home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


VIII

Вперед, робопехота!

Если и существует одно-единственное слово, суммирующее все мечты и желания восходящей элиты, так это сингулярность — одновременно предсказание, программа и свод доктрин. Как предсказание сингулярность описывает тот лучезарный момент, когда возможности технологий преодолеют рамки физики и сознания, как мы их мыслим сегодня. Технологический прогресс внутри военных лабораторий, частных исследовательских центров и хакерских домов будет ускоряться до тех пор, пока чистая энергия инноваций не высечет долгожданную искру — и в ту же секунду человечество физически и метафизически сольется с компьютерами воедино. Как только исчезнут различия между человеком и машиной, материя пробудится и наступит новая эра — эра бестелесного коллективного разума, что был некогда Homo sapiens, а теперь объединит всю Вселенную в вечном экстазе. Во всяком случае, на бумаге так оно все и выглядит. Сингулярность стала одной из самых популярных тем трансгуманизма — эклектичного набора теорий, согласно которым человеческий вид, конвертируя мощности мозга во все более совершенные формы технологий, однажды вырвет контроль над собственной эволюцией у природы и просто решит, как ему дальше быть и взаимодействовать со Вселенной. В отличие от трансгуманистических фракций, одержимых биологией и генетикой, сингулярность считает компьютеры — в особенности создание передового искусственного интеллекта — катализатором якобы неизбежной и преднамеренной трансформации человеческого вида.

Теснее всего с этой концепцией связан писатель, изобретатель и техуправленец Рэй Курцвейл. Сегодня он известен преимущественно как проповедник оторванных от жизни идей (и сингулярность — только одна из них), но его ранние высказывания на этом фоне кажутся верхом осмотрительности. В своей речи на конференции 1984 года он сетовал на чрезмерно оптимистичные прогнозы теоретиков ИИ, которые то и дело твердили, что святая святых их отрасли, «универсальный искусственный интеллект» — компьютерный разум, эквивалентный человеческому по возможностям, если не по устройству, — был вопросом ближайшего десятилетия или двух, снова и снова садясь в лужу. Их романтизм, по его словам, привел к «кризису доверия», преследовавшему теперь все поле исследований ИИ. В 1990 году MIT Press издало первую книгу Курцвейла «Эпоха мыслящих машин», содержащую прогнозы двадцати экспертов. Сам автор, демонстрируя прежнюю сдержанность, ограничился экстраполяциями, основанными на уже разрабатываемых технологиях — например, портативных беспроводных компьютерах. Но на заре нового тысячелетия Курцвейл переосмыслил себя как технопрорицателя. С выходом в 1999 году сиквела «Эпоха духовных машин» он стал ведущим поставщиком технологического романтизма, который когда-то ругал. Он верно предсказал, что в 2009 году «будут пользоваться в основном портативными компьютерами, значительно более легкими и тонкими». Провидческий дар не так впечатлял, если вы знали (как знал Курцвейл), что исследования и разработки в этой области на момент написания книги шли полным ходом. Его более основательные прогнозы на 2019 год не оправдались: «Стремительный экономический рост и процветание [s/c] продолжатся». К 2099 году, полагал футуролог, «основанные на программном коде люди», оставив докибернетических предков далеко позади, будут принимать разные ипостаси по собственному желанию — этакие виртуальные боги. После книги «Сингулярность уже близко» 2005 года на Курцвейла снизошла наконец слава главного гуру эзотерического техномистицизма. Никто отныне не смел сказать, что разработка ИИ зашла в тупик. Совсем скоро, предвещал Курцвейл, компьютеры будут мыслить как люди. Более того, после Сингулярности не останется никаких различий между человеком и машиной, между физической и виртуальной реальностью… В конечном итоге вся Вселенная впитает наш разум. Такова ее судьба.

Что стряслось с прежним, осмотрительным Курцвейлом? Циники решили, что он снизошел до гипербол ради новостных заголовков и хороших продаж. И правда, «Сингулярность уже близко» стала бестселлером по версии New York Times и разошлась 250-тысячным тиражом за десять лет. Особенно горячо книгу приняли в Кремниевой долине. Основатель Wired Кевин Келли назвал ее «эпохальным документом», предвестником «рождения утопии». На суперобложке красовался отзыв Билла Гейтса: «Я не знаю никого, кто предсказывал бы будущее искусственного интеллекта точнее Курцвейла».

Другие рассматривали его преображение под иным углом. «Он гений. Один из главных торгашей современности», — заявил биолог и блогер Пол Захари Майерс. Курцвейл утверждал, что если его критики в академических и других кругах не способны увидеть надвигающуюся сингулярность, как увидел ее он, то лишь потому, что безнадежно отстали от жизни. «Ученых учат быть скептичными, высказываться осторожно», — писал он. Но экспоненциальный темп развития инноваций по Курцвейлу означал, что скептицизм и осторожность теперь угрожают «интересам общества».

«Интересы общества» для него заключались в том, чтобы ускорить наступление сингулярности — то есть обеспечить американские корпорации всеми необходимыми ресурсами и подогнать под них все существующие законы. Неудивительно, что Курцвейл со своей теорией завоевал столько поклонников среди руководителей крупнейших техкомпаний — Гейтс не был исключением. С точки зрения пиара безудержный и якобы научно обоснованный оптимизм, с которым он расписывал дивное цифровое будущее, был настоящей находкой для Кремниевой долины. В декабре 2012 года стало известно, что Курцвейл устроился в Google. Это привлекло мое внимание.

Почему господствующая мировая корпорация оказывала такое доверие чудаковатому техномистику? Какие у нее планы на него? Последние патентные заявки Курцвейла — «заменяющий пищу напиток», подслащенный яичным белком, шумоподавляющий «снотворный» шлем и «поэтический скринсейвер» — намекали, что его лучшие годы как изобретателя позади. И все же он получил должность технического директора, что звучало весьма солидно. Я читал, что основатели Google Ларри Пейдж и Сергей Брин были его поклонниками еще со студенческих лет в Стэнфорде. Пейдж пригласил Курцвейла в компанию, услышав синопсис его последней на тот момент книги «Эволюция разума» об искусственном интеллекте. Столь выдающееся предложение свидетельствовало не только о глубокой уверенности в компетентности нанимаемого, но и согласии с его взглядами. Это поднимало следующие вопросы. О чем говорило то, что лидеры корпорации, наделенной большей властью, чем многие правительства, готовы молчаливо поддерживать то, что Курцвейл называл сингулярианством? Неужели эти знаковые и могущественные техмаг-наты верили в пророчество о том, что человеческая эволюция кончится неотвратимым слиянием с машиной, а наши биологические индивидуальности будут принесены в жертву бессмертному коллективному разуму? Возможно ли это вообще? Если сингулярианство имело основания, то восхождение в Google Курцвейла однажды предстанет решающим моментом в истории, сравнимым с обращением императора Константина в христианство. Но даже если сингулярность была лишь чокнутой мечтой, наваждением великовозрастных фанатов научной фантастики, которым посчастливилось разбогатеть, у меня все равно оставались вопросы. Перво-наперво, у кого можно разжиться тем, что эти парни курили?

Ответы ждали меня в Амстердаме.

В 2009 году при финансовой поддержке Пейджа и ряда других сотрудников Google Курцвейл открыл Университет Сингулярности (УС), призванный распространять сингулярианские идеи среди студенческого сообщества со всей планеты, в которое должны были войти текущие и будущие лидеры государственного и частного секторов. Гуляя по Маунтин-Вью, я наблюдал кампус УС неподалеку от штаб-квартиры Google. Тамошняя образовательная программа, 10-недельный летний интенсив, была мне не по карману: 30 тысяч долларов. Но кроме того, они проводили двухдневные выездные семинары, называвшиеся Саммитами Сингулярности. Следующий должен был пройти в Амстердаме.

Анонсы обещали фантастические откровения всем и каждому. Сессия саммита на тему «Революции в робототехнике и ИИ» будет посвящена новейшим беспилотникам, «телеприсутствию» и некому «глубокому обучению». Другие докладчики расскажут о возможностях имплантов, экзоскелетов, напечатанных на 30-принтере органов и наномедицины. В рамках сессии про «обустройство общества для ускорения перемен» затронут вопросы, касающиеся правительства и отношения технологий к «безработице и неравенству». Наконец, тех, кому не терпелось заработать, украдкой взглянув в будущее, ждала секция о стартапах и предпринимательстве в эпоху «экспоненциальных технологий», как называл Курцвейл якобы ускоряющиеся по ходу истории темпы инноваций, благодаря которым мы стремительно приближались к сингулярности. «Экспоненциальные технологии подорвут все отрасли экономики, — говорилось на сайте саммита. — Мы покажем, что ждет ваш бизнес и как извлечь выгоду из удивительных возможностей XXI века». Ссылка для регистрации предостерегала: «Подорвите или подорвитесь».

