home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава 12

Преисподний городишко

– Очнись, Никита. Давай, дружище, давай, ты можешь… – врываясь в мое подсознание, нудил знакомый голос. Начиная приходить в себя, я почувствовал, как чьи-то пальцы впиваются мне в плечи. – Ну же! Ну же!

Вслед за ними дали о себе знать мои верхние и нижние конечности. Нарастающее жжение и зуд в них пробудили меня окончательно. Простонав, я приоткрыл веки.

– Ты? – промямлил я.

Не передать, насколько рад я был его видеть.

– Я. – Давид наконец-то оставил в покое мои плечи.

– Жив?

– Как видишь.

– Хотя что с тобой могло случиться? Ты же у нас в «Молоте и наковальне» лучший из лучших. Специалист широчайшего профиля. Только конек твой – приборы ночного видения, нытье и занудство.

– Вот и славненько. Если шутишь, значит, тебе уже лучше.

– Да уж, лучше не бывает. Что произошло-то? Где мы? Ничего не помню.

– И что граната взорвалась, не помнишь?

– Помню.

– Тебя контузило, а мы еще какое-то время сопротивлялись. Весьма непродолжительное время. Ну а потом какой-то мужик по громкоговорителю предложил нам сложить оружие и сдаться. Вежливо так, по-доброму, будто гостей в дом приглашал. В случае неповиновения все мы подлежали, как он выразился, вынужденному уничтожению.

Пока он посвящал меня в минувшие события, я решил оценить, в каком состоянии находится мой опорно-двигательный аппарат. Потому как сигналы, посылаемые им в мозг, указывали на весьма тяжкие последствия. Что ж, так оно и оказалось. Ноги от паха до щиколоток и руки от подмышек до кистей были перемотаны гладкими, как шелк, розовыми тканевыми лентами. Бинты – не бинты? А черт его знает! Из одежды на мне остались только футболка, трусы и носки.

Лежал я на белоснежном ложе, которое сливалось со стенами продольной стороной и тянулось вдоль них непрерывно, от одного края дверного проема до другого.

Никаких иных опор, креплений и держателей оно больше не имело. Являясь довольно жестким, ложе было отделано чем-то вроде кожи. Сама же комната походила на карцер в психиатрической лечебнице. В подобных местах мне бывать не приходилось, но фильмов ужасов, чьи сюжеты завязаны на них, пересмотрел немало. Так что кое-какое представление имелось. Белые стены, двери, потолок и даже пол…

– Вынужденному уничтожению? Вот как они, значит, с совестью своей договариваются.

– Так же тогда подумал и я.

– И что вы решили?

– Вряд ли бы я сейчас с тобой разговаривал, если бы мы не выполнили их требования, верно?

– Верно.

– Громов велел нам не делать глупостей и сдаться, хотя по его лицу я понял, что он готов был идти до конца. И пошел бы, если бы не мы. Ты же его знаешь.

– Знаю.

– После того как мы выполнили его приказ, нам надели на головы мешки и привели сюда.

– Сюда – это куда?

– Наверное, куда-то туда же, куда ты и мерс спровадил.

– Мы под землей, что ли?

– Выходит, что так.

– Ясно, а то я уж, грешным делом, подумал, что нас в дурку заперли.

Выпучив глаза и скривив рот, Давид помотал головой.

Ох, как же я ненавижу, когда он так делает! Ему кажется, что это выглядит остроумно, мило и забавно, но на самом деле глупо, уродливо и не смешно. Для этого бездарного мимического представления я даже эпиграмму сочинил: «Посмотри, Никита, братан, какой я у тебя болван!»

Вспомнив потолки в домах пришельцев, я вновь окинул взглядом потолок и вяло промямлил:

– М-да, такое в наших дурдомах точно не увидишь.

Большую его часть занимал такой же древовидный светильник с диском посередине, но излучающий только белый свет. Вынуждая меня прищуриваться, он превращал и без того белую комнату в нечто еще более светлое и умиротворяющее.

– Будто стены такие увидишь. Ничего не напоминают?

– Напоминают.

Заранее зная, что произойдет, я потянулся рукой к стене, но Давид опередил меня, стукнув по ней кулаком. От места удара по стене разошлись едва заметные круговые волны. По чьему подобию тут все сделано, я догадался сразу же, просто парочка весомых отличий сбивала с толку: комната не являлась круглой, а стены были цельными, без видимых каркасных пластин.

– А ты говоришь, дурдом. Да лучше уж туда, чем здесь.

– Тогда чистилище – так больше подходит?

– Не знаю. Как бы это место скотобойней не оказалось.

– И мы в роли убойной скотины.

– Вот именно.

– Жутковато как-то, брат.

– Понимаю, мне тоже.

Давид помог мне приподняться и сесть. Он присел рядом, свесив ноги и продолжая меня придерживать.

Легкая тошнота и ноющие конечности не шли ни в какое сравнение с внезапно разболевшейся головой. Кряхтя, я взялся за нее руками и определил, что ей досталось не меньше. Она также была перемотана от макушки до самых бровей.

– Похоже, здорово меня потрепало, да?

– Да, очкарик сказал, что осколками посекло.

– Какой еще очкарик?

– Не важно, скоро узнаешь. Ты вообще как себя чувствуешь?

– Голова трещит, а так – терпимо.

Ко всему прочему еще и дышалось здесь довольно тяжеловато. Видимо, вентиляция у них была не ахти. Воздух поступал через круглые отверстия размером с кулак, рассредоточенные под потолком, по четыре на каждой стене.

– Может, полежишь еще?

– Нет, належался уже. А где остальные? Или… неужели мы единственные выжившие?

