home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


V

Это называется капитализм

Мы встретились при страннейших обстоятельствах. Я застрял на вечеринке после конференции в каком-то безжизненном пригороде Долины в нескольких часах езды от моего Airbnb и готов был задушить шнурком от его же бейджа следующего парня, который попытается всучить мне свою визитку. Я искал убежища рядом с человеком, который выглядел почти настолько же несчастным. Усталого вида бородатый мужчина в бежевом костюме и клетчатом свитере сидел один за маленьким столиком. Я решил присесть на свободный стул. «Я в отпуске», — прорычал мужчина. Тем не менее он провел на конференции весь день, не пропустив ни одного обсуждения. Он сделал глоток пива медового цвета из большой стеклянной кружки. Его звали Гази Бен Отман. Он рассказал мне, что работает руководителем отдела стратегического планирования 250-миллионного саудовского фонда прямых инвестиций, который финансировал в технологические компании по всему миру, и также возглавляет «соответствующий шариату» фонд для стартапов в Саудовской Аравии, частью которых управляли женщины.

У Гази был целый репертуар пожиманий плечами, каждое из которых обладало тонким оттенком смысла. Каким-то образом по языку его тела я понял, что он смотрит на вещи иначе, чем другие инвесторы, стартаперы и карьеристы, которых я встречал. По его словам, Кремниевая долина была «самой жестокой капиталистической машиной на свете». «Сильные становятся сильнее, слабых раздавливают. Все очень по-дарвиновски», — сказал он.

Превращению Гази в циника Кремниевой долины предшествовало несколько смен карьеры. Инженер по образованию, он переметнулся на финансовую сторону техиндустрии — сперва аналитиком, потом инвестором, пока не стал представителем в Кремниевой долине своих нынешних работодателей из Саудовской Аравии. Гази без преувеличения был старейшиной отрасли, сплошь состоявшей из двадцатилетних. За свою карьеру он был свидетелем и участником не одного экономического цикла бума и спада. Опыт наделил его дальновидностью. Гази казался мне каким-то темным провидцем на отшибе общества, поглощенным видениями, которыми он делился с проходившими мимо незнакомцами вроде меня. Было чрезвычайно приятно провести время с тем, кто подтвердил мое стойкое ощущение неправильности всего происходящего.

Будучи венчурным капиталистом, Гази, может, и выработал желчный взгляд на бизнес вокруг технологий, но его гнев был праведным, поскольку он сам некогда был технарем — и как таковой по-прежнему верил в силу прогресса и инноваций, двух главных столпов Долины. Однако он был не настолько ослеплен верой, чтобы не замечать закономерностей и знаков.

По словам Гази, всякий техбум начинался с одной константы и одной переменной. Постоянным было финансирование, будь то за счет субсидированных государством займов или неискушенных инвесторов. Переменной становилось то, что Кремниевая долина в данный момент пыталась продать. В начале девяностых шел бум компьютерного железа. IBM и Apple нашли способ коммерциализировать финансируемые военными компьютерные исследования, наладив производство персональных настольных компьютеров и периферийных устройств. «В те годы Кремниевая долина была еще маленькой, — сказал Гази. — Она полностью фокусировалась на технологиях, не задумываясь о том, как их продавать». Затем, в конце девяностых, случился еще один коммерческий бум, тоже подпитываемый правительственными исследованиями: интернет. На этот раз кое-что изменилось. В дело вошла Уолл-стрит.

«Ни с того ни с сего Кремниевая долина впервые узнала вкус больших денег», — сказал Гази. Некоторые венчурные фонды вроде Kleiner Perkins и Sequoia выросли крупными и влиятельными — и стали только крупнее и влиятельнее после того, как пузырь лопнул в 2000 году. Обвал рынка убрал конкурентов. Фаза спада в отрасли вытеснила множество людей из бизнеса, однако оставшиеся игроки заполучили еще большую долю. Этот паттерн имел глубокие корни. На самом деле, как показало мое расследование, он восходил к началу начал.

Хваленые родоначальники интернета были кучкой умных интриганов, чьи прегрешения по американскому обычаю простили, как только они разбогатели. Возьмите, к примеру, карьеру Винтона Серфа, разработавшего «пакетные» интернет-протоколы, которыми пользуются до сих пор. В конце 1960-х в магистратуре Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе давний школьный приятель приобщил Серфа к работе над пентагоновским проектом ARPANET — предшественником современного интернета. Серф начал искать деньги в частном секторе еще в 1982 году, когда MCI Communications наняла его, чтобы тот пролоббировал через бывших коллег по госсектору беспрецедентный доступ к интернету, находившемуся в государственном владении, обеспечив компании преимущество перед всеми потенциальными конкурентами. До тех пор интернет был доступен лишь для «академической и исследовательской деятельности». Коммерческое использование было запрещено. Спустя некоторое время военные уступили контроль над интернетом Национальному научному фонду, где глава коммуникационного отдела Стивен Вольф настоял на приватизации. Под руководством Вольфа состоялась тайная сделка по передаче административного управления интернетом корпоративному консорциуму, во главе которого стояли MCI и IBM (где тоже работал Серф). Вручение Вольфом бесценной государственной собственности частным кругам стало его единоличным решением, принятым без обсуждения с кем бы то ни было. Позднее федеральное Управление генерального инспектора заключило, что процесс приватизации на раннем этапе представлял собой явный конфликт интересов, а департамент Вольфа в Национальном научном фонде «не приложил ни единого усилия по участию в конкурентных отношениях». Следователи жаловались, что «нехватка документов» вынудила их «восстанавливать логику этого решения на основе интервью», что предсказуемо вело к «неточностям». Вольф хитроумно оправдывал свой скрытный подход как попытку предотвратить злоупотребление федеральными законами о свободе информации. Вскоре Вольф последовал за Серфом в частный сектор и присоединился к Cisco Systems в Сан-Хосе — компьютерной компании с выручкой в 49 миллиардов долларов, крупнейшему поставщику сетевого оборудования в мире.