Билет стоил две с половиной тысячи долларов. В надежде, что организаторы поступятся этой суммой в обмен на желанную огласку, я запросил пресс-пропуск. Невероятно, но это сработало. Я взял билеты на самолет и собрал дорожную сумку.

В Амстердам я прибыл накануне Саммита Сингулярности. Мой хостел находился в здании бывшего борделя через дорогу от головного офиса крупного голландского банка. В общей гостиной я познакомился с Бобби, серьезным юношей из Сан-Франциско. «Хвала небесам, Uber!» — воскликнул он, вызывая машину. От глобальной тирании калифорнийской империи, казалось, никуда не деться. Бобби, бывший сотрудник федеральных правоохранительных органов, рассказал, что теперь работал на подрядчика правительства США, по налоговым соображениям базирующегося в Европе. Мы пожелали друг другу vaarwel [130] — Бобби спешил на встречу с подругами в местный кофешоп. Я разговорился с другим постояльцем: застенчивым скандинавом-программистом из компании, занимавшейся каким-то бессмысленным мобильным приложением. Как это часто случается в общении с программистами, разговор быстро иссяк. В этом не было ничего плохого. Прогулявшись по округе, я купил три искусно скрученных косяка с марихуаной сорта «Сыр» и, уставший, вернулся к себе в номер.

«Сыр» валил с ног. Я проспал будильник и опаздывал к открытию саммита. Утро было свежим, улицы кишели велосипедами. Я впопыхах пробежался вдоль канала к Лейдсеплейн, большой площади в центре города, где за углом от импозантного отеля Americain увидел стеклянный фасад театра «Де ла Мар». Он не всегда был таким сверкающим. Во время войны в здании располагался этакий прототип массива больших данных: здесь хранились материалы «добровольной» трудовой программы нацистов Arbeitseinsatz, по которой голландцев отправляли вкалывать на немецких полях и заводах. В январе 1945-го действовавшая при поддержке союзников партизанская группа диверсантов и убийц, так называемая «команда головорезов», подорвала здание. Нацисты отомстили за это преступление против квантификации [131]. приставив к стенке и прилюдно расстреляв пятерых работников бюро трудовой статистики, подозреваемых в пособничестве. По крайней мере, так писали. Оставалось надеяться, что уроки этого утра окажутся не такими жуткими.

Чопорный дворецкий жестом пригласил меня войти в фойе «Де ла Мар». Внутри были сплошь полированный камень, красный бархат и хрустальные люстры. Собравшиеся гости, в основном средних лет и в деловых костюмах, увлеченно болтали. Я сдал свою куртку вместе с «Сыром» и взял на стойке регистрации именной бейдж. На нем была надпись «ПРЕССА», которая открывала дорогу к одним разговорам, но ставила крест на множестве других, а также логотип спонсора саммита, аудиторской компании Deloitte, и слоган, обыгрывающий тему конференции: «Выбиваем искру завтрашнего дня сегодня». Самым важным в бейдже было то, что он давал доступ в VIP-буфет на верхнем этаже, где короче очередь за кофе и полностью вегетарианское меню (составленное, видимо, по способствующим долголетию рецептам Курцвейла). За ближайшим столиком, временно превращенным в стойку администратора, я увидел измученного голландского пресс-агента, с которым я связывался для аккредитации. Неловко попереминавшись с ноги на ногу, пока тот говорил по телефону, я представился. Он сообщил, что на мероприятие зарегистрировались девятьсот человек, из них семьдесят пять журналистов. Неудивительно, что он был так загружен. По его словам, саммит был крупнейшим публичным мероприятием за всю историю университета. Я старательно записал это в блокнот, чтобы он точно заметил: крупнейшее… в истории… Выполнив негласные условия нашего соглашения как пресс-агента и журналиста, я попрощался и присоединился к толпе, поднимавшейся по лестнице в главный зал.

Протиснувшись мимо съемочной группы, бравшей интервью у какого-то словоохотливого посетителя, я занял место высоко на галерке. Погас свет. Меня охватило предвкушение, но лишь на секунду. Вдруг оно сменилось острой болью. Она шла из глубин моего черепа. По залу прокатилась мощная оркестровая волна. Я скривился. Нам показывали фильм.

Видеоряд на большом экране до кишок не пробирал, в отличие от музыкального сопровождения. Одно за другим появились фото ожидаемых ораторов, украшенные тут и там эффектами блика от объектива. Пулей пролетела серия моментальных снимков с предыдущих саммитов: мужчина на трибуне. Люди за столом. Маркерная доска. Абсолютно неуместная кульминация сопровождалась оглушительным грохотом и вспышкой сверхновой, растворившейся в логотипе УС.

Окидывая взглядом нижние ярусы, я видел ряды, занятые менеджерами среднего звена из страховых компаний, электроэнергетических служб и других скучных учреждений, воплощающих наиболее консервативные, наименее склонные к риску деловые традиции Европы. Некоторые из них, как я узнал из болтовни в перерывах, разделяли мое восхищение курцвейлианой, но большинство манила перспектива обставить рынок посредством свежих разведданных о новейших технологиях. По крайней мере, именно это сподвигло их работодателей платить за конференцию, проходившую посреди недели в европейском Диснейленде для взрослых.

Широкий интерес менеджеров к сингулярианству объяснил в самом начале саммита Джон Хейгел, председатель Центра передовых исследований Deloitte, призванного помогать топ-менеджменту компании «извлекать смысл и выгоду из едва наметившихся возможностей» — иными словами, врубаться в техжаргон Кремниевой долины. Deloitte был генеральным спонсором саммита и направил сюда больше всего сотрудников. «Зачем Deloitte это делает? Причина самая эгоистичная, — сказал Хейгел. — Если мы этого не сделаем, наших техсотрудников, юристов, аудиторов и консультантов через несколько лет выдавят из бизнеса».

Вот и ответ. Deloitte спонсировала Саммит Сингулярности, потому что где-то там, в высокой стеклянной башне, специалисты по бухгалтерскому учету обсуждали актуарные последствия сингулярианского будущего, когда миллионы трансчеловеческих держателей страховых полисов будут наслаждаться неограниченной продолжительностью жизни, и проводили анализ выгод и затрат от инвестиций в такие (якобы неизбежные) техавантюры, как космические экспедиции по добыче полезных ископаемых. Я мог бы догадаться раньше: все это было ради денег. И так оно, очевидно, будет и впредь.

Никто из тех, кто почтил сцену саммита своим присутствием, не говорил об этом более прямо, чем соучредитель УС Питер Диамандис. Хотя Курцвейл был «ректором» университета, он производил впечатление скорее номинального главы организации. Именно Диамандис запитчил идею УС Курцвейлу, а тот, в свою очередь, своим приятелям из Google, предоставившим стартовый капитал. С аккуратно причесанными волосами, широкой улыбкой и элегантным костюмом, Диамандис выделялся на фоне довольно взъерошенного преподавательского состава. Он был лихим президентом дискуссионного клуба среди задротов из шахматного кружка, прирожденным клоузером [132]. чей оптимизм не знает границ. Доктор медицины и аэрокосмический инженер, окончивший Гарвард с Массачусетским технологическим институтом, Диамандис «разочаровался в НАСА», решив стать командором Вандербильтом [133] открытого космоса. Он основал Международный космический университет в Страсбурге для содействия освоению космоса. Затем основал фонд X Prize, присуждающий денежные премии командам, соревнующимся в разрешении разнообразных технических трудностей — например, в разработке «общедоступных» персональных вертолетов или мягкой посадке на Луну робота, целиком финансируемого из частных источников, как гласят условия Google Lunar X Prize, награды в 30 миллионов долларов.

Подобно многим везунчикам и богачам, Диамандис выработал несколько любопытных идей, почему одни люди богаты, а другие бедны, раскрыв секреты успеха в бизнесе. «Вы можете стать миллиардером, занимаясь чем угодно. Найдите то, что в вашем сердце, что вам по душе, — и делайте это», — объяснил он залу. Очевидно, Диамандис прочесал свою душу и обнаружил там страсть к добывающей промышленности. Там, где другие смотрели на звезды и испытывали восхищение, Диамандис видел закрома, созревшие для опустошения. «Земля — это крошка в супермаркете, забитом ресурсами», — сказал он. Учредив предприятие по добыче полезных ископаемых на астероидах Planetary Resources, он стремился стать первопроходцем промышленного освоения космоса. «Так же, как мы, европейцы, смотрели на Новый Свет как на возможность колонизации ресурсов, теперь мы, человечество, можем смотреть на космос как на предельный источник ресурсов», — предложил он.

