home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


в которой весна окончательно одерживает верх над здравым смыслом. На крышах дерутся коты, в подворотнях летают ведьмы, юные же поэты устраивают стихоплетные конкурсы. А пропасть между расами, оказывается, не столь уж и широка…


Весна в этом году была какая-то непонятная. То и дело ударяли холода; тогда небеса разверзались, и оттуда сыпало самым настоящим зимним снегом, таким белым и пушистым, что я даже засомневалась, а настоящий ли он. Только-только все осознавали, что весна нынче выдалась поздняя, и Полин со вздохом вытаскивала из шкафчика новенькую шубку, как погода решала, что пора уже и меняться. Снегопад прекращался, серые тучи расползались по дальним странам, и на смену им являлся пронзительно-синий небосвод. Оттуда исправно наяривало солнце, мигом растоплявшее все свежевыпавшие осадки. С крыш текло, с веток вопило — птицы, как сговорившись, каждое погожее утро устраивали под нашими окнами маленькие показательные концерты. Полин, ругаясь, запихивала шубку обратно и вытаскивала на свет божий коротенький плащик.

Я в такие минуты меланхолично покусывала кончик пера. Плащ у меня был один, сапоги тоже, так что смена погоды практически не отражалась на моем гардеробе. Зато на самочувствии — совсем наоборот: из-за всей этой климатической мешанины во время очередных похолоданий на мостовых намерзал тонкий слой льда. Тонкий-то тонкий, зато скользил он так, что я уже практически выучилась летать. Коленки были все в синяках, локти тоже. Каблук на левом сапоге как-то подозрительно пошатывался, а до сапожника, знаете ли, еще надо было дойти.

Так что в этот момент я сидела на кровати, подобрав под себя правую ногу и задумчиво покачивая левой. Повинуясь ее движениям, под потолком так же задумчиво покачивался малый боевой пульсар. Пострадавший сапог я держала на коленях, пытаясь сообразить, что выйдет дешевле: купить наконец новую пару (благо деньги еще остались) или попытаться реанимировать эту, попутно воскресив в памяти парочку заклинаний из первого семестра?

Элементаль, боязливо наблюдавшая за пульсаром, утверждала, что стоит рискнуть. «Удача любит смелых! — вещала она, поудобнее устроившись в двери. — А иначе какого мрыса она вышла за самого Громовержца?!»

Правда, что именно называлось здесь благородным риском — поход к сапожнику или же применение заклинаний, — флуктуация предусмотрительно не поясняла.

Решив, что деньги надо экономить, я щелчком подозвала к себе конспекты. Так, это у нас алхимия, это бестиология… о, а вот и общая магия, первый семестр! Ну-ка где здесь заклинания на восстановление целостности?..

Полин, сидевшая на своей кровати, громко и прерывисто вздохнула. Я даже не повернула головы: такие вздохи давно уже сделались привычным делом, ведь последние две недели алхимичка читала исключительно эльфийские любовные романы. Надо сказать, что эльфы все делают качественно. Даже любовные романы, дело откровенно гиблое, у них получаются на удивление хорошо.

— Ты пульсарчик-то убери, хозяйка, — посоветовала элементаль, наблюдая, как я заворачиваю пальцы в еще не до конца привычные фигуры. — Он же с тебя энергию сосет…

— Ничего, всю не высосет. — Я досадливо мотнула головой, отбрасывая со лба выбившуюся прядь. Руки были заняты, прядь упорно возвращалась на прежнее место. — Это домашнее задание по боевой магии. Меня Рихтер в понедельник, если что, закопает…

Со стороны соседкиной кровати донесся очередной страдальческий вздох. Не выдержав, я скосила на нее глаза — как ни странно, Полин не читала, а писала, сосредоточенно выводя буквы на пергаментном листе.

Помимо букв, я разглядела там три виньетки и четыре розочки.

— Это там у тебя что? — поинтересовалась я, верно истолковав адресную направленность вздохов. Полин хотелось общения, хотя бы в моем лице. — Любовное послание, что ли?

— Ой, да если бы! — По тому, с какой готовностью алхимичка подняла голову, я поняла, что не ошиблась. — Это… ну… ну как тебе сказать…

Я заинтересовалась. Прием, конечно, был старый, но, чтобы возбудить во мне любопытство, новых и не нужно. Оно и так еле-еле дремлет; словом, «не щекочите спящего дракона», как выражается образованный Келлайн.

— Ну «как», «как»? Как есть, так и скажи!

— Стихи, — с нажимом сказала Полин, дорисовывая розочке еще один лепесток. Подумала и добавила: — Вот.

— А-а, мрыс дерр гаст! — Я отдернула руку, на которую прилетело зеленой искрой, и, помахивая обожженной конечностью, удивленно воззрилась на соседку. — Что, правда? Стихи? Как у Лариссы-Чайки?

— Ну до Лариссы-то мне далеко… — засмущалась Полин.

— Прочитай.

Алхимичка переполошилась и спрятала листочек под подушку.

— Ни за что! — решительно возвестила она. — Никогда! Ни при каких обстоятельствах!

— А что так? — поразилась я. — Сильно плохо?

Похоже, этого мне спрашивать не стоило. Полин засопела как голодный дракон, медленно наливаясь малиновым цветом.

— Ясненько, — быстро сказала я, выставляя руки в защитном жесте. — Стихи хорошие. Стихи очень хорошие. Стихи просто замечательные. Просто ты…

— Просто я стесняюсь их читать!

— А-а, ну тогда понятно… — глубокомысленно протянула я. — А как тогда ты мне их покажешь?

Возможно, вопрос был и нелогичен — о том, что Полин хочет мне их показать, до сих пор даже не шло и речи! — но я ударила наугад, и, кажется, не промахнулась. Алхимичка зарделась, застенчиво теребя оборочку на подушке.

— Н-ну… ну даже и не знаю…

— Пока подумай, хорошо? — Я пролистнула несколько страниц, ища пояснения к использованному заклинанию. Помнится, по-правильному искр там быть не должно… та-ак, а вот и схемка…

Разумеется, не должно! И откуда у меня та искра только выскочила?

Не отводя глаз от рисунка, я вновь сложила пальцы в знаки и придирчиво сравнила получившееся с нарисованным. Прижала мизинцы плотнее. Оттопырила безымянные, придирчиво пытаясь добиться максимальной близости к идеалу.

— Хозяйка, хозяйка! — встревоженно забормотала элементаль. — У тебя ж щас руки отвалятся!

— Обратно приделаю! — сквозь зубы пообещала я.

Й-есть!!! Из кончиков пальцев плеснуло Силой, я почти увидела, как проходит сквозь пространство эта незримая волна… а в следующий момент дырки на обеих подошвах будто стерло ластиком. Получилось!