– Нет, насколько я знаю. Их, наверное, содержат в других камерах или камере. Хотя после того, как нас разделили, могло случиться что угодно, так что утверждать не стану.

– И сколько их? Кто?

– Полковник, Максим Леонидович, Инга, Невидимка и еще пятеро бойцов.

– И все?.. А как же Стас?

– Мне тоже его очень жаль, Никита, но он превратился в пепел, как и многие другие.

– Вот тебе и непревзойденный план Громова – Риббентропа. Столько жизней загубили, и все впустую.

– Нет, не впустую. Они знали, на какой риск идут и за кого сражаются. За таких же ни в чем не повинных людей, как твои родители. Они – герои, и, думаю, где-то там… – Давид показал пальцем вверх, – в другом мире, в том, что получше нашего, им это зачтется. Что же касается плана, то риск провала в подобных операциях всегда велик, сколько ни планируй.

– Ладно, пусть так, но почему они нас там же не прикончили? Сюда притащили, меня вон подлатали. На кой мы им сдались-то?

– Не знаю. Может, поизмываться над нами пожелали, да так, чтобы мы их о быстрой и безболезненной смерти умоляли. Или сведения какие-нибудь выбить надеются.

– Или сделают с нами то же самое, что и с похищенными людьми. Зачем зря пропадать ресурсу?

– Вполне возможно.

– Да уж, перспективы у нас – не нарадуешься.

Без малейшего шума овальная дверь подалась назад и отъехала в сторону, скрывшись за стеной наполовину.

– Крепись, Никита. Похоже, началось.

В камеру проник щуплый плешивый очкарик в белом комбинезоне. Судя по презрительному взгляду и кривящемуся рту, его отношение к нам было, мягко сказать, скверное. В правой руке он держал тщательно сложенную одежду, а в левой две пары черных ботинок. Швырнув ботинки под нары, а одежду в меня, взглянул на наручные часы и надменным тоном заявил:

– Значит так, господа, на переодевание я вам отвожу ровно четыре минуты и ни секундой больше. После чего вас сопроводят в уборную, дабы умыться и опорожниться. И это еще восемь минут…

– Слышь, ты, муфлон. Мне и минуты хватит, чтобы затолкать тебе в глотку один из этих ботинков, – с трудом выдавил я и скинул шмотье, состоящее из двух коричневых комбинезонов, на пол.

Давид резко встал, быстро их поднял и, положив мне на колени один из них, произнес:

– Зря ты, братка, только хуже будет.

– Да брось, я перед мразью лебезить не стану.

Очкарик щелкнул пальцами, и в камеру ворвались двое верзил в черном обмундировании. Тот, что поменьше, здорово припечатал мне под дых прикладом автомата, а второй – Давиду в грудь. Схватившись за солнечное сплетение, я согнулся и, задыхаясь, рухнул на пол. А Давид, сделав пару шагов назад и прокряхтев, устоял.

– Надеюсь, второй раз объяснять не придется? – Очкарик ухмыльнулся и, коверкая голос, добавил: – Брат-тка.

– Куда уж понятней, – более-менее нормализовав дыхание, пробурчал я.

– Превосходно! Какие послушные мальчики попались!

– А может, они – девочки? – засмеялся верзила, который покрупнее.

– Так и есть! – хохотнул второй.

– Сейчас узнаем наверняка, – заявил очкарик.

В комбинезоне отсутствовали карманы, зато имелись две серебристые застежки-молнии: одна проходила от горла до пупка, вторая – от пупка до поясницы. Изготовленные из необычного металла звенья при застегивании будто сплавлялись друг с другом, превращаясь в цельную полоску с висящим ромбовидным брелоком на шариковом бегунке.

Давид бросился мне помогать, но не успел я и ногу в штанину засунуть, как очкарик снова загорланил:

– Э, нет, так не пойдет! Трусишки долой! Да-да, вы меня правильно поняли! Долой! И еще, детки, поторопитесь, а то папочке придется вас наказать!

Верзилы разразились хохотом.

Как выяснилось, в здешних стенах на нижнее белье наложено табу, дабы облегчить доступ к отвечающим за опорожнение местам. Расстегнул молнию, и все – ты готов к процессу, а при наличии трусов он бы сильно затруднился. Но я думал иначе, стараясь до последнего отстоять свои семейки итальянского покроя. Хотя, наверное, лукавлю – не до последнего. Одного мощного удара прикладом в левое бедро хватило сполна, чтобы я незамедлительно от них избавился.

Футболки тоже экспроприировали, а вот зачем – уже не объясняли. Я помалкивал и очень удивился, когда Давид вдруг рискнул раскрыть рот. Выдвинув предположение: «Боитесь, что мы их вместо трусов будем использовать?» – он тут же получил два удара ногой. В этот раз не устоял, упав на четвереньки, но жалобных стонов верзила не дождался.

Хорошо хоть, носки оставили, благодетели.

Ткань, из которой шили комбинезоны, была не менее необычной, чем застежки-молнии. Во всяком случае, ни в одном из магазинов, от самого простенького до непристойно дорогущего и экстравагантного, мне ничего подобного не попадалось. Она представляла собой совокупность всевозможных свойств и характеристик, присущих разным видам тканей. С изнаночной стороны казалась мягкой, хлипкой, шероховатой, а с лицевой – плотной, прочной, гладкой, плащевой, но не лишенной крохотного ворса и поблескивающей, будто подвергалась лакировке.

Давид помог мне одеться, а потом быстро оделся сам.

Комбинезон не вызывал ни малейшего дискомфорта и был настолько легок, что я почти его не ощущал. Словно шелковую пижаму надел, а не робу лагерную.