Этот антиисторический, романтический взгляд на покорение космоса (то и дело подкрепляемый демонстрацией ползущих вверх графиков) пронизывал весь саммит. Исполнительный директор университета Роб Нейл, долговязый конструктор робототехники из Стэнфорда в клетчатом блейзере и очках Google Glass, оттягивающих назад его длинные волосы, взял часть слайдов для своей презентации из книги «Сингулярность уже близко» — источника «интеллектуального вдохновения для всего университета». Рядом с взмывающей ввысь линией на диаграмме, отображающей «экспоненциальный» марш изобретений, висел портрет ректора Курцвейла, который так озорно улыбался залу, словно его забавляла какая-то шутка, понятная тем, кто в теме. «Одно из преимуществ футурологического бизнеса, — писал когда-то Курцвейл, — в том, что к тому времени, когда читатели обнаружат ошибку в ваших прогнозах, требовать деньги назад будет уже слишком поздно».

Судя по диаграмме, Нейл смотрел в будущее с бычьим [134] оптимизмом. «Мы пережили великие войны, великие депрессии, бумы и крахи, но ничто не помешало технологиям развиваться по этой чудной экспоненциальной кривой, — показал он. — Пожалуй, это самое захватывающее время за всю историю человечества». Тут он вытянул руку со смартфоном. «Это не телефон, — торжественно объявил он. — Это и учитель, и врач, и бог знает кто еще. И тот факт, что сейчас существуют десятки миллионов приложений, означает, что мы живем в совершенно другом мире… Мире возможностей для каждого из нас». Это и есть грандиозное видение будущего? Смартфоны? До чего же дивный развод: два дня пережевывать старую рекламу Apple, взамен требуя 2500 долларов. Вряд ли можно было придумать что-то банальнее, и все же Университет сингулярности впаривал нечто большее, чем элитную версию кидалова конференций Кремниевой долины. Это была коллективная попытка не только предсказать будущее, подобно Нейлу, но и «оседлать» его. Учитывая, сколько корпоративной власти было сосредоточено в зале, собравшаяся в амстердамском театре группа людей могла запросто трансформировать и политику, и экономику. В этом смысле саммит напоминал «Фабрику», о которой рассказывал Том Чи из Google. Оба проекта разделяли одну миссию — «влияй на влиятельных», — и по крайней мере здесь это работало.

Саммит был не только бизнес-семинаром, но и стратегическим заседанием. Порой политический подтекст становился текстом. Вооруженное технологиями дерзкое будущее, предупредил один из докладчиков, потребует «апдейта» всех «руководящих структур». «Конституцию нужно проапдейтить, — сказал он. — Это программное обеспечение, на котором работает наше общество».

Следующий апдейт прошивки нашего общества, вне всяких сомнений, накроет работников всех профессий, как ясно дал понять Роб Нейл, вновь заговорив о роботах и автоматизации труда. «Будет замещена — вернее, усовершенствована — рабочая сила не одних только синих воротничков», — пообещал он. Менеджеров тоже заменят роботы. То же самое повторил штатный эксперт по этике и бывший президент Университета Сингулярности Нил Якобштейн — насмешливый ветеран истеблишмента «вращающихся дверей» [135], ранее работавший консультантом НАСА, Пентагона и крупных господрядчиков вроде Boeing. Он привел недавнее исследование, согласно которому в течение двадцати лет 4/% рабочих мест в США будут в той или иной степени автоматизированы. Некоторые профессии, отметил он, упорно сопротивляются тренду, в особенности юристы, учителя и врачи. «Учитывая полное отсутствие у белых воротничков технологических прорывов, им давно пора устроить подрыв, — сказал Якобштейн. — Они заводят свою шарманку: „Да-да, все рабочие места можно автоматизировать — кроме наших, конечно". Но и они не исключение». Врачей могут заменить ручные медицинские приборы, с помощью которых диагноз будут ставить взмахом руки. Первым делом такие устройства войдут в обиход «там, где низкий порог профсоюзной защиты, как в Африке». Но на самом деле их лабораторией был весь мир.

Помимо изменения правил «профсоюзной защиты» работников и участников предварительных тестов, общество должно было адаптироваться под желания технарей и во всем остальном. Программы слежения будут проверять, как антивирусы, всю планету на «аномалии и противоправное поведение», поддерживая порядок и предотвращая вредительство. Фактически он предлагал передать обеспечение правопорядка алгоритмам. Большинству американцев уже были знакомы штрафы за проезд на красный свет с приложенной фотографией камеры наблюдения с места правонарушения. Но предложение Якобштейна было гораздо изощреннее и куда сильнее вторгалось в частную жизнь.

Подобная идеально автоматизированная тирания требовала практически бесконечных вычислительных мощностей. Но ничего страшного! Как считали участники саммита, «экспоненциальные технологии» делали такое развитие событий почти неизбежным. Якобштейн включил следующий слайд — с самым поразительным зрелищем за все мероприятие. На экране появился огромный кремниевый мозг, летящий по облачному голубому небу. Посередке его почему-то пересекала ярко-красная полоса. Никаких подписей не было. Якобштейн пояснил слайд: «Представьте себе, что, не стесненные размерами человеческого черепа, мы построим неокортекс с площадью поверхности этого зала. Или Амстердама. Или Европы. Или планеты, — описывал он. — Вы подумаете: „Как-то это чересчур". Но, оказывается, уже нет».

Во время обеденного перерыва я подсел к Якобштейну. У меня была уйма вопросов. Я спросил: что ждет демократию в обществе, где доминирует проприетарный ИИ? Якобштейн посмотрел на меня с жалостью. «Это сложные вопросы, которые требуют вдумчивого, глубокого анализа. Нельзя их просто так втиснуть в презентацию», — ответил он. И подчеркнул, что Университет Сингулярности учит своих студентов тщательно обдумывать «деловые, технические и этические последствия технологий». Мне показалось, что самое время упомянуть небесный мозг. «На одном из ваших слайдов был сверхразумный неокортекс размером с планету, — сказал я. — Может, проблема в моем жалком человеческом мозге, но я не могу представить управляющую структуру, которая содержала бы такую штуку».

Все не так просто, ответил он. Люди боятся того, чего не понимают. «Такие экспоненциальные технологии, как ИИ», на его взгляд, раз и навсегда устранят «нашу неспособность следовать собственному моральному кодексу». Сложные же подробности — например, чей моральный кодекс ляжет в основу программы летающего по небу гигантского мозга с неуязвимыми легионами полицейских дронов — лучше оставить самым сообразительным и высокоморальным. Короче, проблема и правда в моем жалком мозге.

Как сказал мне Якобштейн, «политикам я не доверяю, а технологиям — вполне». Под этими словами подписалось бы большинство выступавших, не говоря уже о преподавательском составе и руководстве. Один из слушателей задал вопрос Диамандису: «Прежде проблемы решались революциями. Какие решения есть сегодня?» Не замедлил последовать напрашивающийся ответ: технология. Технология была и решением, и революцией. «Правительства не подрываются изящно», — заявил Диамандис. Его возмущали политика и неудачи «представительной демократии», в отличие от «актуальной демократии» (что бы он под этим ни подразумевал). Если в его замечаниях и была какая-то основная мысль, так это презрение к любого рода политическим мерам, угрожающим прибыли корпораций, будь то охрана природы или госрегулирование. По его мнению, препятствовать расширению капитала означало ставить под угрозу инновации, и наоборот. А раз лишь технология спасет человечество от мировых угроз вроде глобального потепления, ничего, кроме технокапитализма, не имело значения. «Мир действительно стал необыкновенным местом. Но не лучшие из политиков привели нас сюда, — сказал Диамандис, — а влияние ста лет технологического развития». Нынешним политическим лидерам, подытожил он, «следует как минимум отойти в сторонку».

Как бы ни упивались собой участники саммита, они все равно были одержимы «совершенствованием» человека и созданием сверхчеловеческих рас. Достичь этого можно было средствами мощного ИИ, о котором говорил Якобштейн, киборгов (хирургически скрещенных людей и машин) и прочими способами.

Но не вздумайте называть это расой господ! Эти тревожные темы были обставлены как безобидные разговоры об искусственном интеллекте и «управлении». Из всех своих коллег Якобштейн выделялся самой сухой манерой речи, из-за которой его франкенштейновские замыслы казались приятными и уместными. «Давайте поговорим об аугментациях. Действительно ли нам нужны аугментации мозга? Конечно да», — сказал он.

Звучало так, будто он предлагал сбегать в техсервис Apple. «Человеческий мозг не получал апгрейдов пятьдесят тысяч лет. Если бы у вашего телефона или ноутбука не было обновлений лет пять, вас бы это совершенно оправданно возмутило», — сказал он. Я знал, что Google был одной из корпораций, разрабатывающих кибернетические импланты для мозга. Среди сотрудников УС главным сторонником такого рода «усовершенствований» был инженер-биотехнолог Рэймонд Маккоули из Техаса, чей доклад об управляемой эволюции включал продолжительное обсуждение «биохакинга». Он показал слайд с маленьким RFID-чипом [136] — с помощью таких отслеживают товары и скот. «Какой безумец решится себе имплантировать что-нибудь подобное?» — спросил он. Маккоули попросил выйти на сцену коллег: Ханнеса Шёблада, посла Университета Сингулярности в Швеции и председателя тамошней ассоциации трансгуманистов, и Тома ван Уденардена, владельца пирсинг-студии в Утрехте.