Ни одного политика или другое должностное лицо не привлекли к ответственности за это разграбление государственного имущества. Правомерность расследования была поставлена под вопрос администрацией президента Билла Клинтона и вице-президента Эла Гора — двух больших друзей телекоммуникационной отрасли, которые инициировали политическую кампанию по признанию приватизации интернета национальным законом. Находясь еще на государственной службе, Вольф усмехался в ответ на предупреждения, что его решение породит мощнейшее новое сочетание монопольных корпораций. «Могут ли телекоммуникационные компании стать господствующими? Конечно, такой риск имеется, — говорил Вольф. — Но не забывайте: если они используют нелегальные средства увеличения рыночной доли, у нас есть антимонопольное законодательство. Сомневаюсь, что они смогут совершить что-нибудь подозрительное и не поплатиться за это». В Америке? В Кремниевой долине? Да уж, ни за что!

Приватизация под предводительством Клинтона и Гора привела как к пузырю доткомов 1990-х, так и к его последующему краху. И снова имевшие связи инсайдеры вышли из хаоса, заняв положение еще выгоднее. Гази во время бума был инвестиционным аналитиком, но до венчурного инвестора компания, в которой он тогда работал, повысила его лишь после того, как пузырь лопнул. Это означало, что первый свой шанс получить легкие деньги он прозевал. В 2005 году началась еще одна великая инфляция — на этот раз спровоцированная такими социальными медиа, как Facebook. Бум доткомов продлился всего пять лет. Бум социальных медиа — который первое время носил имя Web 2.0 и последовал за крупнейшим первичным размещением акций Google в 2004 году — разрастался уже больше десятилетия к моменту нашей встречи с Гази. Некоторые вещи не изменились с тех пор, как он впервые попал в Долину. Она работала на той же старой смеси субсидированных правительством исследований, дешевой рабочей силы и унаследованных от эпохи Рональда Рейгана методов госрегулирования, позволявших корпорациям переложить все издержки, сопряженные с ведением бизнеса, на плечи потребителей, сотрудников, налогоплательщиков и экосистему.

Но кое-что изменилось, подчеркнул Гази. Кремниевая долина стала более неуравновешенной, беспощадной и жадной до крови девственных предпринимателей. «Машина теперь настолько эффективна, вертится с такой скоростью, что внутри вас либо раздавит, либо подсоединит ко всем шестеренкам сразу», — сказал он. Сложно сказать, предостерегал он меня или обольщал. Так или иначе, я и правда чувствовал то кружение, о котором шла речь. Я постоянно общался с людьми, верившими, что удача может улыбнуться кому угодно и когда угодно, и в то же время был окружен теми, кто, как и я сам, находился в одном шаге от полного провала. Были победители и проигравшие — никого между. Насколько Кремниевая долина Гази была отталкивающей, настолько же и притягательной. Сияющей и стремительной, удачливой и жестокой. Колеса вращались все быстрее, быстрее и быстрее — пока маховик коррупции Кремниевой долины окончательно не сорвало с резьбы. «Звучит так, будто это какой-то Лас-Вегас», — сказал я. «Вегас с подсчетом карт», — поправил он. Но это было не совсем так, ведь подсчет карт давал игроку перевес над игорным домом. Мы же, наоборот, попали в казино, установившее еще более высокое преимущество перед игроками и самолично назначившее членов госкомиссии по азартным играм [55].

Все, что роднило магнатов Кремниевой долины с ушлыми хозяевами казино Лас-Вегаса, обеспечило им гораздо более убедительную видимость законности — что удивительно, учитывая, насколько широко они пытались раздвинуть границы действующего права. Что ни говори, бесстыдство лежало в основе их успеха, было его секретным ингредиентом.

Пример главных победителей подтверждает это. На первом этапе техбума Google начал с того, что «заимствовал» вычислительные ресурсы Стэнфорда — иногда потребляя половину пропускной способности сети университета, аспирантами которого были основатели компании, — чтобы «индексировать» и «кэшировать» (си-речь копировать и вставлять) веб-страницы без спроса и независимо от копирайтов. Эти данные, полученные сомнительным путем, стали основой бизнеса Google по продаже рекламы мутным фирмам, предлагавшим в том числе схемы моментального обогащения и доставку рецептурных лекарств по почте. До своего IPO в 2004 году компания выпустила пакет фондовых опционов для сотрудников на 80 миллионов долларов, нарушив требования Комиссии по ценным бумагам и биржам к регистрации и раскрытию информации, поскольку не оповестила о сделке потенциальных новых инвесторов. Но Google вышел сухим из воды, пообещав в мировом соглашении хорошо себя вести в будущем. Как показало многолетнее расследование Европейской комиссии в 2017 году, компания также подтасовывала результаты своего основного сервиса, поисковика, настаивая при этом, что они алгоритмически чисты и безукоризненны. В конце концов Федеральная торговая комиссия [56] с кряхтением инициировала свое расследование и подготовила детальный отчет о практиках Google. Согласно изданию Register, эксперты ФТК «рекомендовали надзорному органу принять меры. Однако руководство ФТК вместо этого заключило сделку с Google». (По ее условиям Google обязан давать сайтам больше возможностей отказаться от предоставления сервису прав на определенные данные, защищенные авторским правом, но может продолжать наиболее спорную и прибыльную практику рекламирования собственных услуг выше рекламы конкурентов.) По ходу роста Google параллельно становился маленьким — настолько, что в результате уместился в почтовый ящик на Бермудах, куда выводил годовую прибыль в размере 14 миллиардов долларов через сложную сеть фиктивных трансатлантических компаний, тем самым ежегодно уклоняясь от уплаты двух миллиардов долларов налогов. «Это называется капитализм», — заявил председатель совета директоров Эрик Шмидт, когда его спросили об этой схеме. Google установил высокую планку нарушения правил, которую изо всех сил старался превзойти его кузен по Web 2.0 стоимостью 275 миллиардов долларов — Facebook. Марк Цукерберг, вероятно, совершил многочисленные правонарушения, подпадающие под антихакерское законодательство, в первые же дни существования компании. По данным Harvard Crimson, он украл фотографии студентов из компьютерной сети Гарварда, взломал электронные ящики и развалил стартап конкурентов. По мере того как Facebook собирал данные о миллионах, а затем и миллиардах людей, он «монетизировал» информацию самыми неблаговидными способами. Например, в 2015 году начал продавать сведения о пользователях банкам и страховым компаниям, которые могут использовать их, в частности, в качестве основания для отказа в оказании услуг бедным, меньшинствам и людям с ограниченными возможностями. Потом Facebook проигнорировал федеральные законы, требовавшие «информированного добровольного согласия» на участие в его тайных экспериментах над поведением пользователей. Единственная причина, почему об этом стало известно, заключалась в том, что результаты были опубликованы в научном журнале. Бьюсь об заклад, больше они такой ошибки не допустят!