Ботинки мне тоже показались весьма удобными. По их бокам проходили аналогичные застежки-молнии, но, по мне, так ни к чему. Материал ботинок являлся в меру мягким и тягучим, что позволяло легко впихнуть в них ноги, причем без помощи рук.

В отведенное время мы вложились с запасом и, покинув уборную, находящуюся рядом с нашей камерой, последовали за очкариком по длиннющему коридору. Его стены состояли все из тех же фиолетовых плит и серебристо-белого каркаса, а потолок, как и пол, оказался бордового цвета, но древовидный светильник занимал только треть его площади. Стена с правой стороны не имела никаких входов, выходов, дверей и окон, а вот с левой была ими фактически усеяна. Сзади нас конвоировали уже двое других шкафообразных охранников, видимо недавно плотно пообедавшие. Тяжело дыша, они то и дело пускали отрыжки и шепотом проклинали свою неконтролируемую прожорливость. Зато ребятки не торопились. Что для меня было очень кстати, ведь с моим все еще изнывающим от боли телом и прихрамывающей походкой особо не побегаешь.

– Эй, ты только погляди. – Оторвав мое внимание от стены слева, Давид приковал его к тому, что находилось справа. – Уму непостижимо.

– Да ладно… – Я даже рот приоткрыл от изумления.

Стена обрывалась закруглением, и вместо нее тянулись перила, сделанные из труб. Три параллельные трубы крепились между собой и полом тонкими штырями, размещенными в шахматном порядке. Цвет конструкции был идентичен «каркасному», да и состав металла, наверное, тоже. Черкануть бы ножичком по ней, чтобы сплав проявил свое внеземное происхождение. Но не перила нас настолько удивили, а то, что располагалось за ними.

– Есть еще какие-нибудь вопросы или сомнения насчет того, где мы находимся?

– Пожалуй, нет.

Да какие тут могут быть сомнения? Мы были под землей. Внутри той самой злополучной пропасти. Пропади она пропадом! Наряду с лютой ненавистью и отчасти страхом, она вызвала у меня перехватывающий дыхание восторг. Ведь передо мной раскрывался целый городок. Пусть миниатюрный, пусть под землей, но городок. Гори он синим пламенем!

– Хорош ворон считать, овощи пустоголовые! – заверещал очкарик, когда я наступил ему на задник туфли. – Вы что, на экскурсии, юродивые?! Смотрите под ноги, а то я вам их повыдергиваю!

Подземное пространство оказалось настолько обширным, что почти вдвое превышало территорию поселка. По его периметру размещалось многоэтажное здание, количество этажей которого так с ходу и не сосчитаешь. Мы пребывали на одном из тех, что чуть выше средних.

Имея высоту не более пяти-шести метров, этажи особо не отличались друг от друга, причем как по планировке, так и по дизайну. В этих уникальных стенах я увидел окна, хотя, может, они были и в наземных домах, просто мы не знали, где те находились и как их открывать. А открывались они, вероятно, по тому же принципу, что и двери. Правда, «ставней» этих что-то было не видать, зато стекла в окнах – куда толще, чем в наших квартирах.

На этажах вовсю бурлила жизнь. Люди в комбинезонах куда-то спешили, что-то переносили, перекатывали и старались это делать как можно тише, чуть ли не на цыпочках и вполголоса. Комбинезонов коричневого цвета я там не увидел, зато любого другого – сколько угодно. Видимо, такое разнообразие было введено для различия категорий, в которые по тем или иным качествам и умениям распределялись люди. Интересно, чем руководствовались управляющие этого «муравейника», выдав нам униформу именно коричневого цвета? В какую такую категорию они нас определили?

– Очень скверные ассоциации возникают… – задумчиво промямлил я.

– Что? – спросил Давид.

– Ничего… хорошего.

Остальное дно подземелья по большей части занимали постройки, похожие на поселковые, только немного крупнее.

Очкарик остановился напротив овального дисплея, встроенного в стену и светящегося тусклым зеленым светом. Ему снова не повезло. В этот раз на него налетел Давид. Да так, что тот едва удержался на ногах.

– Как же вы меня уже достали! – завизжал очкарик. – Обоих пущу на удобрение!

Едва сдерживая ухмылку, Давид мне подмигнул, а очкарик заметил, и это его еще больше разозлило. Он нервно поправил очки и, издавая хрипящие звуки, набрал полный рот слюны.

– Посмей только, – уверенно бросил Давид, глядя очкарику в глаза.

И тот посмел, не мешкая. Обильный плевок пришелся Давиду в правый глаз, немного на щеку, нос и даже губы. Меня аж передернуло от отвращения. Представляю, что творилось с Давидом. Быстро вытершись рукавом, он жалобно взглянул на меня, а потом злобно на очкарика. Я уже видел этот взгляд и знал, что он сулил. Назревала серьезная стычка.

Давид не был злым человеком. Он подавал милостыню, посещал храм божий и даже пел в церковном хоре в далекой юности. Я всегда поражался его умению находить компромиссы там, где их, казалось, найти невозможно, и прощать тех, кто этой милости не заслуживает. Однако на то, что произошло сейчас, его альтруистические убеждения не распространялись. Он мог многое стерпеть и простить: нецензурную брань, отъем нижнего белья, безвкусный коричневый комбинезон и даже подлые удары по корпусу, но настолько унизительное оскорбление, как это, – никогда.

Сжав кулаки и играя желваками, Давид стоял неподвижно. Его лицо налилось кровью, а глаза будто пронизывали морщинистый лоб очкарика.

– Что такое, петушок? Тебе понравилось? Так, может, еще и помочиться на тебя? – Немного расстегнув нижнюю молнию комбинезона, очкарик притворно засмеялся.