— Что, живые теперь сапоги? — Полин любопытно вытянула шею, ленясь вставать со своей кровати.

Я пожала плечами, любуясь содеянным. Неожиданно алхимичка подскочила на кровати:

— Слушай, Яльга, я поняла! Ты действительно хочешь послушать мои стихи?

Я кивнула, любовно поглаживая подошву.

— Тогда слушай сюда! Послезавтра, в воскресенье, у меня будет поэтический турнир. В главном литературном музее Межинграда. Если хочешь, пошли со мной! Стихи читать буду, дипломы там получать… ну и не я одна, разумеется! А в жюри там будут настоящие поэты, представляешь?

— И Ларисса-Чайка? — придирчиво уточнила я.

Полин хлопнула ладонью по подушке.

— Да далась тебе эта Чайка!.. Ты что, только ее одну и читала?

— Да, — честно сказала я.

Алхимичка воззрилась на меня, пораженная такой вопиющей безграмотностью.

— Да как… да ты… да вот есть одна поэтесса, наша современница, ее весь Межинград читает!.. Да хоть бы в библиотеке спросила, ты же с мэтром Зираком на короткой ноге!.. Да как ты вообще…

— Молча, — мрачно сказала я. Только что мне вздумалось проверить подошвы на ощупь — я запихнула руку вовнутрь сапога и чуть ткнула подметку пальцем. Теперь я с тоской смотрела на дырку, возникшую аккурат на тыкнутом месте.

— Реанимации не поддается, — сочувственно отметила элементаль.

Воскресенье выдалось на редкость погожим — теплое и солнечное, даже из окна смотреть приятно. Я ни секунды не пожалела, что согласилась идти куда-то с Полин — куда конкретно, я не знала, зато знала литературно подкованная соседка. Мы договорились встретиться с ней на площади в десять часов, после чего Полин улетучилась в город, а я с чувством выполненного долга рухнула лицом в подушку.

Проснулась от того, что элементаль осторожно тыкала меня холодным пальцем в щеку.

— Хозяйка-а, — шепотом сообщила она, когда я разлепила глаза, — полдесятого уже… вставать надо…

Я пробормотала что-то благодарное и на ощупь ухватила штаны.

Из Академии я вышла через пять минут — умение одеваться в рекордно короткие сроки вырабатывается у любого студента после первого же утреннего опоздания к Рихтеру или Шэнди Дэнн. Конечно, мне стоило проснуться немножко раньше — это я поняла, как только вышла за ворота и увидела широкий, воистину весенний разлив, начинавшийся от самого порога.

Дорогу откровенно развезло.

День, как я уже сказала, выдался солнечный, так что мостовую (там, где она еще была) сплошь покрывала смесь воды, льда, грязи и жидкого снега. Уже через минуту мелодично захлюпали сапоги — в каждом из них поселилось по маленькому озерцу. Штанины надежно вымокли сантиметров на пять выше уровня подрубки. Я шла, мрачно щурясь от слепящего солнца, и насвистывала под нос нечто крайне немузыкальное.

Нога соскользнула, по щиколотку погружаясь в холодную грязную воду. Буль-буль! — радостно откликнулся сапог. Я едва сдержалась, чтобы не добавить к этому еще парочку высказываний. Вытащила ногу, помотала ею в воздухе. Мрыс поймешь, то ли течет с подошвы, то ли вытекает изнутри, через многочисленные дырки.

Надо было все-таки купить новые сапоги. Ну и что, что вчера было лень идти по лавкам? Зато сейчас бы не стояла на одной ноге, как контуженый аист!

Проведя минимальные осушительные процедуры, я посмотрела вперед.

Мр-рыс дерр гаст! Дальше мостовая и вовсе кончалась, возобновляясь только через полтора десятка метров. Отсюда дотуда была перекинута узенькая доска, призванная выполнять необходимую человечеству функцию моста. Увы мне, по дощечке уже прошлись, и не один раз, основательно втоптав ее в грязь. Наружу торчали только концы, серединка же была погребена где-то под рыхлой глиной.

А-а, мр-рыс эт веллер келленгарм! Время поджимало, в обход идти было поздно; мокрая глина жирно отсвечивала на солнце, запах же намекал, что грязью естественного происхождения дело тут не ограничилось. Чего-то сюда еще вылили, и это самое «что-то» было довольно вонючее.

А в закрытое окно на втором этаже упиралась длинная ручка новехонькой метлы.

Несколько секунд я колебалась. За кражу личного имущества, помнится, полагалась немалая статья, да и за возмущение общественного спокойствия — тоже. Но я была магичка, а к магам стража обычно предпочитала не соваться, предоставляя КОВЕНу самому решать все чародейные проблемы.

А, мрыс с ним!.. Рихтера рядом покамест не наблюдается, а прочие мне все равно ничего не сделают. Ну а если мне уж вовсе повезет, никто меня и не заметит.

Я щелкнула пальцами, выплетая Призывающее заклятие. Малость заколебалась, вставляя Имя призываемого предмета; беда была в том, что я не знала, как на гааарде называется метла. Для верности я перечислила названия пресловутого инструмента на трех человеческих языках и одном эльфийском диалекте.

Получилось!.. Метла дернулась, тяжело ударяясь ручкой о раму. Взлетела, чуть покачиваясь из стороны в сторону, перевернулась и нацелилась прутиками на запертое окно.

Совсем забыла! Я с силой развела ладони, и окно немедленно распахнулось. Метла с тяжеловесной грацией вылетела наружу. Покрутившись в воздухе, она определилась с направлением и нырнула в красивое пике.

Мои пальцы плотно сжались на древке. Толстое, прочное, хорошо обтесанное… эта метла с каждым мигом вызывала у меня все более теплые чувства. Подумав, что, кажется, начинаю понимать лубочных ведьм, я решительно перекинула ногу через древко.

— Девка, ты чего ж творишь? — Из окна высунулась растрепанная тетка неопределенного возраста. В руках у нее был горшок, распространявший в воздух удушающие миазмы, так что я поторопилась отпрыгнуть подальше. С летучей метлой, зажатой между коленями, прыжок вышел неожиданно длинный и грациозный. — Ох ты, люди добрые, вы ж тока посмотрите, чаво деется! Среди бела дня метлу уводят, да ишшо и новехоньку!

— Я верну, честное слово! — пламенно пообещала я, с силой отталкиваясь от земли. Метла рванула вверх, я вцепилась в ручку; ноги мигом поняли, в каком конкретно месте были неправы пресловутые лубочные ведьмы. Метла — это вам все-таки не лошадь. Лошадь, знаете ли, немножко шире. Я толчками взмывала вверх, бормоча ругательства и изо всех сил сжимая ноги.