Очевидно, намечалось какое-то безобразие. Маккоули сказал, что в последнюю минуту и без согласования с организатором внес изменения в выступление. «Я хакер, — сказал он. — Я учусь на деле. Поэтому я сейчас узнаю на собственном опыте, каково это — вживить имплант и стать киборгом». Публика заволновалась. Съемочная группа поспешила на сцену. Пока мастер пирсинга готовил инструменты, микрофон взял посол трансгуманистов Шёблад. Он сказал, что его местное «сообщество создателей» имплантировало RFID-чипы уже сотне добровольцев, «чтобы просто посмотреть, что произойдет».

Они не нашли чипам никакого применения, кроме потакания собственной лени. Некоторые заменили дверные замки электронными. «Или я беру телефон в руку, и он уже разблокирован, можно им сразу пользоваться вместо того, чтобы вводить пин, — рассказал Шёблад. — А в Голландии есть чуваки, которые хранят в таких имплантах биткойны». Вот это да — они нашли способ сделать виртуальную валюту еще неудобнее, чем та уже была. В течение двух лет кибернетический евангелизм Шёблада призван был убедить компании в Швеции и Висконсине «предложить» микрочипы своим сотрудникам.

На экран вывели крупным планом продезинфицированную руку Маккоули, лежавшую на столе. Толстая белая игла отбрасывала тень на его кожу. «Если в зале есть слабонервные, — сказал Маккоули, — лучше отвернитесь». Игла приблизилась. Все произошло в мгновение ока. Мы стали свидетелями рождения киборга, которого приняла повитуха с ирокезом. Маккоули встал под аплодисменты. Вдруг на сцене началась суматоха. У него шла кровь. Кто-то вытер капли с пола у его ног. «Все в порядке, — успокоил он. — В будущем, думаю, у всех нас появится что-то такое, и мы будем обновлять импланты, как сейчас свои айфоны. Так что подумайте об этом».

Маккоули упомянул еще один путь к трансгуманистическому будущему: генную инженерию. До прихода в УС он был соучредителем некоммерческой организации Bio-Curious в калифорнийском Саннивейле, которая содействовала распространению таких технологий, как генная инженерия, задешево предоставляя биолабораторию «любому, кто хочет поэкспериментировать с друзьями». Маккоули предсказал, что профилактика детских заболеваний послужит черным ходом к генетической модификации человека. Уже сейчас ни для кого не секрет, заметил он, что богатые американские пары в обход законов и табу посещают Сингапур, Гонконг, Каир и даже Амстердам, чтобы получить заключение врачей-генетиков и — реально это или нет — выбрать пол, рост, цвет глаз, характер и музыкальные таланты будущих детей. «Регулярно вижу такие запросы… „Хочу, чтобы ребенок был высоким, хорошо играл в футбол и со всеми ладил"», — сказал Маккоули.

Было жутковато оттого, насколько трансгуманистические взгляды, продвигаемые Университетом Сингулярности, напоминали взгляды евгенические, возникшие в Стэнфорде веком ранее. Ключевые тезисы практически не изменились. В книге «Сингулярность уже близко» ректор УС осуждал «фундаменталистский гуманизм», который ограничивает генную инженерию эмбрионов человека.

В 2012 году интервьюер вынудил Курцвейла объяснить разницу между его трансгуманистическим сингулярианством и старыми евгеническими программами. «Евгеника прежде всего была нерабочей технологией… и антигуманной, — ответил он. — Людей убивали, а не совершенствовали». Но евгеника тоже претендовала на «совершенствование». Более того, проблема евгеники была не в том, что технология не работала. Проблема была в том, что это расистская, авторитарная и насильственная программа, преследующая непростительные цели. Об этом нужно говорить открыто: тревожное наследие безумного евгенического расизма, процветавшего в Калифорнии времен Золотой лихорадки, живет в биотехнологических стартапах, открывающихся повсюду в Кремниевой долине и за ее пределами. Эти компании обещают лучший мир средствами прикладной генетики. Самая известная — знакомая каждому, кто видел ее многомиллионную рекламную кампанию, — это гуглов-ская 23andMe, продающая по почте тесты для генетической диагностики. Маркетинг изобретательно представляет услугу не только потенциальной заботой о здоровье, но и безобидным способом удовлетворить любопытство — что-то вроде генеалогического сайта ancestry.com. только супернаучного, высокотехнологичного и для яппи. Специалисты по медицинской этике критиковали компанию за то, что та навязывала ненужный скрининг людям без наследственных рисков и хранила данные клиентов, которые могла продать страховщикам и рекламщикам. Но амбиции компании, похоже, гораздо шире. В 2013 году Google запатентовал «селекцию донорских гамет на основе генетических расчетов» — инструмент для выбора «допустимых пермутаций» в «гипотетическом потомстве».

Система оценивала такие характеристики, как «рост, цвет волос, пол», риск заболеваний и «личность». Говоря прямым текстом, Google запатентовал средство создания «дизайнерских детей». Но прямой текст — это анафема для Больших Технологий с их планами по изменению мира. «Биотех» звучит куда лучше, чем «программы селекции под контролем корпораций». Еще один горячий стартап евгенического сектора Counsyl получил финансирование ведущих венчурных фирм, пообещав сделать дешевый общедоступный генетический скрининг. Компания утверждает, что ее миссия заключается в обеспечении «репродуктивной автономии», а продукт поможет бедным. Counsyl хвастается, что недорогие генетические тесты будет покрывать медстраховка, но никогда не упоминает, что те же тесты могут стать условием для самого получения страховки. Специалисты по этике обвинили Counsyl (как и 23andMe) в эксплуатации слабо регулируемого рынка генетических данных, которая толкала человечество «вниз по скользкой дорожке к попыткам контроля 10, веса, роста и других факторов», писал научный журналист и биотех-консуль-тант Стив Дикман.

То, как биотехкомпании Кремниевой долины продавали себя на рынке, доверия не вызывало. Их сайты неизменно показывали улыбающихся белых людей, позирующих в безупречно белых квартирах, обставленных белой мебелью. Но евгеническая политика шла в ногу со временем. Основатели Counsyl — американцы азиатского происхождения, а среди улыбающихся пар на сайте затесался выходец из Восточной Азии. Сегодня расовая иерархия Больших Технологий допускает наверх некоторых азиатов — особенно индийцев-немусульман, китайцев, корейцев и другие восточноазиатские народы. Определение «белого» всегда менялось в зависимости от места и времени. По крайней мере, в современной техиндустрии азиаты считаются «более белыми» и, несомненно, более профпригодными, чем чернокожие и латиноамериканцы равного с ними социального статуса. Распространен даже предрассудок весьма в духе Кремниевой долины, наделяющий технарей-азиатов более высоким интеллектом.

Когда я встретил Маккоули на следующий день после его эксгибиционистской хирургической операции, он сообщил, что быстро идет на поправку. Он показал бинт на руке и приложение в смартфоне для управления чипом, навсегда вживленным в его тело. На экране высветилось предупреждение:

«НЕ ЗАБУДЬТЕ ПАРОЛЬ!»

Маккоули еще не решил, что делать с имплантом. Он предположил, что его можно использовать как беспроводной брелок. Но было слишком банально вживить чип лишь для того, чтобы отпирать входную дверь. Поэтому, думал он, нужно открыть дома спикизи-бар или вырыть бункер: «Тогда можно будет открывать чипом тайный проход».

Я спросил об атмосфере в кампусе сингулярианцев. «Как будто ты второкурсник, зависший в общаге с тремя самыми умными парнями и девушками, на часах четыре утра, но никто и не думает ложиться спать, — рассказал Маккоули. — Нас восемьдесят человек, каждый — самый умный у себя на родине, все подкалывают друг друга, рождают идеи, пытаются решить мировые проблемы, — еще и деньги за это получают».

«А главное — подсаживаешься на это, как на наркотик, — продолжал он. — Словно в какую-то секту вступить. Если бы мы носили серебристые комбинезоны, я бы точно забеспокоился».

«Серьезно? — спросил я. — Вас точно не заставляют голодать, выполнять тяжелые упражнения и распевать монотонные мантры?»

«Нет, диета у нас белковая, — заверил он. — Групповое мышление часто обескураживает… Но есть настоящая вера в технологический позитивизм, порой практически с религиозным рвением».

