home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Черный сентябрь

С сыном я смог увидеться только второго сентября, подойдя в школу к окончанию последнего урока и выловив его в дверях класса. Оказалось, этим летом он побывал с матерью в Москве у ее сестер – таких же, как она, дочерей репрессированных старых большевиков. Мальчишка находился под впечатлением от поездки. Я ревниво присматривался к нему и вынужден был признать, что с годами он все больше становился похожим на мать. Мой сын был маленьким, импульсивным и непредсказуемым, как верткая полицейская бомбочка со слезоточивым газом, а в этом пареньке, уже достигавшем моего плеча, проступали лениво-мечтательные восточные черты и не свойственная ему прежде робость. Я очень его любил, но ей удалось присвоить нашего сына – из своего дошкольного детства он не помнил уже ничего. Я проводил его до дома, передал с ним деньги и спросил, что ему нужно. Жили они бедно, зарабатывать на жизнь в переменившихся условиях его мать так и не научилась. Он сказал:

– Маме нужны сапоги.

– Послушай, я не могу покупать твоей маме сапоги, – ответил я. – Я могу попытаться что-то сделать для тебя, не слишком много, но сколько могу. Богатым я выгляжу только по сравнению с вами.

Я привез ему очередную детскую иллюстрированную энциклопедию, что-то из одежды, дал на карманные расходы. Мои старики по очереди возили им тяжеленные сумки с провизией, которые бывшая невестка неохотно принимала, а живущая во Львове тетка относила ей небольшие суммы в несколько десятков долларов, которые я старался передавать со всякой оказией, – якобы помощь от моих стариков-пенсионеров. Через пару лет умрет ее спившийся брат, она продаст его квартиру, куда-то переедет, сына переведет в другую школу и решительно пообрезает последние нити, связывавшие его со мной. Пока же я обнял сына на прощание – он неловко ткнулся мне в плечо. Договорились встретиться таким же образом через несколько дней и куда-то сходить, но в назначенный день она не пустила его в школу. Пришлось забрать сына с уроков в другой день и накормить ресторанными дерунами – мать превратила его в идейного вегетарианца. Мне едва удалось убедить его съесть бутерброд с семгой, и он мальчишке понравился, но больше понравился сам поход в заведение для взрослых, куда не ступала нога его сверстников. О чем говорить со мной, он не знал и только отвечал на вопросы, будто на уроке. Умница и рисовальщик, учился он неважно. Мне очень хотелось верить, что по достижении совершеннолетия в сыне взыграет ретивое – он перебьет посуду, выйдет из тени матери и еще распрямится. Иначе какой же это мой сын? Только и оставалось уповать на это. В противном случае из него мог вырасти лишь маменькин сынок с подавленной волей, такой же несчастный, как и она сама, перезрелая девица и папина дочь. Тревожили меня мысли и похуже – о его будущем, но я не давал им ходу. Или – или.

Во Львов пришли дожди. По центру города целыми днями ползала со зловещим гудением мусоросжигательная машина, похожая на огромное тупое животное. Когда я уезжал отсюда, уборкой занимались старорежимные мусорные кареты с лихими мусорщиками на облучках, объезжавшие по вечерам улицы и наигрывавшие легкомысленные мелодии. Вместе с другими жильцами я выскакивал из подъезда с ведром на звуки душераздирающей Незнайкиной песенки «В траве сидел кузнечик». За пять прошедших лет что-то получилось у городских властей только с бесчисленными питейно-закусочными заведениями и юркими турецкими «Пежо», спасшими город от транспортного паралича. Изумительные в любое время года старинные парки пришли в упадок и запустение. Выходцам из села ни к чему была бесполезная городская природа – на выходные они разъезжались по своим селам подкормиться и запастись сумками с провизией.

Каждый день я проводил теперь не меньше часа в зубоврачебном кресле. Я объяснил стоматологу, что спешу уехать, и он рьяно принялся депульпировать, пломбировать и пилить то немногое, что еще оставалось в моем рту. Мои передние зубы стали похожи на зубы грызуна и больше не смыкались, что заставило меня почти отказаться от твердой пищи. Тем временем нам с женой удалось всего за полтора дня самим сделать косметическую побелку в запущенной квартире и дать в газету и расклеить на столбах объявление о ее продаже. Никто не позвонил по объявлению, явились только две соседки, уныло уговаривавшие тихим голосом спустить и без того низкую цену. Отпуск у жены заканчивался, и перед Натальиным днем она уехала в Москву. Меня порадовала ее обмолвка по телефону: «Вернулась к нам домой…» Дома она застала приехавшего из Германии квартирохозяина, который решил дожидаться моего возвращения, чтобы получить полностью сумму, что мы ему задолжали.