Тетка выронила горшок — судя по звучному воплю, посылка мигом нашла себе адресата. Еще бы, такое зрелище не всякий день увидишь: бледная ведьма верхом на метле, рыжие патлы рвутся по ветру, зеленые глазища сверкают, як у мракобеса. Только черного кота и не хватает.

Я покружила над домами, приноравливаясь к метле. Потом пригнулась и рванула вперед, к условленному с Полин месту.

За десять минут полета я узнала о таком методе левитации множество всего интересного. Узнала, во-первых, что сидеть на метле удобнее все-таки по-женски — перекинув обе ноги по одну сторону от древка. Почему? А вы поэкспериментируйте сами. Во-вторых, я выяснила, что наверху достаточно холодно, по крайности холоднее, чем на земле. В-третьих, теперь мне было ведомо, что к зрелищу «рыжая ведьма верхом на необъезженной метле» равнодушным останется разве только слепоглухонемой.

Да, и еще: метлы все-таки следует объезжать.

Алхимичку я заметила сразу. Сверху, метров с тридцати — сорока над землей, отлично просматривалась вся площадь, все еще по-утреннему пустая. Девица же, закутанная в теплый плащ, в розовой шапочке, с розовым пушистым шарфиком и цветной сумкой, представляла собой прямо-таки овеществленную мечту снайпера.

Я вообще-то собиралась спланировать красиво и мягко. Но метла, обладавшая резким и угловатым характером, имела на жизнь другие планы. Стоило мне направить кончик древка вниз, как она рванула в вертикальное пике — я сжала ручку всеми конечностями, кроме разве что зубов. Кажется, даже не успела порадоваться, что так и не пересела на метлу по-дамски.

Мостовая неуклонно приближалась. Я выкрикнула тормозящее заклинание, не будучи уверена в том, что успею договорить его до конца.

Успела. Метла остановилась в полуметре над землей, мои внутренности, по ощущениям, остались висеть парой саженей выше. Сглотнув, я слезла с транспортного средства, щелчком лишая его движения.

Так, чего мы там пообещали?.. Вернуть метлу владелице?..

Еще четыре слова — и метла, теперь уже безо всякого груза, вновь взмыла в холодный воздух. Заново пометавшись туда-сюда, она выровнялась и величественно поплыла в обратном направлении. Я проводила ее взглядом и обернулась к Полин.

Алхимичка смотрела на меня круглыми глазами. Сумку она выставила перед собой на манер щита. Я недоуменно посмотрела на оборонительную конструкцию и шагнула вперед. Девица попятилась, не опуская сумки.

— Полин?

— Я-альга?

— Ну да… Ты чего?

— Это ты чего?! — обрела голос алхимичка. Она шагнула вперед, замахиваясь на меня сумкой. — Что это было за родео, а?!

— Какое родео? — не поняла я.

— Воздушное! Атака рыжих ведьм, мрыс дерр гаст!! У меня чуть инфаркт не случился! — Алхимичку всю трясло, она сжимала кулачки, так и приноравливаясь меня ими треснуть. Неожиданно девица хихикнула. Не иначе как нервное.

Я потупилась, вспомнив того гнома, которого чуть не пришибла сверху. Точнее, вспомнила его бешеный вопль: «Воздух!!!» Ой, а как тогда захлопали ставнями другие гномы…

Хорошо, если завтра окна во всем квартале не окажутся заклеены крест-накрест!

— Ну и что ты скажешь в свое оправдание? — Полин, уже вполне оправившись, уперла руки в боки.

Я пожала плечами. Алхимичка вздернула носик.

— Извиняйся! — решительно потребовала она.

— И не подумаю, — хмыкнула я.

— Извиняйся!

Я смерила ее медленным внимательным взглядом: снизу вверх, потом сверху вниз. Примерно таким взглядом умеренно голодный тигр осматривает браконьера, пытаясь понять, а шибко ли вкусный попался экземпляр, стоит ли ради него подниматься с мягкой травки. Девица старательно смотрела в сторону, но нервы ее начинали сдавать.

— И не пялься на меня!

— На конкурс опоздаем, — хладнокровно напомнила я.

— Из-за тебя!

— Из-за чьих-то нервов.

— Да-а, а нервы от кого?

Я только усмехнулась, привычно выглядывая среди островков льда нашу будущую дорогу.

Музей располагался в четырех кварталах. Двигаясь зигзагами и короткими перебежками, мы добрались до него, практически не промочив сапог. То есть это Полин — не промочив; в моих давно уже плескалось, и на новую влагу я не обращала никакого внимания. Вот плащ я старалась подбирать: не хватало еще, чтобы его сожрала вечно голодная школьная моль.

— Дошли, — выдохнула Полин, тыкая пальчиком в невысокое деревянное здание. Я посмотрела, куда ткнули; домик был выдержан в старинном стиле, с деревянными кружевами вокруг ставен и с резным коньком на крыше. У крыльца плескалось море разливанное, но мне теперь и оно уже было практически по колено.

— Пошли. — Я подобрала плащ еще выше, насколько это представлялось возможным. Сапоги вдумчиво хлюпнули, намекая на тяжесть собственной горькой судьбы.

— Я боюсь, — пискнула за спиной алхимичка.

Я тоже. За сапоги.

— Надо! — твердо ответила я, шлепая через глубокую лужу. Три ступеньки, коврик перед дверью. Коврик был и без того влажный; когда на него вежливо встала я, он едва ли не всплыл. Так, что тут у нас? О, все верно — светлая вывеска, темные буквы: «Межинградский литературный музей».

Я решительно толкнула от себя тяжелую дверь.

Внутри было тепло и чуть душновато. Нашему взгляду (Полин, спрятавшаяся за моей спиной, робко выглядывала из-за моего же левого плеча) открылась небольшая комната, выполнявшая функцию прихожей. Там сидели две тетеньки, занятые вязанием и разговорами, висело небольшое круглое зеркало и стояло несколько вешалок, занятых множеством курток и плащей.

— Здравствуйте, — вежливо сказала я, принимая на себя роль лидера. — А стихотворный конкурс здесь проходит?

— Здесь, здесь, — на удивление дружелюбно закивали тетеньки.

Я подивилась подобному отношению: известно, служительницы храмов — все равно, обычная ли это церковь, или же речь идет о храме науки — обыкновенно отличаются донельзя сварливым нравом. Что уж далеко ходить за примером: чего стоят одни только гардеробщицы в городской библиотеке, явно мнящие себя выше всяких там посетителей.

— Вы, девочки, плащи вешайте и проходите, — добавила одна из них. — Там еще не началось, как раз успеете.