По сообщениям прессы и автора книги «Миллиарды черного рынка» Хиты Прабхакар, «магазин всего на свете» Amazon с оборотом в 259 миллиардов долларов мог наживаться на продаже неизвестного количества товаров серого и вторичного рынка — предположительно краденых либо контрафактных. Кроме того, Amazon обвиняли в нарушении трудовых прав. Положение наемных офисных сотрудников было немногим лучше, чем у внештатных складских рабочих, трудившихся сверхурочно в столь невыносимых условиях, что, как печально известно, компания наняла частную скорую помощь, неотложки которой дежурили у одного из складов в ожидании следующей партии работяг, грохнувшихся в обморок от теплового истощения. В Германии Amazon взял на работу угрожающего вида молодчиков в черной форме из охранного агентства, связанного с неонацистами, чтобы эти современные пинкертоны [57] надзирали за работниками складов. А вплоть до весны 2017 года основатель магазина Джефф Безос отказывался взимать многомиллионные налоги с продаж во множестве налоговых юрисдикций, тем самым лишая федеральные и местные органы власти средств к существованию, зато выделяя дополнительные средства на подавление конкуренции.

Паттерн повторяли такие сайты, как eBay, этот рай для прохиндеев; Craigslist, зарабатывавший продвижением проституции и дискриминационных объявлений об аренде (хоть суд и постановил, что сервис не несет за них ответственности), и PayPal, который сотрудничал с офшорными операторами игорного бизнеса, сопротивлялся контролю со стороны банковских регуляторов и неоднократно выплачивал штрафы в рамках досудебного урегулирования обвинений в отмывании денег. Netflix, получив, подобно большинству крупных корпораций в наши дни, антимонопольную жалобу, добился ее отклонения — как и жалобы на нарушение Закона об американцах-инвалидах. (Апелляционный суд вынес решение, что Netflix не обязан ему следовать [58].) Соцсеть LinkedIn (поставившая исторический рекорд продаж, будучи купленной за 26 миллиардов Microsoft в 2016 году) провела возмутительную спам-кампанию, которая сыграла решающую роль в ее росте, уладив коллективный иск пользователей 13-миллионной компенсацией. TripAdvisor подвергся официальным санкциям в Великобритании за вводящую в заблуждение рекламу и урегулировал претензию к трудоустройству сотрудников независимыми подрядчиками. Groupon то и дело улаживал споры о защите прав потребителей.

Эта традиция беззакония передалась и второй волне постмиллениальных единорогов, в середине нулевых получивших неудержимый импульс к росту. Запущенный в 2010 году сервис такси без лицензии, Uber, раз и навсегда доказал, что несколько человек действительно могут изменить мир, используя лишь свои влиятельные связи, миллиардный капитал и готовность попрать такие многолетние нормы, как почти всеобщее требование к таксомоторным паркам оформлять разрешение на перевозки и страховку, а также сертифицировать водителей в целях общественной безопасности.

На заре своего существования компания называлась Uber-Cab, позиционируя себя как службу «одного клика» по найму «профессиональных лицензированных водителей» — сомнительное утверждение, учитывая, что даже компания не имела лицензии и нанимала всех, у кого была машина. Оформляя водителей как «независимых подрядчиков», а не наемных сотрудников, компания скинула с себя бремя минимального размера оплаты труда, налогов с зарплаты, медстраховки и иных обязательств. Этот дерзкий стартап поднял 50 миллионов долларов за несколько ранних раундов инвестиций, а после оказывал давление на регулирующие органы и чиновников до тех пор, пока сервис не признали легальным. Когда их стратегия «сначала нарушай законы, потом покупай влияние» оправдала себя, следующий инвестиционный раунд принес Uber ни много ни мало 258 миллионов от Google, которому требовалось «подорвать» дорожные правила, чтобы внедрить свои беспилотные автомобили. Этот неожиданный вал денег подстегнул глобальную экспансию Uber. Сооснователь и СЕО компании Трэвис Каланик — большой фанат писательницы Айн Рэнд, своим поведением порой будто имитировавший бесконечно эгоистичных (анти)героев Рэнд.