Верзилы поддержали смешками. Я огляделся по сторонам, быстренько накидал в голове план действий и, уставившись на Давида, приготовился.

– Сим-сим, откройся, – приложив ладонь к дисплею, в приподнятом настроении воскликнул очкарик.

Он принялся застегивать молнию, а Давид резко развернулся к стоявшему сзади конвоиру и ударил его кулаком в подбородок. И пока один верзила отправлялся в нокаут, я нанес удар ногой второму в пах. Застонав и схватившись за ушибленное место, он наклонился и тут же получил еще один мощный удар носком ботинка в нос. Прозвучал хруст. Верзила рухнул на спину рядом со своим напарником и закорчился от боли.

Спустя мгновение металлическая дверь лифта бесшумно сложилась гармошкой, Давид поймал очкарика, а я отобрал автомат у верзилы и хорошенько приложился прикладом к его физиономии. Тот наконец-то вырубился, причем не исключено, что навечно, зато очнулся первый нокаутированный. Пришлось вырубить и его.

– Что ты мне теперь споешь, птичка?! – сжимая горло очкарика, заорал Давид. – Ну, давай пой! Пой, я сказал!

– Прости… – пуская слюни, еле выдавил он.

– Не хочешь петь, тогда полетаем!

Давид взвалил тщедушное трепыхающееся тельце себе на плечи, вальяжно проследовал к перилам и, подняв его над головой, скинул вниз. Раздирающий вопль очкарика моментально привлек внимание сотрудников на других этажах. Некоторые из них стали тоже орать и показывать на нас пальцем, а кто-то более расторопный врубил тревожную сирену.

– Что дальше? – понуро спросил я.

– У нас теперь один путь, Никита.

– Куда, на тот свет?

– По всей видимости, да. Только давай пройдем его достойно.

– Только давай без этого дешевого пафоса. Как получится, так и пройдем. Этот наш последний путь.

– Извини, сказал не подумав. Ты и так всегда ведешь себя достойно. Умереть рядом с тобой – для меня огромная честь.

– Умеешь ты подлизываться. Ладно, прощен пока.

Вооруженные автоматами, мы вошли в лифт.

– Да и после того, что мы тут натворили, уже помирать не стыдно! Верно, Никита?! – стукнув кулаком по сенсорному экрану, занимающему треть задней стенки лифта, пропел он.

– И здесь решил лом применить, Паваротти?

Дверь, на удивление, закрылась, превратившись в сплошной гладкий лист уникального серебристо-белого металла, и лифт понесся вниз.

– Вот видишь, видишь! Этот способ никогда не подводит!

– Ага, вижу. Если бы он тебе еще и подсказал, куда мы движемся, то я непременно взял бы его на вооружение.

– Вниз!

– Да ну?!

Мы разразились истерическим хохотом, а после Давид затянул какую-то церковную песнь. Голос у него, несомненно, отменный, но отогнать таким способом мысли о предстоящей смерти вряд ли получалось…

Как я и предполагал, поездка оказалась в никуда, но с обратным билетом. Остановившись где-то на энном этаже, мы даже выйти из лифта не успели. В ту же секунду, как дверь открылась, к нам залетела штуковина, на вид схожая с гусиным яйцом и разнесла вдребезги наши планы. Она выпустила из себя сотни или, может, тысячи тонюсеньких плазменных нитей оранжевого цвета. Те мгновенно пронзили наши тела, парализовав их, а затем, видимо добравшись до мозга, отключили и его на неопределенное время.

Далее все происходило уже по известному нам сценарию.

Очнулись мы на полу в белоснежной комнате с жуткой головной болью. К нам опять заглянул человек в белом комбинезоне и очках, но уже не настолько дерзкий, как его предшественник. Этот был поприятнее, чуть покрупнее и с русой кудрявой шевелюрой. Если бы мы снова устроили потасовку, то его, вероятно, оставили бы в живых. Только учинить подобное нам больше не позволят, хотя мы были не прочь. Накинутые на наши головы мешки, вооруженный конвой в количестве трех человек и оковы в виде красных металлических браслетов, соединенных прочным мягким тросом, надетые как на руки, так и на ноги, сделали нас беспомощными.

Кое-как миновав несколько коридоров, два лифта и лестницу, мы, наконец, оказались там, куда нас так настойчиво пытались препроводить. Целый день пытались.

Или два. В здешних катакомбах время будто замерло, а день смешался с ночью. На мои вопросы о том, который час, новый очкарик отмолчался.

В воздухе витал запах жареного мяса и каких-то пряностей. Мой пустой желудок отреагировал урчанием, но, кроме пары порций самопроизвольно выделившейся слюны, мне его больше порадовать было нечем.

– На колени, сучье отродье! – скомандовал один из конвоиров.

– Это ты нам, что ли? – пробухтел я и тут же получил удар прикладом между лопаток.

– Нет, вашим сучьим мамашам!

Упав на четвереньки, я закряхтел от боли. С Давидом, похоже, проделали то же самое, но, задев локтем мое плечо и упав рядом, он не издал ни единого стона. Опять строит из себя героя? Посмотрел бы я, насколько хватило его терпения, будь он посечен осколками гранаты. Я перестал кряхтеть и с трудом встал на колени.

– Стяните мешки с этих безмозглых голов! – раздался голос того, кого меньше всего хотелось здесь увидеть и услышать, тем более при нынешних обстоятельствах. Да, это был он – Шакалов! – Хочу заглянуть в их бесстыжие глаза!

Конвоиры исполнили приказ.

Я поморгал и, привыкнув к свету, оглядел комнату и всех присутствующих.