Полин спешно расстегивала плащик, от волнения путаясь в застежках. Слава богам, у меня таких сложностей не было: я привычно расстегнула простую фибулу, отряхнула подол плаща от налипшего на него мокрого снега и повесила его на петельку, специально пришитую осенью. Сняла с головы платок, свернула его в квадратик, засунула во внутренний карман плаща.

— Ну что, ты готова? — Я развернулась к алхимичке.

Та кивнула, обеими руками сжимая ремень своей сумочки. Ремень трясся, как заячий хвостик; впрочем, представив зайца с хвостом из псевдокрокодиловой кожи, я только содрогнулась от полета собственного воображения.

— Тогда пошли, — хладнокровно сказала я. — Дверь вон там.

И мы пошли.

За дверью — тоже тяжелой, деревянной, с резными узорами — оказался длинный коридор. По стенам его висели портреты, мнемо-записи, черновики бессмертных творений, для пущего сбережения упрятанные под отдельное стеклышко каждый. Чуть ниже располагались витрины; там лежали другие черновики, погрызенные (в порыве вдохновения, не иначе) перья, пенсне с треснутыми стеклышками, стояли чернильницы, статуэтки и прочие атрибуты творческого процесса. У витрин кучковались адепты; большинство были нашими ровесниками или казались таковыми. Народ общался, переходил с места на место, рассматривал портреты и витрины; то и дело он косился в сторону ближайших дверей, покамест еще закрытых.

На двери висела табличка «Городская конференция „Шаги в науку“, под патронатом царской фамилии». И чуть ниже и более мелким шрифтом: «Литературное творчество».

Так. Окрестности мы уже осмотрели. Теперь перейдем к собственно личностям.

Я всегда питала огромное уважение к поэзии. Ларисса-Чайка, голос которой я помнила и по сей день, произвела на меня совершенно неизгладимое впечатление; я помнила, как слушала, раскрыв рот и забыв держаться за бортик крыши, помнила, как желала единственно одного: чтобы она не останавливалась, а продолжала петь. Это было… это было волшебно, иначе и не скажешь. В ее стихах чувствовалась сила, ничуть не меньшая, чем, скажем, в заклятиях Эгмонта или Шэнди Дэнн, — она тоже была настоящим мастером, и этим все сказано. Жалко, что я никогда не стану поэтом.

Так что на присутствовавших в коридоре адептов я смотрела с искренним уважением. Тем более что большая их часть выглядела… очень сообразно: одетые по преимуществу в черное, с воодушевленными лицами, горящими глазами и пергаментами, свернутыми в растрепанные рулончики. Жестикуляция у большинства была обильная, в речи проскальзывали театральные нотки — не иначе как народ готовился к выступлению. Девушки были по преимуществу с распущенными волосами, романтически развевающимися за спиной, без косметики и украшений — в виде исключения иные из них позволяли себе серебряную брошь или перстень с непременным черным камнем. Юноши были тоже какие-то нестриженые — иные вдобавок еще и бородатые, правда почему-то не целиком, а пучками. Наверное, от повышенной гениальности. Гении, у них все не как у людей. Среди них, кстати, я заметила давнего знакомца с ораторского турнира: тот самый, в прямоугольных очках, пламенно доказывавший невозможность любви к недостойным. Он меня, видно, тоже заметил, но особой радости почему-то не изъявил.

Полин, как оказалось, была куда как более общительна. Мигом забыв и про страх, и про меня, она присоединилась к ближайшей кучке, напомнила о себе тем, кто ее забыл, представилась тем, кто ее еще не знал, и мигом завязала разговор. Прошло от силы три минуты — и вот она уже перелетает от кучки к кучке, подобно… хм… с кем бы сравнить? Ну пусть будет — сильфиде. Я же, не имея таких талантов, по-простому ждала открытия двери.

И, что характерно, дождалась. С того конца коридора застучали каблуки; адепты почтительно раздвинулись в стороны, освобождая дорогу почтенному жюри. «Настоящие поэты», — шепнул кто-то рядом со мной. Я немедленно впилась в жюри взглядом.

Не знаю, может, среди них и была Ларисса-Чайка: я не знала знаменитую певицу в лицо. Но среди трех «настоящих поэтесс» я не увидела ни одной, которая была бы хоть немножко похожа на тот образ, который я представляла. Теток имелось три, всем хорошо за сорок, если не за пятьдесят; все, как одна, были какие-то сушеные, точно вяленые воблы. Сравнение пришло не вовремя: мне немедленно захотелось рыбы.

Дверь отворили большим старинным ключом. Жюри прошествовало вовнутрь; адепты, выждав положенное хорошим тоном время, валом повалили следом.

Там было темновато, сквозь окна, задернутые бархатными шторами, едва просачивался дневной свет. Жюри заняло столик у дальней от входа торцевой стены; народ уселся в кресла, во множестве уставленные на прочем пространстве. Полин, как я успела заметить, села впереди, со своими знакомыми; я, решив не особенно маячить, устроилась в самом последнем ряду, возле покачивающихся стеклянных витрин. Мрыс его знает, зачем их сюда присобачили. Все равно рассмотреть содержимое было сложно, а я сидела как на иголках, боясь лишний раз шевельнуть рукой, чтобы не задеть клятую витринку.

Жюри так и не представилось. Решив, похоже, сэкономить адептам их личное время, с места оно рвануло прямо в карьер: самая дальняя от меня поэтесса объявила имя какой-то адептки.

Из переднего ряда на сцену выбралась незнакомая девица в черном платье длиной аккурат в пол. Подметая подолом доски, она вышла к народу и, откинув волосы с лица, приготовилась говорить.

— Секундочку, — вмешалось жюри в лице председательницы. — Прочитайте, пожалуйста, «Весна» и «Мой город». Это ваши лучшие стихотворения.

— А вы сами какие выбрали? — сочла нужным уточнить вторая профессиональная поэтесса.

— Эти же… — не шибко уверенно ответила девушка.

— У вас хороший вкус, — сдержанно похвалила ее председатель.

Я задумалась. Фраза была такая… лишней скромностью поэтесса явно не страдала.

Девица кивнула и торопливо отлистнула половину объемистой рукописи. Я подивилась такой продуктивности ее таланта — страниц в рукописи было никак не меньше двадцати — и, предварительно отодвинувшись от витрины, приготовилась слушать.

В этот момент дверь тихонечко заскрипела. Я посмотрела туда; на пороге стояла женщина, зашедшая в комнату секунду назад. По виду она была стопроцентной эльфийкой: зеленоглазая, остроухая, с блестящими каштановыми волосами, собранными в тугую косу. На гостье был серый дорожный плащ, скрепленный изумрудной фибулой, а потрепанные сапоги явно служили хозяйке не первый год. Это были очень хорошие сапоги: несмотря на явную интенсивность эксплуатации, они все равно не собирались разваливаться на части.