Где бы Uber ни запускался, он подавлял сопротивление, пытаясь снискать расположение местных политиков. Обычно это работало. В Портленде, штат Орегон, Uber нанял местного влиятельного политконсультанта, который руководил предвыборной кампанией мэра, лидера городского совета и других ключевых политиков штата. После того как член совета и мэр втайне встретились с представителями Uber дома у политконсультанта — в нарушение местных законов о лоббизме, — город, вот те раз, пошел Uber навстречу. В это самое время Uber вовсю дурил надзорные органы Портленда с помощью специальной программы Greyball, позволявшей выявлять и избегать автоинспекторов, когда те пытались проверить машину Uber. Схожие интриги Uber вел по всей стране и миру. Чтобы ускорить свою глобальную экспансию, Uber нанял Дэвида Плуффа, который провел избирательную кампанию Барака Обамы в 2008 году и возглавил в Белом доме отдел по связям с общественностью. Спустя год Плуфф вошел в совет директоров Uber, а его место в администрации президента заняла Рэйчел Ветстоун, которая на протяжении многих лет работала пиар-директором Google, была влиятельной фигурой британской Консервативной партии и близким другом экс-премьера Дэвида Кэмерона. Случайно или нет, Великобритания стала одной из первых стран после США, где легализовали Uber.

Объединение с лоббистской индустрией было лишь одним из аспектов стратегии роста Uber. Они также не брезговали такими махинациями, как скрытая слежка за неугодными журналистами и поиск компромата на известных критиков сервиса и членов их семей. Компания нарушала так много законов по всему миру, что кто-то даже завел страницу с пополняющимся списком нарушений в Википедии.

Uber было насрать на закон. Это и привело их к успеху.

При слове «киберпреступление» многие представляют мошенничество с кредитками, кражу персональных данных и перепродажу краденых или контрафактных товаров. Все это и правда многомиллиардный глобализированный бизнес. Но самые крупные барыши темные онлайн-делишки приносят тем, кто может скрыть или опровергнуть нелегальность своего бизнеса, сделав его «легальным». Компании добиваются этого несколькими способами, испытанными временем.

Первый и главный — вырасти амбициозному стартапу очень быстро и очень большим. Нет лучшей защиты от критики в юридической плоскости и проверок надзорных органов, чем огромный счет в банке. Как показал Uber, политиков можно использовать, чтобы минимизировать любые последствия былых прегрешений. Второй путь к законности — это работать в наиболее сложных и туманных отраслях права, которые не вызовут пристального внимания со стороны властей и регулирующих органов. Стартапы не должны скупиться на юристов! Третий способ поддерживать видимость легальности — сосредоточиться на законах, исполнение которых по той или иной причине затруднено, — например, принадлежащих враждебному иностранному государству. Такова была задумка ZunZuneo — уже не существующего сервиса наподобие Twitter, тайно нанятого в 2010 году Агентством США по международному развитию для подрывной деятельности против правительства Кастро на Кубе. Как сообщило Associated Press в своем расследовании о ZunZuneo в 2014 году, финансируемые янки основатели управляли сервисом через компании-пустышки в Испании, Великобритании и на Каймановых островах. Это позволило им обезопасить себя как от кубинских властей, так и от европейских интернет-регуляторов.

Одним из первых, кто публично признал потенциал интернета в качестве средства обхода государственного регулирования для компаний, был профессор права Майкл Фрумкин, представивший доклад на эту тему на симпозиуме в Гарварде в 1996 году. Фрумкин писал, что «мультинациональный характер интернета делает возможным участие пользователей в регулятивном арбитраже». Этот звонкий термин обозначает практику зарабатывания денег в интернете такой деятельностью, которая считалась бы незаконной, осуществляй вы ее вне интернета. Венчурный капиталист Марк Андриссен, который сколотил состояние в начале девяностых, будучи сооснователем некогда ведущего браузера Netscape, в интервью Bloomberg News в 2014 году назвал регулятивный арбитраж краеугольным камнем стратегии его инвестиционной фирмы Andreessen Horowitz. Андриссен был в восторге от того, что техстартапы способны «переизобрести заново всю систему» финансов и торговли. «На мой взгляд, все дело в разделении [59] банковских услуг», — сказал он.

Возможности регулятивного арбитража встречаются на каждом шагу. Если регуляторы будут регулировать работу банков, появятся небанковские учреждения, занимающиеся тем, чем банки уже не могут. Банковское регулирование часто дает обратный эффект, что в последнее время ведет к разделению потребительского кредитования.

Что такое «разделение»? Модное словечко означало лишь то, что регулируемую услугу традиционного банка, например кредитование физлиц наличными, предлагали через интернет, где надзорные органы зачастую были плохо подготовлены к обеспечению контроля, а правовой прецедент не имел силы. Стартапы могут предлагать обманчиво низкие цены потребителям и более высокую прибыль инвесторам ровно потому, что пренебрегают правилами, которым следуют их офлайновые конкуренты, — правилами, созданными для защиты как инвесторов, так и потребителей. До наступления компьютерной эры «раздельные» займы имели много названий: ростовщичество, манипулирование ценами, вымогательство. Но старомодные ростовщики из плоти и крови не имели таких преимуществ, как обильное венчурное финансирование и броские доменные имена. Все это новое было хорошо забытым старым, и покуда Уолл-стрит пользуется дурной славой, сфокусированные на технологиях венчурные фирмы могут выдавать равноправные займы и микрокредиты с возмутительной комиссией и процентной ставкой за гуманную альтернативу традиционным банкам. Единственной инновацией, которую изобрели эти стартапы, был новый захватывающий способ быть обведенным вокруг пальца.