Определенно, эти апартаменты являлись личным кабинетом Шакалова. От инопланетного тут было немало: стены, потолок, пол, двери и подсветка, но все остальное оформлено в соответствии с его предпочтениями. Кожаная мягкая мебель, состоящая из двух громоздких диванов, трех кресел и шести пуфов. Антикварный письменный стол и стул, сделанные из красного дерева. Шкаф с раздвижными зеркальными дверями, занимающий большую часть стены справа; сервант, заполненный различными сервизами, статуэтками и прочими безделушками; книжный стеллаж, ломящийся от книг. На стене висел телевизор и две пейзажные картины, а возле стола стояла статуя обнаженной женщины. Ее-то он зачем велел сюда притащить? Чтобы пустить пыль в глаза долговязовские?..

Комнатка-то была недурна, но вот компашка в ней – оторви да выбрось! В креслах, над которыми висела одна из картин, располагались Танк и Димон. Бросая на нас косые взгляды, они о чем-то шептались. На диване, стоявшем посреди комнаты и обращенном к телевизору, развалился Хомяк, уплетающий арахис из пакетика. А Шакалов, сидя за столом, умело орудовал ножом и вилкой, нарезая бифштекс маленькими кусочками.

– О, Алексей Вениаминович, какая встреча, – заговорил Давид шутливым тоном. – Представляю, в каких вы сейчас расстроенных чувствах из-за того, что я не оправдал ваших надежд…

– Нет, не представляешь, щенок!

Злобно посмотрев на нас, он перевел взгляд на очкарика и указал ему вилкой на дверь. Очкарик тихонько свистнул конвоирам, и все они быстро покинули комнату. Не выпуская из рук столовые приборы, Шакалов резко встал и направился к нам.

– Да, жизнь она такая – штука коварная. И никогда не знаешь, что может выкинуть в следующий момент… – Он еще хотел что-то сказать, но Шакалов пресек его речь, ударив ногой в грудь.

Опрокинувшись на спину, Давид перевернулся на бок и получил еще четыре удара. В живот, грудь, по кистям и в колено.

– Что ты там мычишь, а, предатель?! Больно тебе, да?! Больно, крыса поганая?! А мне, думаешь, не больно было узнать, кем ты являешься на самом деле?! Скотиной неблагодарной – вот кем!

– А знаете, Алексей Вениаминович, плевать я хотел на ваши расстроенные чувства.

– Еще и огрызается, гаденыш! – Шакалов стукнул его по лбу рукоятью ножа и провел вилкой по щеке, оставив царапины. – Как ты мог?! Ты же мне как сын был!

– Убьешь нас теперь? – спросил я.

– Вас? Деток моих названых? Ни в коем случае. Вы достойны наказания посерьезней. К тому же ты настолько жалок, Никитка, что я даже трогать тебя сейчас не буду. Да, и еще… У меня есть для тебя сюрприз, который еще больше подорвет твой дух. Но об этом позже.

– Жалей себя, меня не надо. Моя совесть чиста, в отличие…

– Да чтоб ты подавился своими проповедями! Забил себе голову всякой чушью и теперь расплачиваешься за это!

– Лучше уж за это, чем за то, что в твоей голове.

Покрутив пальцем у виска и рассмеявшись, Шакалов вернулся к столу. Он положил на поднос нож, взял тарелку с бифштексом и, снова подойдя к нам, присел на корточки.

– Вот скажите мне, сынки, чего вам не хватало? Я же о вас как родной отец заботился. Деньги давал немалые, властью какой-никакой наделил и даже своими помощниками сделал. И это ведь было только начало. Со мной у вас открывались такие перспективы, такие возможности, что земные дети Зевса позавидовали бы. Понимаете, кем вы могли стать? Полубогами.

– Ух ты! А ты, судя по всему, богом?

– Вторым после него.

– Понял, Давид, какой куш мы упустили?

– Ага, просто жуть, – ответил он.

– Так чего ж вам не хватало, коллабор… коллаборц… коллаборационисты, мать вашу?!

Аппетитные кусочки мяса с овощным гарниром и соусом превращали меня в безвольное животное. Они манили. Они будто шептали мне: «Убей Шакалова, а потом набросься на нас и съешь. Съешь. Съешь…» И я бы убил, будь у меня такая возможность!

– Очень уж философскую тему ты затронул, Вениаминович, но мы ее с тобой уже обсуждали. Помнишь, в доме Стаховых? – Мой голос получился каким-то обреченным и подавленным, хотя я старался говорить как можно бодрее.

– Еще бы мне не помнить! Твои рассуждения были настолько тупы, что забыть их не так уж и просто!

– Так вот, не понял ты тогда, не поймешь и сейчас. Смысл распинаться?

– Ну да, куда уж мне. Это ж все, поди, с квантовой физикой связано. – Вставая, он взглянул на Танка и ухмыльнулся. Тот ухмыльнулся в ответ. – Нечего тут понимать! Абсолютно нечего! Прославиться вам захотелось, инфантилы, вот и вся физика! Прослыть этакими Робин Гудами, защитниками оборванцев!

– А я и говорю: какой смысл?

– Для начала дослушай, молокосос! Авось потом прозреешь!

– С удовольствием, дядя Леша. Жги.

– Вас как лохов развели!

– Так я и не отрицаю.

– Это уже радует, но никак тебя не спасает. Раньше думать надо было, когда тебе мозги промывали всякими бредовыми и наивными идеями. Типа «Наши иллюзорные идеалы святы!», «Мы служим народу, а не нищенскому сброду!», «Защитим нацию бомжей!», «Спасем проклятущее человечество!». Что, прав я, да? Такую галиматью они вам втюхивали? Конечно такую! Я же всю эту кухню изнутри знаю, да и самому мне приходится время от времени к ней прибегать.