В чем, в чем, а в дорожных сапогах я знала толк.

Я не совсем поняла, что она здесь вообще делает. Быть чьей-нибудь родственницей эльфийка не могла по чисто техническим причинам: среди начинающих поэтов не имелось ни одного эльфа. Известно, что дар к стихотворчеству встречается одинаково редко среди всех рас, зато талант к таковому определенно предпочитает эльфов. Конечно, хорошие человеческие поэты ни в чем не отставали от хороших поэтов эльфийских, но хороших человеческих поэтов еще следовало найти, а эльфы обычно очень остры на язык. Именно поэтому в отборочный тур их не допустили. Эльфы, как мне поведала Полин, начинались только со второго тура.

Хотя, с другой стороны, разве в смешанном человеко-эльфийском браке не мог родиться человек? Зря я так, может, в самом деле чья-нибудь родственница…

Она огляделась, выбирая себе место. Везде было занято, только на заднем ряду, где вместо стульев стояли длинные пуфы, оставалось много свободных мест. Я пододвинулась, освобождая половину пуфика; эльфийка села рядом, благодарно мне кивнув. На колени она положила странной формы кожаный футляр.

Девица между тем начала читать.

…К концу второго стихотворения я стала сомневаться — а точно ли то, что она читает, называется поэзией. Похоже, что я понимала под ней нечто другое, нежели все остальные, ибо они-то слушали адептку довольно внимательно, не иначе как вникая в каждую строчку. Я тоже попыталась было вникнуть — ну не отставать же от коллектива! — но для этого мне, видно, просто недостало мозгов. Испытываемые девицей эмоции совершенно меня не трогали; про рифмы она явно слышала в первый раз, а ритм, худо-бедно удерживаемый в первом стихотворении, во втором окончательно исчез. Нет, Ларисса-Чайка мне нравилась определенно гораздо больше.

Дальше было хуже. Я совершенно не могла отличить одного автора от другого: все они были абсолютно одинаковые, точно отлитые из одной формы. Проза, стихи; стихи, проза, — видно, авторы руководствовались принципом: «Что не проза, то стихи». И в самом деле, чего добру пропадать, раз уж написалось. Обратно ведь не запихнешь… Родной город, несчастная любовь, терзания юности. Правда, иногда попадались более чем запоминающиеся перлы. Допустим, имелось стихотворение, главными героями которого были Он, определяемый двумя словами — «парень» и «ты» — и Она (соответственно «девушка» и «я»). Кто-то кого-то бросил (я не совсем поняла, кто именно и кого). Она в растрепанных чувствах уезжает в почтовой карете, но в последний момент в эту карету вскакивает Он — почему-то одетый «в черный фрак». Видение в лице этакого лубочного лыкоморского парня, в зеленых шароварах, лаптях, обутых поверх портянок, и, в завершение картины, в черном фраке потрясло меня до глубин неискушенной души.

Эльфийка, сидевшая рядом со мной, тихо всхлипывала, уткнувшись в кружевной платочек. То ли она так трепетно отнеслась к издевательству над словесностью, то ли пыталась замаскировать рвущийся наружу смех, — по крайней мере, доносившиеся из платочка звуки больше походили на безудержное хихиканье.

Еще бы. Рифмы вроде «слезы — грезы», «розы — морозы» и «кровь — любовь» оказались далеко не худшим вариантом. Встречались идеи и покруче. После молодого человека, смело зарифмовавшего «могу» и «должен», я не удивлялась уже ничему.

— Читайте выразительнее, — то и дело требовала председательствующая поэтесса, хотя, по мне, основная проблема здесь была все-таки не в этом. — Читайте громче! Что же вы так не любите свои стихи?

— Лю-у-убим… — робко соглашались юные дарования, комкая в лапках пергаментные листки.

«Любовь, конечно, зла — полюбишь и такой вот стих», — философски подумала я после очередного обмена репликами. Мысль мне понравилась, ее хотелось высказать общественности. Можно даже не слишком широкой — просто, будучи по натуре очень деятельным существом, я начинала опасаться, что помру со скуки еще до выступления Полин.

Обращаться к юным пиитам я как-то не рискнула. «Побьют», — настырно зудел в голове печальный опыт детства. Критику, знаете ли, никто не любит… но высказаться хотелось, и потому я, ни к кому в отдельности не обращаясь, пробормотала в окружающее пространство:

— Ну я-то вообще думала, что здесь не конкурс чтецов. Здесь вроде как конкурс этих… как их там… а, писцов! Или это теперь одно и то же?

Эльфийка посмотрела на меня с некоторым интересом. Подумав, она продемонстрировала мне большой палец.

Была какая-то дева, читавшая отрывок из своего рассказа. Речь в нем шла от первого лица; главный герой мучился тяжелой депрессией (так, наверное, предполагала оная дева). Но лично мне, как существу циничному и злому, описанные симптомы больше напомнили тяжелое похмелье: герой мучается тошнотой и головной болью, не рискует телепортировать до музея и половину рассказа ищет, чего бы такого выпить. Про закусь речи там не шло.

Вместо выпивки герою попалась девица. Девица герою понравилась: еще бы, имя у нее так и наталкивало на соответствующие ассоциации. Звали девицу Изабелла — в точности как марку известного эльфийского вина.

Следующим этапом была адептка нашей же Академии Магических Искусств. По-моему, алхимичка, курса так со второго. В рассказе ее речь шла от лица кошки; кошка эта путешествовала по улицам и заглядывала во все попадавшиеся по дороге окна. Одно из двух: или кошка была родственницей Фенрира Волка и не уступала ему в размерах, или она сумела отрастить крылья, потому что за все время моего проживания в столице я не видела здесь не единой избы, древней до такой степени, чтобы по самые окна врасти в землю. Картины, наблюдаемые кошкой, поддавались кратенькому анализу; так, в одном из домов наблюдательное животное увидело грубо сколоченный стол, уставленный бутылками и тарелками с остатками еды, а рядом приметило кровать, где под одним одеялом спали две личности разного пола. «Счастливые», — прокомментировала эту картину кошка. Не иначе как сама она страдала хронической бессонницей или — тоже вариант! — похмельем.

Эльфийка всхлипнула особенно звучно. Я тихо хихикала в ладонь, прикрываясь ею за неимением платка.

Далее зверь, помимо летучести обладавший еще и прыгучестью, постучался в окно к своему хорошему знакомому-эльфу. Эльф в тот момент тоже лежал на кровати, но партнера у него, увы, не имелось. Как подобает одинокому высококультурному существу, Перворожденный читал книжку, и его длинные волосы, что мгновенно отметила зоркая кошка, ложились на страницы, мешая чтению.