Бешено успешные ковбои техимперии подают очевидный пример предприимчивым предпринимателям. Сайты наподобие Hacker News и Product Hunt, где недавно запущенные стартапы ищут паблисити и инвестиций, полны едва замаскированных попыток разбогатеть на «регулятивном арбитраже». Даже быстрого поиска в интернете хватило, чтобы найти десятки стартапов, основатели которых были осведомлены или предупреждены, что они могут нарушать закон. Bitcoin Fax предлагал «посылать факсы в любую точку планеты без регистрации», принимая оплату в биткойнах. Один обозреватель сразу определил наиболее вероятную клиентскую базу сервиса: те, кто связывается по поводу «в высшей степени противозаконных» сделок, касающихся наркотиков или детской порнографии, в глубокой сети, где когда-то процветала Silk Road. Еще один стартап, Burner, предоставлял неограниченное количество временных телефонных номеров. По словам обозревателя Hacker News, назвать так сервис [60] — все равно что «ходить с трехметровым транспарантом „Минюст, поймай меня!“» (позже компания дополнила пользовательское соглашение, уточнив, что будет удовлетворять запросы правоохранительных органов об информации и сохранять с этой целью записи телефонных разговоров и переписку пользователей). Такие стартапы, как Fleetzen, Ghostruck и Wagon, запустили свои «грузовые Uber», позволяющие нанять незастрахованных и непрофессиональных дальнобойщиков. «Размеры груза, ущерб, убытки, травмы. Все это очень быстро станет проблемой», — отозвался о Fleetzen один пользователь. «Именно это и дает им такую прекрасную возможность», — ответил другой. Uber, само собой, тоже планирует освоить грузоперевозки.

Бытует мнение, что противозаконные заговоры лучше всего проводить тайно. Но начавшийся в 2005 году техбум все изменил. Стартаперы в деталях обрисовывают свои схемы инвесторам, торопящимся поучаствовать в следующем ограблении века. Если основатели влипнут в неприятности, у инвесторов найдется достаточно денег, ноу-хау и связей, чтобы схлестнуться с законом и одержать верх. Это идеальное преступление — когда оно увенчивается успехом.

В 2015 году создатель стартапа Zenefits Паркер Конрад в презентации для инвесторов в духе шоу Shark Tank [61] решительно пообещал «доставить хлопот двум крупнейшим индустриям» — страхованию и кадровым службам. «Если ты страховой брокер, — заявил Конрад, — мы выпьем твой милкшейк». Эту фразу произнес в фильме «Нефть» безжалостный нефтяник (которого сыграл Дэниел Дэй-Льюис), прежде чем убить делового конкурента. Инвесторам приглянулся этот образ. Как заметил Конрад, для страховых брокеров, помогавших компаниям выбирать страховые полисы сотрудникам, было совершенно незаконно давать «ретроскидки» за счет «крайне щедрых» комиссионных вознаграждений. (Он не пояснял, почему незаконно: брокеры, получающие откаты от страховых компаний, имеют все причины навязывать клиентам худшие условия страхования, в конечном счете оболванивая всех, кто платит страховые взносы.) Тем не менее Zenefits нашли лазейку. С точки зрения Конрада, для брокера — которым являлся Zenefits — было не так уж незаконно предоставлять клиентам бесплатный софт и сервис — чем занимался Zenefits, — в то же время получая от страховщиков вознаграждения, которые в ином случае считались бы противозаконными. Раз клиенты не платили Zenefits за оказание брокерских услуг, вознаграждение было кошерным… По крайней мере, так считал Конрад. В большинстве штатов органы страхового надзора не заметили вопиющей попытки обойти закон о защите прав потребителей. Но не в штате Юта. Местный регулятор обвинил компанию в нарушении страхового законодательства и был готов запретить ей вести бизнес.

«Я чувствовал себя так, будто получил под дых, — вспоминал Конрад в интервью. — Это госагентство взялось, значит, невесть откуда и запрещает нам, понимаешь ли, работать». Очевидно, Конраду изрядно обломали весь кайф. «Стартап тогда был еще маленьким, и, знаете, не было похоже, что мы занимаемся чем-то плохим или незаконным, поэтому было особенно обидно, — сказал он. — Я смекнул такой: „Упс, у нас большие проблемы*1». Не облегчало ситуацию и то, что о своей задумке он объявил со сцены самой престижной выставки стартапов в мире — TechCrunchDisrupt.

Но где деньги, там и надежда. Натасканный инвесторами, вложившими в стартап 84 миллиона долларов, Zenefits бросил вызов властям Юты. Компания организовала петицию и привлекла особое внимание к своему делу. Затем наняла «кое-каких парней» в Юте, как выразился Конрад, «типа помочь на местах и представить нас законодателям для переговоров». Среди этих парней было как минимум пять лоббистов, включая бывшего заместителя мэра округа Солт-Лейк («конфидент многих законодателей»), экс-руководителя крупнейшего фандрайзингового политического комитета штата и бывшего исполнительного директора Республиканской партии в Юте.

Успешно одолев назойливых регуляторов Юты, Zenefits, в 2015 году оцененный в 4,5 миллиарда, присоединился к стае единорогов. Говорят, менеджмент спустил большую часть этих денег на мотивационные вакханалии, которые были чересчур даже по меркам Кремниевой долины (пока компания не уволила почти половину сотрудников, они якобы разбрасывали в офисе окурки и использованные презервативы). Конрад ушел с поста СЕО в 2016 году, когда надзорные органы других штатов тоже поддали жару. По словам его преемника Дэвида Сакса, «внутреннее расследование выявило незначительные недочеты» в том, как компания вела бизнес, — хотя, ясное дело, именно госрегуляторы первыми обратили внимание на эти преступные «недочеты». Сакс объявил о ребрендинге Zenefits в соответствии с комплаенс-контролем [62]: на основе своего опыта компания поможет клиентам избегать проблем с регуляторами, расточительства, мошенничества и злоупотреблений. Учитывая все произошедшее, новая концепция бренда звучала как чистая ирония.