Точнее и не скажешь. Может быть, дело было в скудном шведском столе, а может, в «Сыре», но, впитывая на протяжении нескольких часов в темном помещении бурный поток сингулярианской пропаганды, я потерял всякую способность распознавать странные, диковинные или омерзительные идеи. Голова шла кругом. Я испугался, что вот-вот отдам тело, разум и душу эйфорическому сиянию Божественной экспоненты. Когда я попытался выбраться из театрального зала в поисках уборной и обнаружил, что двери закрыты снаружи, на мгновение меня охватила паника. Но тут кто-то вошел в зал через соседние. Уф-ф! Если здесь и занимались промыванием мозгов, то явно по обоюдному согласию.

Еще семьдесят лет назад покойный философ и христианский анархист Жак Эллюль назвал технологию официальной религией современного государства. Выдающийся мыслитель, один из лидеров французского Сопротивления, укрывавший евреев во время Холокоста, Эллюль пережил глобальную катастрофу, ставшую возможной благодаря ученым и инженерам, — только чтобы увидеть, что те же самые технические специалисты, эти лжесвященники, будут и дальше править веком. И понять, как они ему ненавистны. «Особую тревогу вызывает разрыв между огромной властью, которой они обладают, и их умением мыслить критически, которое стремится к нулю», — писал он.

Если, как считал Эллюль, технология была государственной религией, то сингулярианство — ее наиболее экстремистской и фанатичной сектой. Это Opus Dei [137] послевоенной церкви поклонения гаджетам. Курцвейл был самым известным пророком ордена, но далеко не первым. Истинным отцом сингулярианства был фантаст и отставной профессор математики Вернор Виндж из Висконсина. Впервые он изложил эту идею в выпуске Omni от января 1983-го — чудном «научном» журнале, основанном Кэти Китон, некогда одной из «самых высокооплачиваемых стриптизерш Европы», как гласил ее некролог в New York Times, хотя больше она прославилась тем, что продвигала шарлатанские лекарства от рака и учредила эротический журнал Penthouse со своим мужем Бобом Гуччионе. В том многоуважаемом издании, среди статей о «морских обезьянах, обезьянолюдях и ныне живущих динозаврах», Виндж предсказал надвигающуюся «технологическую сингулярность», в которой компьютерный интеллект выйдет за пределы понимания своих создателей. Удивительная экспоненциальная кривая роста технологического прогресса будет не выравниваться, заявил Виндж, а ускоряться сверх всякой меры. «Вскоре мы создадим разум, превосходящий наш собственный», — писал фантаст. В отличие от более поздних авторов, он не считал это непременно позитивным событием для человечества. «Физическое вымирание может оказаться не самым страшным итогом, — писал он. — Подумайте о разных способах, как мы обращаемся с животными». Иными словами, повелители-роботы могут превратить людей в рабов, домашний скот или, если повезет, домашних питомцев.

Как и многим творческим людям, Винджу недоставало деловой смекалки, чтобы полностью раскрыть рыночный потенциал своих идей. Эта задача выпала на долю Курцвейла. Непревзойденный брендмейкер, он перевернул скепсис Винджа вверх дном, превратив сингулярность в огромную космическую вечеринку, принесшую ему колоссальный коммерческий успех. Ученый и писатель Дуглас Хофштадтер высмеивал тезисы Курцвейла как «дикую мешанину осмысленных идей… и абсолютно полоумных». Тем не менее это было формулой успеха. В 2011 году журнал Time назвал Курцвейла одним из ста «самых влиятельных людей в мире», посвятив сингулярианской секте главный материал номера. Хоть перспектива «сверхразумных бессмертных киборгов» и «противоречит здравому смыслу», говорилось в статье, она заслуживает «трезвой, взвешенной оценки».

Даже если эта идея кажется научной фантастикой, она является ею не больше, чем прогноз погоды. Это не маргинальная теория, а серьезная гипотеза о будущем жизни на Земле.

Это абсурд. Наука начинается с сомнения. Все остальное — продажи. И Курцвейл куда больше продавец, чем ученый. В своих статьях и выступлениях он раз за разом повторял одни и те же избитые слоганы и байки. Вся его аргументация держится на двух волшебных словах — «закон Мура», согласно которому вычислительная мощность компьютеров возрастает экспоненциально каждый год. Теория, сформулированная сооснователем Intel Гордоном Муром (в честь которого она названа), попутно выступала своего рода рекламой микропроцессоров Intel. Закон Мура вдохновил Курцвейла на собственный «Закон ускоряющейся отдачи», выразивший его веру в то, что темпы всех технологических инноваций на достаточно длинном промежутке времени экспоненциальны. В течение нескольких десятилетий, уверен Курцвейл, неудержимая эволюция гаджетов приведет к сингулярности и всему, что за ней следует: неограниченной энергии, сверхчеловеческому ИИ, подлинному бессмертию, воскрешению мертвых и «предназначению Вселенной», сиречь пробуждению всей материи и энергии.

Ученый из Курцвейла, может, и так себе, но как гуру он выше всех похвал. Его подход fake it till you make it [138] кажется забавным до тех пор, пока он не начинает блефовать в связи с вопросами жизни и смерти. Что еще хуже, его принимают всерьез власть имущие, которым он без устали твердит ровно то, что они хотят услышать, рьяно отстаивая излишества потребительского капитализма. Вторя техноутопистам вроде Питера Тиля, Курцвейл уже давно утверждал, что интересы корпораций должны задавать тон в «новых парадигмах» будущего. Такие взгляды неудивительны в устах давнего корпоративного управленца и торгаша. Ископаемое топливо губит планету? Нет причин для беспокойства, успокаивал Курцвейл. Скоро мы решим проблему холодного ядерного синтеза, а наноботы — как без наноботов! — восстановят загубленную окружающую среду. Пока благосостояние и перспективы Америки на протяжении нулевых таяли, полные оптимизма фантазии Курцвейла продавались успешнее, чем когда-либо, под его заверения, что сейчас всё лучше, чем когда бы то ни было, а скоро станет так хорошо, как никогда.

Для любой мыслимой проблемы есть план — и всегда один и тот же: кто-нибудь да придумает в будущем что-нибудь, чтобы ее решить. Курцвейл провозгласил ту истинную американскую веру, которую все так ждали, и это оказалась до нелепости оптимистичная форма милленаризма [139]. дружественного бизнесу, — что-то вроде сатирической карикатуры на культ технологий, о котором писал Жак Эллюль.

Фокус в том, чтобы протянуть еще несколько десятилетий до изобретения медицинских наноботов атомных размеров и цифровых копий человеческого сознания. «Уже сейчас мы способны прожить достаточно долго, чтобы начать жить вечно, — пишет Курцвейл. — Но большинство беби-бумеров не выживут». Это привело его к одержимости еще одной аферой — продлением жизни. Чтобы помочь своему быстро стареющему поколению дожить до переломного момента, когда получится загрузить воспоминания и личность в облако Google (около 2045 года, заверял Курцвейл), он стал продвигать комплекс из диеты, упражнений и непроверенных пищевых добавок для долголетия. Если ничто другое не отсрочит смерть, тело или мозг всегда можно заморозить для последующего оживления посредством криоконсервации — технологии, которую Курцвейл признавал в качестве крайней меры.

Нездоровая одержимость Курцвейла болезнями и смертью завела его в глубины подстегиваемой технологиями нетрадиционной медицины, куда за ним последовали многие сингулярианцы. В возрасте тридцати пяти лет ему диагностировали диабет. Недовольный инсулинотерапией, он решил найти лечение получше. Результатом стала уникальная, постоянно корректируемая фитотерапия плюс сотни БАДов каждый день и индивидуальный режим тренировок. Детали изложены в двух книгах, написанных им в соавторстве с его врачом Терри Гроссманом: «Фантастическое путешествие: прожить достаточно долго, чтобы жить вечно» и «Transcend: девять шагов на пути к вечной жизни». В последнюю вошли шестьдесят девять страниц рецептов, в том числе один — подслащенного стевией морковного салата, пальчики оближешь. «Фантастическое путешествие» журнал Skeptic назвал «торжеством надежды над фактами и здравым смыслом», предупредив, что некоторые из приведенных в книге советов в действительности могут нанести вред.

Курцвейл и Гроссман без зазрения совести наживались на своем предполагаемом авторитете, впаривая легковерным покупателям слабо регулируемые государством биодобавки под этикеткой «Средства долголетия Рэя и Терри — где встречаются наука и питание». На их сайте продаются такие сомнительные препараты, как «Антивозрастной МультиПак» за 86 долларов — месячный запас «умных питательных веществ». В подтверждение эффективности Курцвейл приводит самого себя. Хотя на момент написания этой книги ему было под семьдесят, он уже давно настаивал, что его настоящий «биологический возраст» на двадцать лет меньше. Объективы камер показывают обратное. В 2014 году Курцвейл стал щеголять с новой шевелюрой — длиннее, прямее и на несколько оттенков темнее, чем раньше. Внезапная перемена обеспокоила комментаторов на его сайте kurzweilai.net. Неужели надел парик? Неудачно покрасился? Или наконец-то на самом деле изобрел эликсир бессмертия?