— Может ли летучая кошка съесть летучую мышку? — шепотом процитировала эльфийка. Замечание было весьма своевременное: ее длинноволосый соотечественник как раз услышал кошкин призыв и открыл форточку, впуская животную внутрь.

Рассказ близился к концу, эльф наконец заснул в обнимку с книгой, «и светлые волосы его в беспорядке разметались по подушке». Боги, что ж ее так на шевелюре заклинило? Может, ей братья аунд Лиррен нравятся? А что, тоже эльфы и тоже блондины… да и прическа похожая…

Другое дело, что застать братьев за книгой было столь же вероятно, как меня — за арфой или лютней.

Кошка же покружила по комнате, понюхала за какой-то надобностью гитару и заглянула в зеркало, занавешенное простыней. Судя по тому, как эта кошка летала по Межинграду, я смело предположила, что в зеркале ничего не отразится, но животное узрело там «белую шерстку и два зеленых глаза». Ну и на том спасибо, что не три…

— А Туата Де Дананн, между прочим, всегда любили зверей белого цвета… — сообщила я в пространство. Эльфийка, хмыкнув, добавила:

— Ну а зеленые глаза — вообще признак фэйри… Дурак он, что ли? Видно, дурак… — припечатала она соотечественника. — Не понял, кого в дом впустил?

— Ну почему сразу дурак? — Мне стало обидно за эльфа. — Может, просто цвета не различает?

Эльфийка покосилась на меня с большим сомнением.

— Нет, — наконец сказала она. — Дальтоников среди нас не бывает. А вот слепые встречаются. Может, он был слепой?

— Так он же книжку читал!

— Разные книжки бывают…

Я покивала, адептка же тем временем села на место, чуть порозовев от сдержанных аплодисментов. В чем смысл сего рассказа, я так и не поняла. Лучше уж Изабелла, право слово, — там хотя бы социальная реклама о вреде алкоголизма…

Где-то через час я дождалась часа «икс» — выступила Полин, со стихами, перевязанными кокетливой розовой ленточкой. Выслушав все, я сделала два фундаментальных вывода. Во-первых, девица врала как сивый мерин, убеждая меня в необходимости моего присутствия. Чем-чем, а вот стеснительностью она не страдала: читая стихи, она успевала одновременно играть голосом и ленточкой, улыбаться жюри и строить глазки симпатичному поэту из первого ряда. Ну а во-вторых… оттого что вчера я не стала этого слушать, культурные потери были невелики. В отличие от многих, Полин умела выдерживать рифму и ритм — но дальше этого дело не шло, и получившихся кадавриков меньше всего хотелось называть стихотворениями.

Выступал пресловутый симпатичный, тоже со стихами. Стихи были без ленточки, но лично я бы перевязала, только не шелковой, а кольчужной. Ибо стихи были исторические: главный герой там был фьординг, впрочем называвший себя практически как угодно: то лыкоморским витязем, то более патриотичным берсерком, то совершенно непонятным мне «ульфхеднаром». Версия «берсерк» мне понравилась больше: фьординг определенно покуривал какую-то траву, потому как, то взывал к Одину за помощью (а даже я знала, что помощь — это по другому адресу), то предлагал врагам убедиться, чего он стоит (еще бы предложил выстроиться в рядочек, чтобы всех проткнуть копьем за раз). Попав же наконец в Вальхаллу и осуществив мечту всей своей фьордингской жизни, странный воин терзался воспоминаниями об утраченной навеки отчизне. На такую вопиющую нелогичность способен только коренной матерый лыкоморец, так что проблема с «витязем» отпала сама собой.

Добравшись до строчки о том, что «волны седые, как скальды, поют // Великого моря баллады», адепт патетически возвысил голос. Я задумалась. Вроде же скальды баллад не поют, баллады — это к менестрелям? Скальды — это висы, драпы, саги, в конце-то концов… Хотя, с другой стороны, быть может, имелось в виду, что седина волн соответствовала таковой у скальдов? Прям даже и не знаю…

Надо будет после спросить.

Но и это было еще не все! Прямо после знакомца Полин выступал уже знакомец мой, тот самый, с пылким взглядом из-под прямоугольных очков. Вид у него был такой вдохновенный, что я немедленно преисполнилась надежды услышать хотя бы одного адекватного поэта. Точнее, человека, хотя бы относительно подходящего под это название.

— Я прочитаю отрывок из первой части своей поэмы, — объявил знакомец, победно глядя в зал поверх очков.

Зал восторженно замер. Эльфийка настороженно уставилась на поэта поверх платочка.

Знакомец начал читать.

Главным героем поэмы был борайкос.[1] Из одежды на нем имелись: чалма, описанная с большим смаком, кривая сабля и верблюд. Последний, кстати, тоже претендовал на гордое звание главного героя. Все прочее было обойдено молчанием. Борайкос ехал по пустыне, начинало смеркаться, становилось холодно — еще бы, верблюд-то ведь не все прикрывает.

Последнюю фразу пробормотала уже я, не сумев сдержаться.

Эльфийка душераздирающе застонала.

Усталый, замерзший и, надо думать, изрядно поцарапанный (шерсть у верблюдов, если кто не знает, жесткая) борайкос всей душой стремился на ночлег. Наконец, после девяти строф терзаний, вдали он заметил огонек костра. Обрадованный верблюд поскакал на свет, издавая при этом счастливый рев.

Впрочем, был вариант, что счастливый рев издавал борайкос.

Огонек был не блуждающий: подъехав, борайкос и верблюд обнаружили возле такового монаха. Монах был одет в хитон; я загрузилась, пытаясь вспомнить, какая конфессия требовала от служителей культа столь странной одежды. Эльфийка, похоже, думала о том же самом.

— Святой был монах, — пробормотала я, ни к кому конкретно не обращаясь. — В пустыне, босиком, в одном хитоне… он, видно, еще и летать умел… как та кошка…

— Или передвигался прыжками, — согласилась эльфийка.

— Или выходил из шатра только в ночное время…

— Извините, а можно потише? — вежливо попросил нас какой-то пучковато-бородатый мальчик, сидевший впереди нас. Не иначе в родне у него были гномы… но если и были, то только в очень и очень дальней.

— Можно, можно, — закивали мы.

Мальчик еще раз подозрительно зыркнул в нашу сторону, но все-таки отвернулся, видимо удовлетворившись этим обещанием.

Действие развивалось дальше. Сердобольный монах, пожалев соотечественника (еще бы!), предложил ему разделить скромный ужин: зерна, лепешки и воду. Подумав, он заботливо прибавил, чтобы борайкос поторопился, а не то еда остынет и сделается малосъедобной.