Изучая примеры всех этих успешных технологических компаний, я стал лучше различать будничную работу стартаперов и венчурных капиталистов, очищенную от всего их жаргона и эвфемизмов: предприниматели придумывали новые способы нарушить закон, а инвесторы определяли и финансировали наиболее многообещающие схемы. Это и было главной тайной торговцев лопатами Кремниевой долины.

Подобно рудоносной жиле, законодательные лазейки истощались, в чем я к тому моменту уже убедился на конвенте Collaborate, который организаторы называли шансом для представителей стартапов «завести ценные новые знакомства» с представителями правительства — и наоборот. Я пришел на обсуждение грантовой программы «Инновационные исследования малого бизнеса» (ИИМБ), учрежденной в 1982 году Конгрессом США якобы для поддержки новейших научно-технических разработок малого бизнеса — хотя зачастую претендентам приходилось сотрудничать с такими крупными подрядчиками, как Lockheed или Booz Allen Hamilton. Эта инициатива выросла в государственный венчурный фонд размером 2,5 миллиарда, из которых примерно половину выделяло Министерство обороны на стартапы, казавшиеся инвесторам из частного сектора «слишком рискованными». В последние годы военные гранты обеспечили невероятные технические прорывы — например, «Энергетически автономного тактического робота» (EATR), ни на что не похожую боевую машину. По словам создателей, робот заряжал свои батареи, добывая энергию из «биомассы» и «других источников органического происхождения», то есть растений, а если боевое задание потребует, то и людей. Отсюда и название [63]. Представитель фонда упомянул еще несколько историй успеха, в том числе 10-миллиардную фармацевтическую компанию Biogen и iRobot, производителя пылесоса Roomba.

Посвященное тонкостям получения гранта ИИМБ мероприятие вел компанейский мужчина с кричащими золотыми часами, построивший всю свою карьеру на манипулировании системой. Его звали Эрик Адольф, он был главой компании Government Proposal Solutions. Однажды, будучи «совсем на мели», он получил грант с первой попытки. «Я ничего не знал, — вспоминал он. — В полном отчаянии подал заявку и выиграл». Заручившись в партнерстве с компанией GRiD Computers финансированием NASA, он помог разработать один из первых планшетных компьютеров с тачскрином. За этим грантом последовал следующий, за вторым — третий. Когда Конгресс увеличил бюджет фонда, Адольф сорвал куш. «Моя компания выросла с нуля до ста миллионов, — сказал он. — Мы с моим техдиром даже делали ставки, кому больше грантов достанется. Такой вот я больной парень был». Теперь же он решил поделиться знаниями.

Стратегия Адольфа начиналась с того, чтобы расставить все точки над / и перечеркнуть каждую Г. «Соответствует ли ваш проект требованиям, решают машины, — пояснил он. — Пропустили страницу, не последовали какой-то инструкции — пиши пропало». Он попытался проникнуть в головы распределявших средства бюрократов, как попугай воспроизводя все, что они требовали. Когда чиновники ставили новое условие, которое он, казалось, не выполнял, Адольф находил обходной путь. «Я выучил правила игры, — сказал он. — Каждый раз, когда я подавал заявку, у меня в команде был доктор наук. Они говорили: „Раз с ним работает такой ученый, значит, у него все схвачено"». Обычно этот «член команды» был каким-нибудь случайным знакомым с докторской степенью, которого Адольф угостил пончиками. Все рассмеялись. «Теперь они проводят аудиты, — мрачно заметил он, — не то что прежде». Увы и ах. Впоследствии я встретил венчурного капиталиста, подтвердившего, что конкретно эта кормушка уже давно опустела. «Для ряда компаний ИИМБ стал постоянной бизнес-моделью, — сказал инвестор, — но власти в конце концов это раскрыли». Понятно, почему Адольф занялся продажей своих секретов, — они устарели!

На каждом шагу мои разыскания и опыт подтверждали циничные выводы, которыми Гази делился со мной за пивом. Тем не менее мне предстояло еще многое узнать.

Пока Гази говорил, мое пиво стало теплым. Важно понимать еще одну вещь, подчеркнул он: «Инвесторы — это стадо баранов».

«Баранов?» — переспросил я.

Гази поинтересовался, застал ли я дискуссию венчурных капиталистов на конференции, где мы находились. Я застал. Это был необычайно унылый конкурс питчей, в котором участвовали три стартапа и вдвое больше инвесторов. «Модератор спросил: „Инвестировать будете?" Одна венчурная капиталистка говорит: „Подожду, пока кто-нибудь еще решит". Она не хотела первой делать ставку», — сказал Гази.

Даже с небольшой армией высокообразованных аналитиков, объяснил Гази, большинству венчурных фондов все равно не хватало квалификации, чтобы оценивать технические достоинства всех разнообразных стартапов, рыскавших в поисках денег по Кремниевой долине. Достаточно хотя бы раз попасть в яблочко — один-единственный раз прокатиться верхом на единороге, — чтобы прослыть инвестором. Но когда на кону миллиарды долларов, карьера может пойти прахом так же быстро, как взлететь. Это способствовало формированию у венчурных капиталистов мотовского «менталитета-косячь-быстрее», который, в свою очередь, склонял их к скоропалительным решениям, основанным на стереотипах и поверхностной информации из PowerPoint. По тем же причинам они полагались преимущественно только на те идеи и модели, которые им уже знакомы. «Когда я работал в венчурной компании, мы обсуждали около четырехсот сделок в год. Как минимум одна в день, то есть обсуждаете вы пару-тройку слайдов, не больше», — пояснил Гази. Вот еще одно объяснение, почему столько стартапов походили друг на друга в своей посредственности: поддержку инвесторов они завоевали не инновационными продуктами, предложившими бы новые и лучшие способы решения каких-либо проблем, а однотипными мишурными презентациями, призванными впечатлить баранов с МВА [64].