Следующей ночью в Москве был взорван первый жилой дом. Через несколько дней еще один. Запахло введением чрезвычайного положения в мегаполисе. Милицейские патрули проверяли документы у прохожих, коммунальщики – служебные и подсобные помещения на первых этажах и в подвалах. Жильцы нашего подъезда провели общее собрание, на котором решили посадить внизу консьержку, и принялись сооружать из фанеры будку для нее. Перепуганный квартирохозяин не только не вышел на собрание, но перестал открывать входную дверь на звонки и даже не подходил к ней. Тучи сгущались над страной и над нашими головами. Обернуться это могло чем угодно. Могли закрыть Москву для въезда, как уже бывало, могли изловить и выслать из нее мою жену.

А я был привязан к зубоврачебному креслу, как грызун со спиленными зубами, и только поторапливал своего врача, но он, как добросовестный профессионал, торопиться не желал и не мог. Для ускорения процесса я стал садиться в зубоврачебное кресло дважды в день, а он для большей надежности протезирования предложил мне часть операций проводить без анестезии. Я охотно согласился терпеть боль, которую плохо переносил. Она позволяла мне несколько часов в день с чистой совестью не думать о войне на пороге нашего дома там и не ощущать мерзости запустения, поселившейся здесь. Белый свет для меня померк.

Ослепленный направленной прямо в лицо мощной лампой, я мог на время забыть сумрачные коридоры и лестничные клетки, затхлые дворы, свечу на столе у паспортистки, дверь с оборванным звонком, отключения электричества, поочередно погружавшие целые городские районы во тьму до рассвета, отсутствие воды в кранах в дневное время и по ночам, заляпанные уличной грязью окна и отсыревшие стены подвальной мастерской с отрезанным отоплением.

Моя мастерская, немало всего повидавшая на своем веку, оказалась еще осквернена незнакомцем. Подвыпившие приятели-художники завалились ко мне с каким-то бывшим барменом, пообещавшим им устроить где-то выставку. Тот уговорил меня подписать ему какую-то страничку, валявшуюся на рабочем столе, типа «взял автограф». После чего они с воодушевлением и очень быстро напились. Первым отрубился без пяти минут меценат, уронив голову на стол. Но через четверть часа он очнулся, приподнялся и, не найдя выхода из-за стола, с невидящими глазами принялся извлекать свой прибор и обильно мочиться в штаны и на стол. Молча. Я подождал, пока он закончит, после чего повалил его на пол и волоком за шиворот вытащил за дверь. Его собутыльников также выставил вон.

– Забирайте с собой этого обоссанного скота!..

После чего закрыл дверь мастерской и уехал домой на окраину.

Но больше всего меня доставало молчание квартиры, в которой больше никто не живет, а я ночую, и постель, в которую укладываешься, как в гроб. Жизнь, прожитая здесь до дыр и расползающаяся немедленно, как только перестаешь ее штопать. Все же, пока гром не грянул, какую-то параллельную жизнь мне еще удавалось вести в течение целой недели. Не будь ее и алкоголя, думаю, не дотянуть бы мне и до тридцати.

В день взрыва первого дома в Москве утром, не зная еще об этом, я начал и к часу ночи, уже зная, закончил эссе о Платонове. Вслед за эссе о Набокове, его ровеснике, родившемся в том же 1899 году, я собирался продать его «Русскому журналу» за те же полсотни долларов. Собственный камень с души я снял и переложил за пазуху писателю. В этом эссе утверждалось, что время для большой войны еще не наступило. Войны и революции походят на ампутацию с дезинфекцией, как ни цинично это звучит. По моим квазиматематическим расчетам, год перехода в новый век должен был стать поворотным к стабилизации и собиранию камней. Как показало время, я не ошибся.

Встретился еще раз с сыном в школе и побывал на открытии большой книжной ярмарки, прячась в толпе от всех знакомых, как шпион с подпиленными зубами. В субботу поприсутствовал на семейном обеде у сестры жены, где почти ничего не ел. Вечером узнал по телефону, что матери поплохело и она угодила в больницу с симптомами, похожими на отравление. Гостившая у родителей львовская тетка пыталась сама промыть ей желудок, но это не помогло.

В день взрыва второго дома в Москве в моей мастерской обоссался бармен. В Москве похолодало, и температура опустилась ниже +10. А здесь было еще тепло и солнечно, наступило бабье лето. Пятнадцатого сентября я побывал у стоматолога в восемь утра и должен был прийти еще раз после шести вечера. Но в тот день я к нему больше не попал.


Хроники 1999 года


Руководство по устройству эдема | Хроники 1999 года | Девять месяцев и девять лет спустя







Loading...