— Интересно знать, что именно остынет? — прошептала эльфийка.

Я пожала плечами:

— Зерна. Они были кофейные.

Верблюд, которому поесть не предложили, был счастлив и так: наверное, благодарил свои верблюжьи небеса за прекращение психической атаки. Борайкос же с монахом, который и не такое видал, вкушали еду; по ходу ужина выяснилось, что эти двое приходятся друг другу родными братьями, а монаха, оказывается, звали Саулом. В принципе я и без того была уверена, что они родственники — у обоих были странные пристрастия в одежде.

Путник мирно вкушал со вновь обретенным родственником еду, когда снаружи вдруг послышался жуткий рык. Я опрометчиво приписала его верблюду; но нет, секундой позже автор оговорил, что верблюд издавал отчаянное ржание.

Мы с эльфийкой уткнулись кто в платочек, а кто в ладонь.

Как оказалось, на верблюда напал лев. Героическое животное отчаянно защищало свою жизнь — это, видно, был боевой верблюд, привыкший сражаться и за хозяина, и за себя. Нестандартному, так сказать, борайкосу — нестандартного верблюда. Ржание, наверное, было призвано окончательно смутить невезучего хищника и посеять в его сердце некоторое сомнение: а оно тебе надо, связываться вот с этим непонятным? Когда же из шатра выскочил верблюдов хозяин, в чалме и с саблей наперевес, несчастный лев окончательно потерял разум. Я в принципе отлично его понимала: мало того что верблюды ржут, так еще и борайкосы бегают практически в чем мать родила. С боем лев кое-как прорвался на волю, при этом поранив борайкосу плечо.

— Молодец, — хором прокомментировали мы с эльфийкой. Знакомец смолк. Зал зааплодировал; жюри восхищенно переговаривалось между собой.

— А ты, девочка, тоже со стихами? — вдруг спросила эльфийка. — Или с прозой?

— Я вообще-то с Полин. — Для пущей убедительности я кивнула на хлопающую в ладоши алхимичку. — Вроде как моральная поддержка.

— Вот как, — улыбнулась эльфийка. — А ты почему ничего не пишешь?

Я хмыкнула:

— Слишком люблю стихи, чтобы писать их самой.

— Интересная точка зрения, — помолчав, заметила эльфийка. — Как тебя зовут?

— Яльга Ясица, — легко представилась я. — Адептка Академии Магических Искусств.

— Телепатический факультет? Или алхимический?

— Нет, — скромно сказала я, — боевой.

— Ну да, — после еще более долгой паузы сказала она. — Мне стоило догадаться.

Мы, наверное, шушукались слишком громко: председательница жюри грозно посмотрела на нас через весь зал. Вдруг взгляд ее изменился — так резко, что я прямо-таки услышала щелчок переключателя. Теперь в ее глазах читался искренний страх.

Я немедленно задумалась, чего такого успела сделать нехорошего. Вроде все было тихо, никаких заклятий я не использовала, никакими талисманами не размахивала. Так в чем же проблема?

— Интересно, скоро все кончится? — задумчиво спросила эльфийка.

— Наверное, — пожала я плечами, выбрасывая странную председательницу из головы. — Здесь человек сорок, из них где-то двадцать уже отстрелялись. Или даже чуть больше того.

— Надо было книжку с собой взять, — вздохнула она. — Но кто же знал, что будет так скучно?

— Во-во, — мрачно поддакнула я. — Если вот это все поэзия, то я… мм… Ларисса-Чайка! Или, для примера, Лерикас Предсказанная!..

Эльфийка непонятно хмыкнула.

— А что ты считаешь настоящей поэзией? — серьезно спросила она.

— Не знаю, — подумав, неуверенно сказала я. — Да ту же Лариссу и считаю. А это… прости боги что такое…

Эльфийка подняла темные брови:

— Ты видела Лариссу-Чайку?

Я помотала головой:

— Только слышала. Семь лет назад, в Снежнеграде.

— И тебе понравилось?

— Очень! — искренне вырвалось у меня.

Она оживилась, поправила кожаное нечто, лежавшее у нее на коленях. В зеленых глазах зажглись веселые огоньки.

— А что именно ты тогда слышала?

— Ну-у… — неуверенно протянула я. Это было давно, но чеканные строчки сами всплыли у меня в голове. — Во-первых, «Балладу о любви и нелюбви»…

Эльфийка внимательно слушала, изредка вставляя вопросы.

Время летело незаметно…

— Уважаемые участники! — наконец объявила председательница. Мы с эльфийкой замолчали; поэтесса вертела в руках перо, бросая в нашу сторону малопонятные взгляды. — Я попрошу вас покинуть комнату. Походите по коридорам, посмотрите на экспонаты. Это очень интересный музей! Через пятнадцать минут мы сможем назвать победителей…

Полин в порыве эмоций прижала кулачки к груди. Певец борайкосов и верблюдов непреклонно блестел очками.

— Пошли отсюда, девочка, — тихо сказала эльфийка. — Яльга, так? Ты человек?

— Почти, — неопределенно ответила я. — Но не эльфийка, это факт.

— Я вижу. — Она посмотрела на меня неожиданно остро. — Вижу, Яльга. И не только это…

Ее взгляд переместился чуть ниже, на мою левую руку. Точнее — на запястье, украшенное прабабкиным браслетом. Я непроизвольно спрятала руку за спину.

Эльфийка усмехнулась. Она уже стояла у двери, перебросив свою ношу на ремне через плечо. Расстегнутый и снятый плащ покачивался на согнутой руке: концы его почти доставали до грязного пола.

Я осторожно выбралась из-под шатающейся витринки. Портрет какого-то писателя, установленный за стеклом, давно уже лежал изображением вниз. Кажется, это оттого, что я все-таки задела клятую витринку локтем… но, честное слово, я же не виновата! Может, это из-за портрета на нас так и пялится председательница жюри?

— Пошли, — нетерпеливо сказала эльфийка.

И мы пошли.

Изнутри музей был немножко больше, чем казался снаружи. Никогда бы не поверила, что в этот сарайчик с колоннами (эльфийский стиль, ну-ну) может поместиться что-то помимо зала, коридорчика и туалета. И то последний придется выносить наружу, в виде классической дощатой будочки.

Но то ли дело было здесь в архитектурных хитростях, то ли в хитростях магических — а что, сэкономим на кирпичах и известке, пятое измерение дешевле выйдет! — в общем, места оказалось вполне достаточно. При большом желании в музее можно было даже заблудиться. Но у меня такого желания не было, да и столько я все одно не выпью.