Я далеко не первый, кто назвал сингулярианство новой религией или культом. Курцвейл сам признавал, что такое сравнение «вполне понятно», учитывая озабоченность смертью. Однако он отрицает, что его секта носит религиозный характер, раз она появилась не в результате его духовных поисков. Скорее, пишет Курцвейл, он стал сингулярианцем вследствие «практических» усилий по принятию «оптимальных тактических решений при запуске технологических предприятий». Стартапы осветили ему путь!

Сингулярианство, по словам Курцвейла, было «вопросом не веры, но понимания». Из-за этого лозунга, который сингулярианцы разделяют с сайентологами (недаром Рон Хаббард всегда позиционировал свое учение как «технологию»), с ними невозможно спорить. Поскольку они убеждены, что пришли к своим убеждениям рациональным путем, любой, кто оспаривает их смехотворные тезисы, должен быть иррационален. Если бы эта секта не пользовалась благосклонным вниманием стольких влиятельных представителей деловой, политической и военной сферы, ее лидеры показались бы клоунами. Но они серьезны, серьезнее некуда.

В сингулярианском мировоззрении, с его стремлением избавиться от тела и отголосками христианского милленаризма, всегда было что-то глубоко мизантропическое. Шотландский научный фантаст Кен Маклауд считается первым, кто обозвал сингулярность «вознесением для нердов» в своем романе 1999 года «Подразделение Кассини». Маклауд сказал мне, что просто позаимствовал словосочетание с форума футурологов, разделявших доктрину сингулярности, особенно ее апокалиптические стороны. В последующие годы писателя брала все большая оторопь от того невменяемого утилитаризма, который он наблюдал у интернет-сингулярианцев. Вероятно, самым экстремальным примером был пост программиста по имени Роберт Брэдбери, опубликованный через пять дней после террористических атак 11 сентября 2001 года. Послание Брэдбери было озаглавлено «ТЕРРОРИЗМ: геноцид — логичное решение?» Он утверждал, что его заботит не возмездие, а наука. По его мнению, народ «Авганистана» [sic!] вряд ли способствует приближению сингулярности — а укрывая террористов, даже задерживает ее наступление. Если их существование отдаляло сингулярность на шесть месяцев или более, рассуждал он, «ценность их жизней отрицательна» и «план геноцида, который оставит страну в руинах, представляется оправданным». Брэдбери предлагал такую воздушную бомбардировку, которая «отбросила бы население до уровня ниже пещерных людей».

Автором кровожадного призыва был не безграмотный генерал диванных войск. Брэдбери закончил Гарвард, потом работал в Oracle — втором по величине производителе программного обеспечения в мире после Microsoft. Затем открыл частную компанию Aeiveos, проводившую донкихотские исследования по продлению жизни на деньги главы Oracle Ларри Эллисона, одержимость которого поиском источника вечной молодости общеизвестна. Среди друзей и деловых партнеров Брэдбери были такие светила трансгуманизма, как Курцвейл собственной персоной. Когда Брэдбери умер в 2011 году в возрасте пятидесяти четырех лет, глава трансгуманистического Института этики и новейших технологий Джордж Дворски почтил память несостоявшегося организатора ядерного геноцида, назвав его «великодушным, целеустремленным и прямым человеком», который был «против напрасных смертей людей по всему миру».

Старожилы сингулярианской субкультуры, будучи эксцентриками, готовы были смотреть сквозь пальцы на красочные проявления безумия среди своих. Вспомните молодого Майка Анисимова. Прежде чем стать фанатом Гитлера, он втерся в доверие к Курцвейлу, родители которого бежали из Австрии незадолго до Хрустальной ночи. (У меня нет доказательств, что Курцвейл или Тиль знали об антисемитизме Анисимова, когда поддерживали с ним контакт.) В старших классах Анисимов открыл собственную компанию по продлению жизни, которую назвал Институтом бессмертия. Со временем он оказался тем или иным образом вовлечен в деятельность чуть ли не всех ведущих футурологических организаций США: от Всемирной трансгуманистической ассоциации (ныне Humanity+), которая верила в направленную эволюцию человека посредством кибернетических имплантов и генной инженерии, до невадской Lifeboat Foundation, обещавшей помочь «в преодолении глобальных рисков, угрожающих самому существованию человечества». В конце концов Курцвейл нанял его консультантом своей компании Kurzweil Technologies. Вышедший в 2005 году бестселлер «Сингулярность уже близко» содержал ряд цитат из 21-летнего блогера в качестве эпиграфов. Анисимов на тот момент работал директором по адвокации Института сингулярности по созданию ИИ [140]. который финансировал Питер Тиль, чьи идеи, подкрепленные деньгами, набирали популярность.

Поддержка Тилем экстремистов-технофилов не ограничивалась Анисимовым. Миллиардер был одним из самых важных клиентов фирмы Alcor Life Extension Foundation, замораживающей умерших для реанимирования в будущем. Макс Мор, сотрудник Alcor и самопровозглашенный гуру «экстропианства» [141]. выступал с докладом про «крионику как мост к бесконечно долгой жизни» на той же конференции BIL, где появился протеже Тиля Кёртис Ярвин. Там же бородатый британский исследователь старения Обри де Грей поведал о своей работе над «медициной антистарения». Большую часть своих дней он коротал в финансируемом Тилем исследовательском фонде SENS в Маунтин-Вью — еще одном донкихотском предприятии по поиску человеческого бессмертия. Пэтри Фридман, горячий сторонник Ярвина, возглавлял Институт систейдинга, который тоже финансировался Тилем и преследовал очередную нелепую цель: строительство находящихся в частной собственности государств на платформах в открытом море. В 2014 году журнал Fortune назвал Тиля, оскорбленного президента шахматного клуба и завзятого фаната Толкина, «быть может, главным публичным интеллектуалом Америки». Сторонники охотно закрывали глаза на такие причуды, как его утверждение, что американская демократия деградировала из-за женского избирательного права, или интерес к процедуре под названием парабиоз — переливанию крови молодых доноров, призванному продлить его жизнь. Какие же великие вопросы занимали прославленный ум восходящего лорда вампиров?

Не катастрофическое глобальное потепление. Эту проблему он считал «банальной». Со всей эрудицией и компетенцией, что даровала ему степень бакалавра философии, он объявил климатологию «псевдонаукой».

Не хорошее правительство. «Хорошо функционирующее правительство», полагал он, было «не особо реалистичным».

Не бедственное положение угнетенных. Не война, не порок. Не любовь и не секрет счастья.

Нет, Тиль был озабочен тем, почему футуристические прогнозы научной фантастики 1950-х не сбылись вовремя. Где же марсианские колонии? Он недоумевал. Где его летающая машина? Все свое негодование он воплотил в пессимистическом «тезисе о стагнации», который сделал Тиля белой вороной в его же лагере венчурных капиталистов. При каждом удобном случае он указывал, что плоды последних техбумов не очень-то способствуют значимым инновациям или цивилизационному прогрессу. Это было попросту констатацией очевидного, однако он отказывался принять столь же очевидное следствие: технология не равняется прогрессу. Фундаментальная путаница вокруг этого, казалось бы, очевидного момента отражает барскую точку зрения закоренелого богатого потребителя и породистого капиталиста. С этой точки зрения технология создает бесчисленные развлечения и полезные, экономящие время инструменты; даже когда эти инструменты являются смертоносным оружием, они служат человечеству, способствуя господству, ясное дело, высшего общества, которое их производит. Более того, хороша любая технология, которая снижает потребность в человеческом труде и повышает экономическую производительность; даже если это означает, что все больше рабочих голодают из-за отсутствия работы, высшее технологическое общество выигрывает от этого «прогресса», потому что прирост производительности, который фиксируется и накапливается как прибыль, может быть реинвестирован в еще более новые технологии, снижающие социальную потребность в человеческом труде при одновременном увеличении прибыли. Считается ли увековечение несправедливых классовых структур технологическими средствами «прогрессом» в каком-либо значимом смысле? Очевидно, нет. Но Тиль, как и многие плутократы-техноутописты, уверен: раз гаджеты сделали его богатым, гаджеты должны спасти мир. «Единственный путь вперед для развитых стран — это стремительные инновации и прогресс в передовых технологиях», — говорил он на нью-йоркском Саммите Сингулярности 2009 года, который прошел в 92nd Street Y [142] и был организован Майком Анисимовым. В противном случае, предупреждал Тиль, экономика рухнет с концами. По его мнению (как и по мнению Брэдбери), приближение сингулярности было «самым важным культурным, экономическим и технологическим вопросом, что перед нами стоит».