Я отказывался верить, что подлинные достоинства компании или продукта — такие факторы, как его дизайн, программирование или инженерия, — никогда не принимали в расчет.

«Хотите сказать, программная инженерия вообще не играет роли?» — спросил я.

Гази покачал головой. То же самое касалось даже выручки и клиентов. Технологические инновации как таковые были последним, что имело значение в Кремниевой долине. Первое и самое главное место занимал маркетинг. Фактическая продукция техиндустрии — компьютеры и ПО — была менее важна, чем техники, к которым прибегали для продажи этой продукции и акций ее производителей. Портфели венчурных фирм в основном состояли из тупиковых компаний, возведенных на бахвальстве. Эти компании чуждались подлинных инноваций, потому что поступательное развитие технологий — не такой надежный источник прибыли, как, скажем, поиск все более искусных способов грабить людей или эксплуатация законодательных лазеек. Львиной части обеспеченных венчурным капиталом стартапов было суждено быстро сгореть — или в лучшем случае медленно тлеть несколько лет, принося скромный 1 % годового дохода. Это не всегда проблема — по крайней мере, с точки зрения инвестора. По словам Гази, 60 % доходов венчурного фонда обычно приносят 10 % инвестиций, «а все остальное — просто дерьмо». То есть в конечном счете финансисты имели практически гарантированную прибыль. В отличие от предпринимателей, которые практически наверняка были обречены, даже если были обеспечены венчурным капиталом. Согласно исследованию Гарвардской школы бизнеса 2012 года, проведенному среди двух тысяч компаний, получавших венчурное финансирование, более 95 % потерпели неудачу. «О провалах особо не распространяются», — сказал Гази.

Он был прав. Технари говорили о былых провалах лишь в качестве необходимой прелюдии к текущим успехам. Но большая часть неудач оказывалась фатальными, и оправиться от них стартаперам было не так-то уж просто. Я подумал о цифрах из гарвардского исследования. Если 95 % стартапов потерпели крах, значит, 5 % привлекли все внимание как внутри отрасли, так и за ее пределами. Это означало, что медийный образ Кремниевой долины имел мало общего с реальностью. Я жил реальной жизнью. И в реальности практически все кругом были такими же лузерами, как я, изо всех сил пытавшимися проложить себе дорогу.

Мы были наживкой. Кормовой базой. Лохами. Гази испытывал жалость к «только понаехавшим» предпринимателям, которые не имели элитных связей, зато все еще велись на хайп вокруг меритократии, уникальных возможностей, сотрудничества и гиковского духа товарищества. Один-единственный фактор, был убежден Гази, определял, кому перепадет шанс присоединиться к 5 % победителей: «Все дело в знакомствах. Поступил в Стэнфорд — и даже если идея у тебя паршивая, ее все равно профинансируют».

Одна компания, которую Wall Street Journal провозгласила «воплощением стартапа, работающего на стэнфордском топливе», впитала в себя до последней капли всю бутафорию меритократизма Кремниевой долины, от своих сказочных истоков до бесславного крушения. Она называлась Clinkle и привлекла инвесторов еще до того, как определилась со своим продуктом. По словам основателя Лукаса Дюплана, Clinkle была «движением, толкающим человечество вперед», но в остальном никто до конца не понимал, что это за компания. Дюплан был девятнадцатилетним студентом факультета компьютерных наук Стэнфорда и невыносимым пижоном. Впрочем, нет нужды останавливаться на его недостатках — важно, что его научным руководителем был президент Стэнфорда и член совета директоров Google Джон Хеннесси. Вместе с Хеннесси покорение Дюпланом частного сектора поддержали еще несколько профессоров, всячески поощрявших то, что Wall Street Journal назвала «одним из крупнейших исходов» в истории факультета. Более дюжины студентов бросили университет ради работы на Дюплана. На вложенные его родителями и венчурной фирмой Highland Capital деньги он арендовал дом, который служил одновременно штаб-квартирой и общежитием Clinkle.

Благодаря престижу и власти стоявшего за ним руководства Стэнфорда (а также по-прежнему без внятного бизнес-плана) Clinkle подняла 25 миллионов стартового капитала для разработки некоего приложения где-то «в сфере мобильных платежей». Предсказуемое разбазаривание этой впечатляющей суммы было запечатлено с должным скептицизмом и ехидством в блоге Valleywag издания Gawker и других медиа, хотя множество подхалимов бросились на защиту Clinkle. Отчаявшиеся сотрудники начали увольняться еще до того, как всплыли фотографии Дюплана, позирующего, как рэпер Пи Дидди, с пачками банкнот в руках. Последовали массовые увольнения. Паникующие инвесторы наняли несколько опытных менеджеров подряд, чтобы стартап находился «под присмотром взрослых», — один из них уволился в первые же сутки. Нарушив все сроки и значительно превысив бюджет, Clinkle наконец запустила систему электронных платежей, позже сделав крен в сторону цифровой версии старой доброй лотереи. Clinkle стала притчей во языцех, а Дюплан — парией. Однако кто действительно виноват, так это ряд сотрудников администрации Стэнфорда и инвесторы-бараны Долины. Мне кажется, именно эти люди норовили воспользоваться бьющей через край энергией относительно наивных, оплачивающих учебу детей, чтобы по-быстрому срубить бабла на бессмысленных, неосуществимых и во всех остальных отношениях сомнительных инвестиционных схемах. Бросившие университет предприниматели были просто нетерпеливыми лопухами, которые, стоило им дать лопаты, тут же вырыли себе могилы.