– М-да, маразм крепчает, а может, и паранойя тоже. Стареешь, дядя Леша, стареешь.

– Зато ты и до тридцатника не дотянешь! – Вновь присев на корточки, Шакалов пристально посмотрел мне в глаза и, кривя рот, процедил сквозь зубы: – Уже не так смешно?

– Уже не так.

– Кстати, вам никогда не приходило в голову, что вас могли прибрать к рукам мои конкуренты? Обработали вас, как в сектах обрабатывают, а потом ко мне заслали. Подгаживать и шпионить. Как тупых овец на заклание заслали.

Макнув указательный палец в соус, он облизал его. Выглядело это, конечно, отвратительно, но почему-то есть мне захотелось еще больше.

– Может, отчасти ты и прав.

– Да неужели?! Это тебе пустой желудок помог сообразить? Но не надейся, ты меня не разжалобишь. Таких кушаний вам больше не обломится. Вы свое уже откушали.

Изваляв кусочек мяса в соусе, он отправил его в рот и начал медленно жевать.

– Стало быть, так ты с нами расправишься? Голодом заморишь?

– Нет, хотя следовало бы. – Шакалов облизал пальцы и опять поднялся. – Вас накормят, обязательно накормят, но вот чем – это уже другой вопрос.

– Зачем вы людей похищаете, ответишь?

– Все неймется тебе, да? Очень хочется знать? Так скоро узнаешь. Обещаю. Собственными глазами увидишь.

Хомяк ехидно хихикнул.

– Вижу, ты суслика по карьерной лестнице продвинул. Допуск на объект ему выдал. Не боишься, что туристов начнет сюда водить?

– Я не суслик! – рассыпав на пол горсть орешков, вскочил Хомяк.

– Точно, как я мог запамятовать, ты же у нас хряк заморский.

Хомяк попытался что-то возразить, но то ли от внезапно нахлынувших переживаний, отнявших у него дар речи, то ли от прихода осознания, что он и впрямь «хряк заморский», он издал только похрюкивающие звуки. Давид залился нездоровым смехом. Я поддержал. Затем заразился Шакалов, а следом уже Танк и Димон. Сделав обиженное лицо, Хомяк плюхнулся на диван и продолжил уминать арахис.

Смех быстро прекратился, когда Шакалов поднял руку и громко заговорил:

– Хомяк, может, и не шибко смышлен, но он мне верен! В отличие от вас, предателей, пусть и очень смышленых! Поэтому нет, не боюсь!

– Ясно. Как и ясно мне то, что ты одержим властью и любишь роскошную жизнь, легкие деньги и молодых девчонок. Но вот никак не возьму в толк, как ты с долговязыми упырями спутался? По-моему, это даже для тебя перебор.

– Что ты несешь? Какие еще долговязые упыри?

– Это он так, Вениаминович, о наших инопланетных друзьях отзывается, – вмешался Танк.

– Ха-ха! Остроумно, однако. Сам придумал?

– Нет, – поторопился я.

– Понятно. Молотовский фольклор.

– Откуда о «Молоте» знаешь?

– Я все о вас знаю. И о «Молоте». И о цели вашего прибытия. И даже о бездарном писаке Громове, который, ко всему прочему, еще и бестолковым военачальником оказался. Думаешь, стояли бы вы здесь на коленях, как провинившиеся ребятишки, если бы я не выяснил, что за чертовщина творится на вверенной мне территории?

– Вряд ли.

– Вот именно. Вы бы у меня собственной кровью захлебывались, пока все до малейшей подробности не выложили.

– И кому же нам за это в ножки поклониться? Если не секрет, конечно.

– Не секрет. – Положив в рот еще один кусочек бифштекса, он вручил тарелку Хомяку и присел рядом с ним. – Имеется в вашем дырявом батальоне одна мимоза…

– Инга.

– Она самая. Молодец баба. И красавица, прямо кровь с молоком, и с мозгами дружит. Рассказала все как на духу, причем без малейшего прессинга с нашей стороны. Она сама изъявила желание исповедаться.

– Так что там с долговязыми?

– Любопытство так и распирает, да?

– Есть немного.

– Ладно, потрачу на вас еще немного времени, тем более с меня причитается.

– В смысле?

– Вы, сами того не подозревая, помогли мне вскарабкаться почти уже на самую вершину. Представьте только, на каком я теперь счету у инопланетных братьев, ведь силы сопротивления раскрыты и разгромлены. И все благодаря мне. По крайней мере, они так думают. Главное – мастерски лапшу на уши развесить, даже если их и нет вовсе.

– Да, в этом ты мастак.

Судя по его самодовольному лицу, он воспринял мои слова как комплимент.

– Мы с Танком целый план им обрисовали. О том, как агентов к вам внедрили, как готовили ловушку, заманивая сюда, и сколькими бойцами мне пришлось пожертвовать во имя их блага. Они с удовольствием проглотили все, что мы им наплели, и даже не поперхнулись.

– Молодцы еще, что и от крысы очкастой избавили. Достал он нас, конечно, капитально. Везде свой нос совал и наверх постукивал, – произнес Танк вполне доброжелательным тоном.

– Да-да, гнида редкостная! – Шакалов потянулся к тарелке, но, увидев там пухлые пальцы, макающие в соус предпоследний кусочек мяса, скривился и передумал. Кинув косой взгляд на Хомяка, из-за которого тот чуть не подавился, он тихо повторил: – Гнида редкостная.

– Так за такие заслуги не грех нас и помиловать. Отпустить. Естественно, с подпиской о неразглашении.

