, Гуниб, Дальний Восток. И, наконец, век двадцатый: истинная русская Голгофа, именно тогда пышным цветом расцвела теперь уже перманентная безотцовщина и, в результате всего этого, окончательно сложилась знаменитая «женщина русских селений», наброски которой я уже попытался сделать.

Прискорбно, но Первая мировая, Гражданская и Отечественная окончательно разметали в лохмотья остатки и без того ослабленной местной мужской породы (все генетически лучшее превратилось в гумус на полях бесконечных сражений – в общей сложности около двадцати-тридцати миллионов дееспособных, физически крепких, здоровых, умных мужчин – то, что надо для продолжения крепкого рода), и, напротив, взвалившую на себя все, что только возможно, «женскую русскую породу» укрепили до чрезвычайности. Результат налицо: всеобщий стон современных наших несчастных женщин о крепком плече имеет под собой самые веские основания, ибо подобных плечей на Руси попросту не осталось. Лучшее было уничтожено – нашим несчастным дамам, которых (в сравнении с мужчинами) расплодилось в избытке, ко всему прочему приходилось иметь детей от калек и больных в тылу, и от морально и физически истощенных демобилизованных воинов. Ни силой, ни психическим здоровьем подобные счастливчики не отличались. Не удивительно, что и мужское потомство от них восторга не вызывает: слабость, аморфность и безвольный алкоголизм. Зато потомство женское удивительным образом вобрало (и по-прежнему вбирает) в себя от своих матерей все самое цепкое, крепкое и здоровое.

Каков же вывод?

Изначальная метафизическая женственность отчизны вкупе с почти уничтоженным, физически и морально вымотавшимся мужским полом дали ошеломляющий результат. К концу двадцатого века от русских мужчин остался генетический мусор, почти уже ни на что не годный – но вот женщины, окончательно взявшие истинную власть в свои руки, свыкшиеся с тем, что страну приходится тащить на себе, воспитывающие сыновей, которые и дня не могут прожить без их поддержки, и шагу самостоятельного не ступят, и дочерей, которым пальца в рот не клади, которые и «коня на скаку», и «в горящую избу», потрясают!


Вопрос:

В таком случае, может быть, осмелитесь дать портрет русской женщины, выделив, так сказать, основные ее черты?


Ответ:

Набросать такой портрет совершенно несложно. Первое – простите опять-таки за банальное повторение – мужественность. Русская женщина всегда встретит удар лицом (мужчина по самой своей природе более труслив. Даже на бытовом уровне в каждой своей болячке большинство из мужчин непременно разыщут смертельную болезнь, будут скулить, ныть, но при всем этом скорее Дунай потечет вспять, чем они добровольно обратятся к врачу. Женщина бесстрашно идет и показывается.). Отечественная каменная баба изначально создана для преодоления всех и всяческих трудностей (чтобы жить с нею, нужно обязательно учитывать: если трудностей каким-то образом не окажется, она обязательно их выдумает, а затем виртуозно материализует). Она цепка и упорна, как борзая, до невероятности упряма, а также стремительна в своем последнем решающем броске. Хватка ее железна. Если ее крутой характер не проявляется в голосе и жестах, это еще ничего не значит. Она заранее нацелена на безоговорочное, не терпящее никаких возражений лидерство, противиться которому – значит обрекать себя на бесконечные изматывающие сражения. Она тянется к власти всем своим существом, всей своей исторической сутью – без всепоглощающего, всестороннего, тотального во всем доминирования над мужской половиной (сын, брат, муж – без разницы) жизнь ее становится попросту бессмысленной (умные мужчины, зная эту особенность породы, отдают избраннице сразу все бразды правления и живут припеваючи. Глупые – мучаются. Впрочем, в России, если не отдавать бразды женщине, и жить-то невозможно!). Ритуальные стоны ее о том, что «приходится все самой», «о проклятой доле», есть не что иное, как не совсем удачная маскировка: честно признать свою изначальную «мужественность» она пока еще не в состоянии, хотя, подозреваю, близок тот день. С мазохистским терпением несет она свой крест и – будьте покойны – не отдаст его никому. Более того, глупец тот, кто попробует ей помочь! Энергия ее неисчерпаема: как уже говорилось, способная выживать в любых немыслимых условиях, она поистине двужильна и при форс-мажорных обстоятельствах (а иногда и не только при них) готова свернуть Монбланы (стоны, вопли и жалобы при этом о «несчастной женской доле» есть естественные издержки процесса). Изобретательность ее вошла в исторические и литературные анналы. Конечно, сущность каменной бабы чрезвычайно противоречива: счастливый избранник не раз будет проклят за то «что сгубил жизнь» («выйди она за другого, и потекли бы молочные реки»), не раз рыдания о настоящем мужчине, за которым тепло, легко и привольно (а главное, не надо думать, заботиться обо всем и все такое прочее), будут отравлять его существование, но только попробуйте выдернуть из женских рук стержень, называемый контролем – над мужем, детьми, и вообще над всеми мыслимыми и немыслимыми жизненными процессами – и земля разверзнется!

Она не способна к нормальному отдыху – ей все время нужно что-то делать.