Какую бы искреннюю озабоченность судьбами Америки и планеты Тиль ни выказывал, он никогда не упускал из виду интересы самого важного человека — Питера Тиля. Говорят, он использовал свое состояние, чтобы получить гражданство Новой Зеландии, а также отдаленное убежище на берегу озера, где мог бы пережить апокалипсис.

Пока Тиль готовил пути к отступлению, его младший почитатель Майк Анисимов делал то же самое, только дешево и сердито. Как и Тиль, он не собирался безропотно терпеть распад нынешней системы в ожидании сингулярности, которая принесет вознесение. В 2014 году Анисимов нечаянно проговорился о планах «намеренного сообщества» — не называйте это неореакционной сектой! — в лесах Айдахо. (Анисимов удалил сайт с набросками своей программы после моего вопроса о ней, но позже стал продавать электронную книгу «Проект Айдахо» за 5 долларов 99 центов.) Его сырое предложение включало среди прочего призыв к новобранцам и инвесторам. Он подсчитал, что группе выносливых поселенцев потребуется всего 170 тысяч долларов в первый год, чтобы разбить лагерь. Объединенные инвестиции позволят купить, по подсчетам Анисимова, «восемь гектаров земли на склоне холма», жилой трейлер, укрепленный «столбами и ДСП», и годовой запас замороженных и дегидрированных продуктов. «Никакого фермерства! Вы можете прожить всю свою жизнь, до ста лет, на вкуснейшей сублимированной пище Costco всего за тысячу долларов в год, только представьте, — зазывал Анисимов. — Поверьте, я занимаюсь этим давно».

«План» заключался в том, «чтобы объединиться не с кучкой программистов», а с крепкими парнями, которые не боятся холода. Хотя он утверждал, «что на свете полным-полно женщин, мечтающих жить в такой общине», им вход воспрещен. Женщины, писал Анисимов, «жалуются на все, что не идеально» и будут «отвлекать» поселенцев от строительства нового мира.

«Ключевая идея здесь, — писал он, — свобода».

Под свободой он подразумевал бегство. Или, как выражалась элита Кремниевой долины, выход. Религиозно-апокалиптический склад ума техсингулярианцев и присущая им социальная фрустрация объединились в политическом акте сецессии [143].

Идею систейдинга Тиль в конце концов отверг как чересчур непрактичную, рассудив, что есть и другие способы осуществить свою мечту о побеге. Ярвин, который никогда не был полностью на борту с сецессионистами-мореходами (его приглашение на конференцию Института систейдинга отозвали после того, как он нанес гомофобное оскорбление другому ожидаемому лектору), имел собственный альтернативный план будущего мирового порядка, свободного от узколобых назойливых нормис. Он называл его «Пэчворк» [144] — «глобальная паутина» сотен тысяч «мини-стран, каждая из которых управляется своей акционерной компанией, принимающей решения без оглядки на граждан». По словам Ярвина, схема призвана была эмулировать «наиболее интересные, обстоятельные и изящные европейские формы» феодализма, тем самым наконец-то излечив «рак» левизны, поскольку единственным способом инакомыслия в такой системе было уйти и стать беженцем. Журналистским «свиньям» тоже несдобровать, как и «хорошо вооруженным отморозкам» «правящего низшего класса», то есть чернокожим.

Тогда как азиаты, напротив, будут приветствоваться, в особенности китайцы, которых Ярвин считал «от природы умнее белых людей».

Используя Калифорнию в качестве примера, Ярвин набросал в блоге план по достижению идеальной цивилизации. Первым шагом, само собой, было назначение диктатора. «Мы могли бы сказать, что Калифорния должна „функционировать как стартап" или что ей нужен „СЕО"», — фантазировал он.

Оказавшись у власти, писал Ярвин, первым делом диктатор может бросить бывшего губернатора Калифорнии и разных муниципальных политиков в Алькатрас. Под арест их! «Следует обновить всю госслужбу, призвав стартаперов первого эшелона, — продолжал он. — Несколько гуглеров тоже не помешают. Как только мир будет достигнут, целью Диктатора станет порядок».

Если план Ярвина кажется вам безумным и опасным, то это потому, что таким он и является. Иностранцев предполагается депортировать, бедняков — выселять: «Продать трущобы прямо из-под их ног, — писал Ярвин. — Все снести, вытравить тараканов, грызунов и питбулей, сравнять обломки с землей бульдозерами — а можно и вызвать небольшую ковровую бомбардировку, — а затем возвести новое жилье, подходящее для русских олигархов».

По крайней мере, Ярвин признавал, что без грубой силы для реализации его видения идеального мира «Пэчворк» не обойтись. Прочие же, хоть и разделяли взгляды Ярвина на снятие полномочий с правительства, грязную работу предпочитали замалчивать. Партнер в Andreessen-Horowitz и сооснователь Counsyl Баладжи Шринивасан предлагал организовать в интернете «облачные города» и «облачные страны» для добровольных изгоев со схожими интересами. При поддержке в 2,5 миллиона долларов от его собственного венчурного фонда — такой конфликт интересов не то чтобы не видан в Кремниевой долине, но все равно шокирует даже по инцестуозным стандартам техиндустрии — он соосновал стартап под названием Teleport с целью ускорить процесс и помочь «цифровым кочевникам» найти работу и жилье за границей, а в конечном результате превратить гражданство из того, что получаешь по праву рождения, в приз на соревновании.

Шринивасан описал свой грандиозный план в эссе для Wired. Он предсказывал, что «интернет породит волну внутренних миграций, когда сетевые сообщества начнут собираться в офлайне». Главное сленговое словечко для обозначения связанных в единую сеть компьютеров — «облако» — служило метафорой Шринивасану для будущего всей социальной организации человечества. Его эссе открывалось плачем по исчезнувшему духу «Явного предначертания» [145]. «Каждый квадратный метр земли уже занят одним (или несколькими) национальным государством, каждая физическая граница давно закрыта», — писал Шринивасан. Но была надежда: «Покуда наши тела стиснуты границами, у наших разумов остается лишь „облако" — и именно в „облако" будет идти великий исход». Как следствие, считал Шринивасан, онлайн-сообщества и сети соединятся как «облачные образования» людей в физическом мире. «Мы увидим облачные поселки, потом облачные города и, наконец, облачные страны, которые появятся совершенно неожиданно», — писал он.

Выход, предложенный Шринивасаном, несколько отличался от намерений Анисимова и Ярвина. И был столь же смехотворным, хотя и по-новому. «В отличие от так называемых сепаратистов, — писал он, — мы будем выбирать себе место исходя из удобства, а не из чувств: территория несущественна, и за нее не стоит бороться». Междоусобная борьба человечества издавна сводилась к тому, кто занимает какую землю и на каких условиях. Наконец нашлось окончательное решение. Непримиримый израильско-палестинский конфликт просто-напросто исчез бы в облаке вместе с утомительными спорами в Пасифик-Хайтсе о том, как чья-то терраса загораживает соседям вид на Залив.

Шринивасан признавал, что у его пророчества существуют ограничения. Он не был уверен, как именно возникнут первые облачные города:

Может быть, это будут страны, созданные международно признанными процедурами, похожими на те, что сформировали 26 новых стран за последнюю четверть века, — эту закономерность заметил Марк Андриссен. Может быть, они появятся в регионах, наделенных глобальным соглашением особым статусом — для экспериментов, — как об этом говорил Ларри Пейдж. Может быть, это будут плавучие города в нейтральных водах, как это предлагает сделать Питер Тиль, или амбициозная марсианская колония на 80 тысяч человек, которую жаждет Илон Маск.

Шринавасан поставил новый рекорд технарской дерзости своей провокационной речью в «стартап-школе» Y Combinator в 2013 году. В ней предлагался план для того, что Шринивасан называл «величайшим выходом для Кремниевой долины», способом «снизить значение директив Вашингтона» — короче говоря, уменьшить влияние правительства к выгоде техкорпораций. «Это значит: необходимо построить добровольное общество — безусловно за пределами США, — управляемое технологиями, — сказал он. — И именно в этом направлении движется Кремниевая долина».

Правительство было не единственной мишенью Шринивасана. Он призвал зал, полный основателей стартапов, саботировать любые гражданские институты, которые могут противодействовать установлению власти техкомпаний. Словно полководец, дающий войскам план наступления, Шринивасан обозначил самые ценные объекты врага:

Вот четыре города, которые управляли Соединенными Штатами в послевоенное время:

• Бостон с его вузами.

• Нью-Йорк с его рекламными агентствами, книжной и газетной индустриями и Уолл-стрит.

• Лос-Анджелес с его музыкой и Голливудом.