– Не-не-не, вы свой выбор сделали. И теперь будьте добры за него заплатить.

– Мы-то заплатим, а ты, думаешь, платить не будешь? Все мы под богом ходим. Придет время, когда и до тебя его могущественная рука дотянется.

– Духовная семинария по тебе плачет, сынок. Такой талант пропадает.

– А по тебе – электрический стул.

– Электрический? – усмехнулся Шакалов. – Это ты о массажном, что ли?

Танк и Димон засмеялись, а Хомяк, не переставая жевать, оглядел всех исподлобья и фальшиво улыбнулся.

– Ага, о нем. Ты так ничего и не рассказал о корешах своих долговязых.

– Так… сколько же лет уже прошло?.. Да где-то пятнадцать, наверное, не меньше.

– Со дня вашего знакомства?

– Ко мне тогда за помощью обратился один очень влиятельный человек. И я ему, конечно же, помог, приложив немалые усилия. Он был безгранично благодарен, а также приятно удивлен моему умению эффективно и быстро решать проблемы любой сложности. Через несколько недель поступило предложение, за которое я бы отдал многое. Пошел бы на все. Да пол-Москвы бы вырезал, если бы потребовалось.

– А семью свою вырезал бы?

– Вырезал бы! – выпалил он, хлопнув ладонью по подлокотнику дивана. – Такое предложение поступает только единожды и только избранным, а семья – запросто заводится новая. Как какое-нибудь домашнее животное.

– А свою мать, отца? Их ты тоже причисляешь к домашним животным и легкозаменяемым?

– Говорить о них бессмысленно, потому как их уже давно нет на этом свете.

– Ясно. Все с тобой ясно. Так что тебе там предложили?

– Войти в самый элитный круг людей. Стать частью их тайного сообщества. Стать частью нечто большего, значимого, великого. Понимаешь, какой чести я удостоился? Какую возможность мне предоставили?

– Не особо.

– Ну да, если бы понимал, то не профукал бы возможность, которую я тебе предоставил. Ты бы в нее зубами вцепился. Как бульдог. Намертво.

– А ты, судя по всему, вцепился.

– Да еще как! Хотя и начинал с низов, и пахал как проклятый. Поначалу только и делал, что зачищал за всеми.

Как же мне хотелось сейчас вцепиться руками в его горло и сжать что есть силы. Подержать так немного, а потом слегка ослабить хватку. Потом снова сжать и снова ослабить. Сжать, ослабить, сжать, ослабить. И так до тех пор, пока из него весь дух не выйдет. Но для реализации моего скромного желания уже не было никаких возможностей. Их я, благодаря Давиду, истратил на сошку помельче. Хорошо хоть, рот еще не заткнули.

– Знаю я твои зачистки, пахарь! Деревню Потрошино вон как лихо зачистил, что аж камня на камне не оставил! Людей погубил, зверина! Родителей ты моих там погубил!

– Чего?!

– Чего слышал!

– Вот оно что… выясняется. Так ты родом из того села, оказывается. Хм, странно. Как же это мы тебя упустили?

– Другого вопроса я и не ждал. Сбежал. Благодаря моим родителям.

– Случаем, мужик, который нам там настоящую войну устроил, не твой…

– Да, он мой отец.

– Теперь ясно, почему ты меня предал. Мстил.

– Как можно предать того, кто изначально является твоим врагом?

– Жаль мне твоих родителей, но пресловутый закон джунглей никто не отменял. Либо ты, либо тебя. Как говорится, ничего личного, это просто бизнес.

– На крови.

– И что?

– Суда Божьего не боишься?

– Ага, и бумерангом все вернется, и все мои потомки будут прокляты, и гореть мне тысячу лет в адском пламени. Не будь настолько наивен! Подобные проповеди были придуманы для ущербных умов, чтобы страшились они и порабощению своему не сопротивлялись.

Уминая гарнир, Хомяк насупил брови и несколько раз кивнул.

– Перед Богом оправдываться будешь, передо мной не надо. Хотя вряд ли он станет тебя слушать.

– Я? Перед тобой? Перед рабом? Оправдываюсь? Ха! Ты сам себя вообще слышишь?

– Слышу. Ты остановился на зачистках.

– Правильно, время – деньги. Так вот… когда деревней заниматься начал, тогда-то мне и открыли тайные знания. Что уже много лет нами правят существа с другой планеты, которые значительно сильнее и разумнее нас. Высшие создания. Они, и только они решают, кому жить, кому умереть. Кому быть рабом, а кому и возвыситься над их рабами. А ты говоришь, Бог.

– Раб, возвысившийся над рабами, не перестает быть рабом, – пробубнил Давид.

– Мнение облезлой крысы здесь никому не интересно! – заорал Шакалов.

– Абсолютно никому! – поддержал Танк.

В глазах Давида читалось презрение и безразличие к тому, что они о нем думали. Но его молчания Шакалову оказалось достаточно, чтобы смягчить тон, перевести взгляд на меня и продолжить:

– Прилетев сюда, они провели переговоры с истинными на тот момент правителями на нашей планете и заключили с ними пакт о ненападении. В обмен на кое-какие ресурсы и услуги они обязались не развязывать войну, не истреблять нас подчистую и не рушить все то, что нами было создано. Они дали человечеству шанс. Они позволили многим из нас спокойно жить дальше, наслаждаться этой жизнью, размножаться и даже развиваться.

– Ты смотри, какие благодетели. Прямо Деды Морозы долговязые, – произнес я. – Ресурсы, я так понимаю, не только природные, но и человеческие?

– Правильно понимаешь.