Она исключительно практична и приземлена, но при всей своей приземленности и цепкости удивительно, невероятно, неслыханно наивна. Способная повесить гири на любые крылья, опутать цепями любого ангела, не мытьем, так катаньем пригнуть мужчину до полного его огорчения (русская женщина – большой мастер на подобные трюки), тем не менее она всегда, везде, во всех своих возрастах стопроцентно клюет на удивительное по своей глупости клише – пресловутые мечтания «о сказочных принцах», «парусах» и «капитанах Греях» в ее сердце будут если не пылать, то, по крайней мере, тлеть вечно (я знавал старушек, совершенно трогательно все еще поджидающих подобные паруса и подобных молодцов). Ее не обманешь ни в чем ином, но стоит только притвориться принцем, пусть даже совсем бездарно набормотав о «кораблях» и «далях» – дело в шляпе. (Турки, кавказцы и прочие восточные ухажеры этим бесстыдно пользуются и никогда не остаются в накладе.)

Это ее, пожалуй, единственная ахиллесова пята.

В остальном она безупречна. Настоящий локомотив, прицепившись к которому можно безбедно существовать. Многие отечественные мужчины («мужчинки», как пренебрежительно отзывается о нашем обмелевшем племени русская женщина) так и делают. И существуют.

Она бывает забавна.

Она бывает буйна.

Особо отмечу площадную грубость, иногда прорывающуюся в ней.

Отмечу сочетающиеся в ней одновременно злость и жалость, бессребреничество и жадность, ум, острый, как осока, и невероятную тупость: все эти противоречия уживаются в бабе удивительно трогательно.

Русская женщина даже способна какое-то время быть верной женой, но когда уж попадает вожжа под хвост – пошла писать губерния! Если она захочет гулять – ничем ее не остановишь.

По самой сути своей она совершенно свободна (правда, неслыханная свобода эта не всегда идет ей на пользу).

Космополитизм ее удивителен. Разочаровавшись в отечественных избранниках (которых, к слову сказать, она сама же, по образу и подобию своему, столько лет выводила в домашних и школьных инкубаторах), русская женщина, как только открылись границы, отважно бросилась в мир, готовая свить гнездо где угодно и с кем угодно, лишь бы было все то же, столь лелеемое в ее грезах, плечо. Она напрочь лишена даже капли расизма и ксенофобии и с удовольствием повяжет себя хоть с папуасом. Более того, приспособляемость ее к чужим континентам и странам, как и к неведомому ранее образу жизни, поистине уникальна. Не проходит и нескольких лет, как с китайским мужем она становится похожа на китаянку, с французским – на француженку, что уж говорить об американцах со шведами! В Канаде она лихо рассекает на собственном авто по Монреалю, активно входит в бизнес и лет через пять-десять распевный славянский акцент ее уже почти незаметен. В Арабских Эмиратах с не меньшим энтузиазмом носит паранджу, словно крольчиха плодит детей (хотя на родине отечественному муженьку вряд ли бы подарила больше двух чахлых наследников), быстро набирает столь уважаемый в тамошних краях вес (я имею в виду фигуру) и находит себе дело на женской половине дома. Патриотизм ее моментально улетучивается, стоит ей только приземлиться в Барселоне или Хургаде: после мыканья по своей несчастной Родине, она согласна жить хоть с эскимосами на Аляске, и ассимилируется с удивительной быстротой, жадно хватая местные язык, обычаи и повадки. И если уж сама она, выходя замуж за шотландца, совершает удивительную метаморфозу, становясь настоящей шотландкой, то о потомстве и вообще речи не идет: дети ее уже в первом поколении, в зависимости от места обитания, есть самые настоящие индийцы, индейцы и румыны. Возможно, тут кроется некая традиция. Попадая на чужбину, русские люди в своем подавляющем большинстве вообще отличаются стремлением как можно быстрее и без остатка раствориться в чужом народе (никакими серьезными общинами, подобными арабским во Франции и турецким в Германии, здесь и не пахнет – живя за границей, особенно на Западе, мы словно стыдимся несовершенности и второсортности и искренне стремимся забыть московское или вологодское прошлое, более всего на свете желая как можно быстрее превратиться в стопроцентных немцев, голландцев и англичан). Так что уж говорить о нашей знаменитой каменной бабе, сама природа которой столь приспособляема и виртуозна: здесь ассимиляция и вживание идут такими темпами, что дух захватывает.

В итоге – полное ее растворение в мире («всечеловечность», как любил говаривать Достоевский).

Но не все так просто! У одного моего знакомого писателя есть друг-швейцарец, который три (три!) раза женился на русских дамах, а в последний (четвертый) выбрал себе соотечественницу. Швейцарец признавался: «Русские жены – убийцы!»

Бедняга, он не читал эту книгу и это интервью – и, разумеется, пытался качать права, вместо того чтобы сразу выкинуть белый флаг. Впрочем, так ему и надо!


Вопрос:

И, наконец, последнее… Что касается вашей каменной бабы, не есть ли она некая квинтэссенция Галины Вишневской, Нонны Мордюковой, Людмилы Зыкиной, Юлии Тимошенко и, наконец, самой Аллы Борисовны?


Ответ:

Вне всякого сомнения, о чем с самым искренним почтением к вышеперечисленным и признаюсь…


* * * | Каменная баба | Примечания







Loading...