Стэнфорд породил еще один печально известный пример кумовства Кремниевой долины: сверхраскрученный медицинский стартап Theranos, впаривавший нечто, что он называл чудесной недорогостоящей технологией анализа крови. Бросившая Стэнфорд основательница Элизабет Холмс умела пустить пыль в глаза. За черные водолазки, которые она носила, ее неизбежно сравнивали со Стивом Джобсом. Будучи еще одним образцово-показательным вундеркиндом, Холмс, заманив в свой совет директоров людей уровня Генри Киссинджера, стала самой молодой миллиардершей в мире. В отличие от Clinkle, Theranos получил одинаково раболепную прессу, включая шаблонный биографический очерк в New Yorker от Кена Аулетты, воспевавшего спартанскую решимость предпринимательницы построить «мир, в котором никому не придется говорить „прощай" раньше срока». Восхождение Theranos и Холмс было устлано неувядающими лаврами и розами до тех пор, пока серия журналистских расследований — вновь в Wall Street Journal — не раскрыла, что продукт компании, устройство для анализа крови, абсолютно ни на что не годен, а госрегуляторы грозятся запретить Холмс вести медицинский бизнес. Тем не менее в конечном счете федералы махнули рукой на Theranos, взяв с них обещание не заниматься лабораторными исследованиями по меньшей мере два года. От исков акционеров стартап отбился, согласившись выплатить компенсацию акциями самой Холмс, — по сути, увеличив долю их доходов от мошенничества. По логике капитала, даже такую опальную компанию, как Theranos, все еще можно преподнести в качестве истории успеха. Один мой товарищ, который однажды оценивал инвестиции в техкомпании для крупного пенсионного фонда, объяснил мне ход мыслей своих работодателей. По его словам, никому не было дела до того, работает ли новая технология на самом деле. Важно, чтобы другие инвесторы думали, что она будет работать. Если они так думали, их доверие приводило к росту стоимости компании независимо от ее реальных заслуг. «Продается все», — подытожил мой друг. Мастерство заключалось в понимании, когда именно покупать акции, а когда продавать. Вот почему инсайдерская информация незаменима.

То, что описывал Гази, было системой патронажа с неформальной и постоянно меняющейся, но все же неизбежной иерархией. Это, естественно, противоречило внешнему имиджу Кремниевой долины как коллаборативной меритократии гиков, чьи высокие идеалы и умственная дисциплина ставили их выше мелочного междоусобного политиканства. Система патронажа обеспечивала инсайдерам относительную защиту от таких внешних угроз, как недовольство миноритарных акционеров и проверки регуляторов. Система не выбирает победителей — она их порождает. «Так Sequoia и Андриссену достается хит за хитом. Они узнают лучшие идеи первыми, а остальные довольствуются объедками», — сказал Гази.

Он замолчал и сделал из кружки большой глоток. Гази хотел, чтобы я понял: техиндустрия не страдает от циклов бума и спада — она от них зависит. Внешний мир судил о Кремниевой долине по богатству победителей, восхищаясь их чудесными триумфами. Однако система, и Гази видел это как никто другой, не функционировала бы без гораздо большего числа проигравших. Это не такое уж откровение для любого сведущего в теории или практике капитализма, но в здешних условиях его взгляды были не только глубокими, но и еретическими. Риторика и мотивационный дух Кремниевой долины рождались из взаимовыгодных распаляющих фантазий идеологов свободного рынка, хоть они и рядились в одежды показного альтруизма и прогресса. Заявить, подобно Гази, что на всех кусков экономического пирога не хватит, означало пошатнуть все предприятие Кремниевой долины, которое многих обогатило, а еще большее количество людей заставило верить, что их обогатит тоже.

Но Гази чувствовал: грядут перемены. Спекулянты начинали нервничать. Легкие деньги для стартапов иссякли. Только самые хладнокровные и одержимые — а также имевшие лучшие связи — знают, что грядет. Несмотря на это, множество коллег и друзей Гази до сих пор заливали шары Kool-Aid [65]. Один из них недавно поделился проведенным его фирмой анализом ситуации: «Мы не считаем, что этот пузырь когда-либо лопнет». На что Гази отрезал: «Не заливай, он лопнет по определению». Все что угодно — от сокращения федерального бюджета до кризиса студенческих кредитов — могло спровоцировать следующий экономический крах. Независимо от конкретных обстоятельств, подчеркнул Гази, последствия будут знакомы всем: массовые увольнения, сопровождаемые сухими оповещениями клиентов о приостановке обслуживания и выкупами акций компании по дешевке, лишь бы сохранить лицо учредителям и инвесторам. «Я это уже трижды наблюдал. Люди буквально пакуют вещи и сваливают», — вспомнил он. К концу 2015 года всего несколько стартапов рвались разместить акции на фондовой бирже, тогда как самые сообразительные единороги хранили наличные, по выражению Гази, у себя под подушкой вместо того, чтобы спускать их на алкокруизы и рекламные кампании.

«Всякий раз, когда кто-нибудь тебе говорит: „Нет-нет, все в порядке, ничего не рухнет“, — вот тогда-то и жди беды», — предостерег Гази.

Его мрачное пророчество заставило меня почувствовать себя одновременно отмщенным и обеспокоенным. Отмщенным, поскольку Кремниевая долина, как я и подозревал, оказалась одной большой аферой сверху донизу. А обеспокоенным, поскольку чувствовал, что явился слишком поздно. Тем не менее ситуация была еще не самой безнадежной, моя судьба еще не решена: ведь я по-прежнему отличался непревзойденным сочетанием отваги янки, провинциальной закалки и серотониновой уверенности.


IV Крэк для детей | Живи, вкалывай, сдохни. Репортаж с темной стороны Кремниевой долины | VI Косячь лучше!







Loading...