– Зачем? Использовать нас в качестве рабов и изучать как подопытных кроликов?

– В том числе.

– А в каком еще?

– Скоро сами все увидите.

– Значит, похищения людей инопланетными гуманоидами и их разбившаяся тарелка в Розуэлле – правда? Там все и началось?

– Отчасти. Тарелки были не только в Америке, но и в некоторых европейских странах, азиатских, африканских, и, само собой, в России они тоже засветились. Короче говоря, везде. Просто им хватило ума не сбивать их.

– Тарелки в голливудских фильмах представлены довольно правдоподобно, зато образ инопланетянина исковеркан до неузнаваемости. Они так людей запутывают?

– Рабу лучше оставаться в неведении. Кстати, и для его пользы тоже. В любые конспирологические теории, которые не лишены здравого смысла, подмешивается столько лжи и бреда, что те становятся для раба абсолютно несостоятельными. Нелепыми. Смешными.

– Но есть же и такие, кто способен отделять зерна от плевел.

– Есть, но их число настолько мизерно, что никакой реальной угрозы они собой не представляют. Рабам некогда ломать голову над какими-то теориями заговора.

Им нужно думать о том, как прокормить себя и своих детей, которых они зачинают в нищете. Они же жениться спешат, размножаться, чтобы потом из кредитов и ипотек не вылезать. Ведь их молодой семье надо где-то жить, что-то есть и на чем-то ездить на каторжную работу, на которой они вкалывают с утра до ночи и еще гордятся этим. Какие там могут быть зерна, заговоры и инопланетяне? Да им в гору глянуть некогда.

– Ясно. Выходит, таких баз, как эта, пруд пруди?

– И даже больше. Вот почему ваши революционные порывы были абсолютно бессмысленными.

– Это да, но как вам удалось за одну ночь целую деревню под ноль вычистить? – Прокашлявшись, я сел.

– Элементарно, Ватсон. Добрые инопланетяне пришли на помощь. Они его называют концентратором какой-то там энергии. Понятия не имею, как он работает, но эта самая энергия способна превратить в пыль все, с чем соприкоснется.

– И откуда же на нас свалилось это долговязое счастье?

– В каком смысле?

– Откуда они прилетели? С Марса? С Венеры? А может, с Юпитера?

– Мелко плаваешь. Эти существа не из нашей Солнечной системы. Да и Галактика наша им тоже родиной не является.

– Серьезно, что ли?

– Что такое секстант, знаешь?

По выражению лица Давида я понял, что он знает. Но он решил отмолчаться, и мне пришлось отдуваться самому:

– Давай только без этого, ладно? Лучше вон Хомяку предложи, тот точно не откажется.

Хомяк вытаращился на меня в недоумении.

– Так вот, Никитка, если бы ты не был настолько невежествен, то знал, что секстант – это астрономический инструмент.

– И что?

– А то, что в далеком семнадцатом веке некий астроном Ян Гевелий, о котором ты, конечно же, тоже слышишь впервые, ввел в свой небесный атлас новое созвездие – Секстант. Такое название им было выбрано не случайно. За несколько лет до этого в обсерватории Гевелия случился пожар и его секстант, в коем он души не чаял, сгорел.

– Ага, и в честь его назвал целое созвездие. Все это ясно и очень познавательно, дядя Леша, но, по-моему, ты перебарщиваешь со своими энциклопедическими познаниями.

– Тебе полезно будет.

– Так, значит, они оттуда?

– В Секстанте имеется несколько галактик, но нас интересует только одна. NGC 3115 – так она обозначается. А еще ее называют Веретено. Потому что…

– Да понял я, понял. Из-за того, что она в виде веретена.

– Верно. Она развернута по отношению к Земле ребром, вот и напоминает веретено. На одной из планет в этой галактике обитают наши повелители. Оттуда они к нам и прибыли.

– Это сколько ж им лететь сюда пришлось?

– Расстояние от Земли до Веретена около тридцати двух миллионов световых лет.

– Сколько?

– Как они сумели сюда добраться? – глядя исподлобья, осторожно поинтересовался Давид. – И как успевают мотаться туда-сюда? Или им…

– У них на данный вопрос табу наложено, крысеныш. Так что не знаю. Эх, ладно! – Хлопнув себя ладонями по коленям, Шакалов резко встал. – Ну что, ребятки, пора и честь знать!

– А сюрприз обещанный? – зачем-то промямлил я. Наверное, инстинкт самосохранения сработал. Ощущая нутром, что смерть близка, мне вдруг захотелось ее отсрочить. – Или, может, еще лясы поточим? Не сомневаюсь, что у тебя припасена парочка интересных историй об инопланетянах и галактиках.

– Имейте совесть, я и так вам рассказал немало. А сюрприз будет, не переживай. Он уже несколько часов ждет тебя там, куда вас сейчас отведут. Хоть и нагадили нехило, но все же от прощания с вами на сердце горьковато. Ведь сколько добрых дел вместе переделали, а сколько бы могли еще? Эх, таких толковых ребят мне днем с огнем не сыскать. Но ничего не поделаешь, вы меня знаете: я предательство не прощаю. – Взглянув на Хомяка, он твердо сказал: – Увести.

– Легко! – воскликнул тот.

Подбежав к двери и отворив ее, Хомяк высунул голову в коридор и окрикнул очкарика, а затем он снова примостился на диване.

– Наденьте мешок им на голову! – скомандовал очкарик, заходя в комнату вслед за конвоирами.

– Не надо мешков! – прикрикнул Шакалов. – Пусть парни полюбуются на достопримечательности.


Глава 11 Неравная схватка | Земля – лишь ферма | Глава 13 этаж смерти







Loading...