• И, конечно, Вашингтон, округ Колумбия, с законами, формально контролирующими страну.

Я называю их Бумажным поясом в честь Ржавого пояса [146] прошлого. За последние двадцать лет из ниоткуда возник новый конкурент Бумажного пояса — Кремниевая долина. И ненароком подкинул лошадиную голову в кровать всем четырем. Мы становимся сильнее, чем все они вместе взятые.

Было сложно поверить, что пресловутая отрубленная башка [147] всплыла «ненароком» на фоне того, как Шринивасан упивался происходившим вокруг подрывом — например, превознося Bitcoin за то, что тот делал невозможной государственную «конфискацию денег», более известную как сбор налогов. Удивительно, насколько его представление о власти истеблишмента — Бумажного пояса — напоминало молдбаговский Собор. Шринивасан продолжил перечислять стартапы, которые подрывали двигатели экономики Бумажного пояса. Лос-Анджелес, сказал он, «был первым в расстрельном списке, начиная с 1999-го, когда появился Napster», за которым последовал подъем Apple iTunes, BitTorrent, Netflix, Spotify и YouTube. «Мы охотимся за газетами, охотимся за Мэдисон-авеню, за книгоизданием, за телевидением», — заявил с нескрываемым ликованием Шринивасан, напомнив о взбучке, которую задали нью-йоркским медиа такие онлайн-конкуренты, как Google AdWords, Twitter, Blogger, Facebook и амазоновская читалка Kindle. «Бостон — следующий на прицеле», — сказал он. Старейшим, самым престижным учебным заведениям бросили вызов (хотя пока и менее успешно) стартапы Khan Academy, Coursera и Udacity. «И самое интересное — Вашингтон», — продолжал Шринивасан. Под этим он подразумевал «государственное регулирование в целом — не только округ Колумбия, но также местное самоуправление и правительства штатов. Uber, Airbnb, Stripe, Square и, главное, Bitcoin угрожают власти Вашингтона».

Он разве что не призывал к вооруженному восстанию — но только потому, что оно провалилось бы: «У них есть авианосцы, а у нас нет. На самом деле мы не хотим с ними сражаться. Это было бы неразумно». Тем не менее, продолжал он, «уже далеко не так очевидно, что правительство США может запретить что-то, что ему не по нраву».

Как бы ни хотелось высмеять план Шринивасана как цифровой сговор остолопов [148]. нельзя забывать, что он бывший профессор Стэнфорда и партнер венчурной фирмы стоимостью 4 миллиарда долларов, а не какой-то живущий в подвале тролль с 4chan без жизненных перспектив. Его единомышленник Питер Тиль даже предложил Шринивасана администрации Трампа в январе 2017 года в качестве главы Управления по контролю за качеством пищевых продуктов и медикаментов (пусть его кандидатуру и не утвердили). Технарский сепаратизм привлекает под свой флаг все больше богатых и влиятельных людей, которые ищут — как они это делали на протяжении всей истории человечества, — как бы избавиться от любых преград, мешающих им закрепить свой высокий статус на веки вечные и оставить низшие классы на произвол судьбы.

Отголоски сепаратизма Шринивасана можно услышать на самых высших уровнях индустрии. Вспомните о неожиданных признаниях сооснователя Google Ларри Пейджа на конференции разработчиков компании в 2013 году. Один из зрителей осторожно поинтересовался, что Пейдж думает по поводу растущего неприятия к подрывной деятельности техкомпаний и их «фокусе на изменении мира». Для затравки Пейдж выдал несколько банальностей. Но потом предположил, что для того, чтобы разобраться с переменами, необходимы новые «механизмы». Какие такие механизмы?

Часть наших старых институтов — закон и так далее — могут не поспевать за темпами изменений, которые мы вызвали с помощью технологий… Я имею в виду, что, когда мы вышли на фондовую биржу, законам было лет пятьдесят. Закон не может быть правильным, если принят пятьдесят лет назад, — тогда даже интернета не было.

«Кроме этого, мы не создали механизмов, позволяющих экспериментировать, — продолжал Пейдж. — Существует очень много будоражащих и важных вещей, которыми можно было бы заняться, но сейчас этого сделать нельзя, потому что они незаконны или же не разрешены регуляторами». Возможно, миру следует выделить «кусочек „безопасного пространства"» для технарей, «где мы сможем тестировать новые идеи и изучать, как они повлияют на общество, как они повлияют на людей, вместо того чтобы сразу осуществлять их в обычном мире». Возможно, что Пейдж имел в виду что-то безобидное, но мне и многим другим кажется, что он выступал за очередную форму сепаратизма.

Техрепортер Verge, освещавший выступление Пейджа, был ошеломлен заурядной реакцией публики на это заявление. «Что странно, так это полная тишина в зале, — писал он. — Пейдж заявил, что хочет отдельную страну для экспериментов с законодательством. Никто и ухом не повел».

Эта равнодушная реакция, по-видимому, отражала особенно распространенное среди технарей убеждение, что корпорации уже стоят на уровень выше правительств. В доказательство роста власти корпоративных суверенитетов в 2017 году Дания стала первой страной, назначившей «цифрового посла». Его работа заключается не в обычной дипломатии с иностранными державами, а в том, чтобы «установить и выдвинуть на первый план полноценные отношения с ИТ-компаниями, такими как Google, Facebook, Apple и так далее». После победы Трампа можно ли кого-нибудь обвинить в том, что он предпочел иметь дело с группой техмагнатов, которые, хоть и никем не избранные, все равно стояли у власти? И чьи бросающиеся в глаза интеллект, способности и стабильность резко контрастировали с плодами наших демократических процессов? Потери публичной сферы были завоеваниями частной. В той мере, в какой эти компании ускоряют упадок Америки, они прибирают к рукам все больше власти — и, согласно идеологии Сингулярности, ждут, что эта власть будет у них вечно.

Для королей Больших Технологий будущее выглядит радужным, каким бы мрачным оно ни казалось для всех нас. Но те, кто больше всего преуспел в мире технокапитализма, — люди вроде Ларри Пейджа и Питера Тиля, а также их приспешников — все сильней убеждаются в том, что система, которая сделала их элитой, создает им врагов быстрее, чем союзников. И это пугает их. В 2015 году New York Times сообщила о растущем спросе на защищенные «комнаты страха» [149] у обеспеченных горожан, опасающихся массовых беспорядков. По данным Forbes, богатые землевладельцы прибегают к исключительным мерам безопасности, включая установку инфракрасных камер по периметру, а также дымовых и перцовых мин-ловушек внутри помещений. Когда все эти фортификации падут, настанет пора отступать. В 2015 году на Всемирном экономическом форуме в Давосе экономист Роберт Джонсон, близкий к либеральному финансисту Джорджу Соросу, поведал, что знает «менеджеров хедж-фондов по всей планете, которые скупают аэродромы и фермы в отдаленных уголках вроде Новой Зеландии в поисках путей отхода». Тиль, стало быть, не будет скучать в одиночестве. Еще один участник Давосского форума, бывший экономист Всемирного банка Стюарт Уоллис, связал опасения элиты перед конфискацией богатства с сингулярианской мечтой о колонизации космоса. «Если бы можно было убраться на другую планету, многие бы так и сделали, — сказал Уоллис. — Богачи волнуются — и правильно делают».

Еще бы — на то есть все причины. Нынешние институты не способны ответить ни на один из вызовов современности, от деградации окружающей среды до неприемлемых уровней экономического неравенства. И богачи не единственные, у кого есть повод для беспокойства. Кто, в конце концов, находится в самой выгодной позиции, чтобы нажиться на нестабильности и подрыве системы? Новые техкороли или мы, пешки?

Но даже если наши общественные институты уцелеют в ближайшем будущем, очевидна тенденция к росту корпоративного контроля над всеми сферами жизни. Благодаря своей относительной популярности, огромным денежным запасам и доказанной способности подрывать и поглощать другие индустрии ведущие техкомпании готовы взять на себя непропорционально большую долю этого контроля. Без отпора со стороны объединенной оппозиции консолидированные силы частного капитала вольны установить свою вечную мозгократию — мир, где будут править программы, за правопорядком будут следить алгоритмы, а музыка будет создаваться машинами. Мир без секса, воздуха, деревьев. Мир серый, стерильный, без единого бага. Роботы-дворецкие будут подавать богачам свежую молодую кровь, ну а что до всех прочих — то нам придется вкалывать, вкалывать, вкалывать, вкалывать, вкалывать… пока не сдохнем. Уже нет времени отступать. Нет ни убежища, ни выхода, ни избавления. Уж точно не для нас. Или вы думаете, что Илон Маск прибережет вам местечко на последней ракете на Марс?


VII Мозгократия | Живи, вкалывай, сдохни. Репортаж с темной стороны Кремниевой долины | Эпилог Костры в Долине







Loading...