По крайней мере, места — а значит, и выставленных экспонатов — здесь хватило бы для того, чтобы уже к третьей комнате потерять к бесчисленным трубкам, портретикам, перьям и прочему биографическому хламу всяческий интерес. Так бы, наверное, и случилось; нет, я люблю историю и уважаю великих поэтов, вот только-только после того, что я услышала десять минут назад, от былого уважения осталось не так уж и много. Не будем трогать тени тех, кто был истинно велик. Насчет их таланта я не сомневалась ни минуты; но из всех великих здесь отметился только один, да и то не перышком или листочком черновика, а бронзовым бюстиком определенно куда как более поздней ковки. Великий был воистину велик, это понимала не только я, так что музей безумно гордился тем, что удостоился чести сохранять в своих стенах изображение Самого Гениального Мэтра.

А остальные… да что остальные? Быть может, я судила и предвзято, но поэтессы из жюри не произвели на меня никакого особенного впечатления. Даже не из-за внешности. Я легко могла допустить, что гениальная поэтесса может быть пожилой, сутулой и едва сохранившей на голове половину своих волос. Но я не могла поверить, чтобы истинно талантливый человек мог смотреть вот так: выцветшим и пыльным, как старое одеяло, взглядом. Да и в то, чтобы человек, хоть немного умеющий чувствовать Слово, стал бы хвалить верблюжьего мальчика…

Нет. Это неправильно. Такого быть не может.

Но с эльфийкой, которая, кстати, так и не представилась, мне оказалось неожиданно интересно. Она, верно, была из «Ясеня» — по крайности отлично знала весь здешний писательский кагал. Периодически эльфийка тыкала пальчиком в очередного лубочного гения, называла имя и — иногда — зачитывала кое-что из его творчества. «Кое-что», как правило, оказывалось весьма приличным; беда лишь в том (это уже, нахмурившись, сказала сама эльфийка), что частенько это «кое-что» было единственным более-менее читабельным опусом автора.

— Но почему так? — не выдержала я после очередного лубка. — Если человек смог написать такое… такое классное стихотворение, какого мрыса он остальное-то писал через пень-колоду?

Эльфийка чуть помолчала. Глаза у нее были, как я мимоходом отметила, зеленые, точно лучшие гномьи изумруды.

— Потому что надо работать, — наконец сказала она. — Проще писать про верблюдов.

— Разве проще? — справедливо усомнилась я. — Оно длинное, написано в одном размере, рифмы вполне пристойные. Нет, по содержанию — комедия, но чисто технически…

— Поверь мне, — она чуть улыбнулась, — техника — это несложно. Пара лет опыта — и рифмы подбираются почти мгновенно. А когда настроился на волну, можно написать и сорок поэм. Вот только верблюд — он верблюд и есть. Им и останется до скончания веков.

— Послушайте, — вдруг вспомнила я, — а как вас зовут? А то мы толком даже и не познакомились…

Она чуть замешкалась, опуская ресницы; а секундой позже дверь в зал отворилась, и поэтесса из жюри (не главная, помельче — главной двери несолидно открывать) пригласила всех зайти. Начиналась церемония награждения.

Я привычно устроилась под витринку. Та приветственно зашаталась.

— Уважаемые конкурсанты! — Главная поэтесса постучала чем-то по столу, привлекая всеобщее внимание. Народ стих, проникнувшись серьезностью ситуации. — Мы долго совещались и не могли назвать победителей. Все вы читали очень хорошо, у многих есть творческий потенциал — словом, мы решили рекомендовать на следующий тур тех, для кого, на наш взгляд, это будет полезнее. Этим участникам будут вручены дипломы, а также рекомендации для публикации в сборнике работ «Шаги в науку — 3946». Всем прочим будут выданы свидетельства об участии в нашем творческом конкурсе.

И началось.

Эмоций здесь было, пожалуй, побольше, чем на чтении стихов. Адепты боялись, они завидовали, они страстно желали получить приз: не имеет значения, какими были твои стихи, главное — получить! Они вслушивались в каждый звук выговариваемых председательницей фамилий — а вдруг ошибка, вдруг неправильно прочли, может быть, это мой диплом?! Я вслушивалась в их чувства как музыкант в сыгранную чужаком симфонию. Точно, четко, технично, но, видят боги, лучше бы этой музыке не рождаться на свет.

А эльфийка…

Эльфийка молчала.

Лауреатство, а вместе с тем и право напечататься в сборнике получили семеро человек. Среди них — Полин, под обаяние которой попало и это, казалось бы, столь неподкупное жюри. Когда ей это было надо, алхимичка изумительно умела прикидываться маленькой, белой и пушистой; глаза у нее в такие минуты становились такие большие и несчастные, что в душах у зрителей немедленно просыпалась совесть. Не дать такой диплома было все равно что пнуть котенка. Попал в лауреаты и этот… певец верблюдов, борайкосов и нудистских пляжей. Попала, кажется, девочка с рассказом про Изабеллу — а может быть, и нет, ее-то я помнила плохо.

Наконец все дипломы раздали. Народ было зашушукался, обсуждая свое и чужое; страсти не спадали — напротив, накалялись еще сильнее. К зависти, страху и тщеславию добавилась еще и обида; мрыс, я чувствовала, как здесь становится все хуже и хуже. Совсем плохо… очутись здесь хоть один истинный талант, все было бы проще. Ибо настоящее?.. — настоящее легко бы успокоило все страсти.

Но такого не было.

Председательница кинула на нас очередной опасливый взгляд, и эльфийка неожиданно кивнула. Опустила плащ на спинку кресла, расчехлила свой непонятный предмет — и я сообразила, на что именно он был так похож.

Это оказалась лютня.

— Господа, — то ли с испуга, то ли с усталости голос председательницы дал трещину, — нам оказана великая честь. Сегодня в этом зале с нами была не кто иная, как знаменитая поэтесса Ларисса аунд Велле. Ларисса-Чайка… Быть может, вы, мистрис, пожелаете сказать что-нибудь начинающим поэтам?

— Пожелаю, — серьезно согласилась эльфийка. Она выбралась из-под витринки и с легкостью, присущей ее расе, пересекла зал. Стало тихо; множество глаз внимательно смотрели на женщину с лютней в руке.

— Вы пришли сюда соревноваться… — Ларисса говорила в полной тишине, и голос ее чуть звенел, легко наполняя пространство зала. — Вы пришли сюда за победой — и теперь не можете смириться с поражением. Но вы проиграли раньше — когда думали о победе. Когда каждый хотел стать первым. А надо было — единственным.

Я вздрогнула. Чувство дежавю было таким сильным, что я не сразу поняла, что мне напомнила эта фраза. Ну конечно же… первое березня, кабинет Рихтера, я сижу на парте и смотрю в окно.

«Наступает момент, когда понимаешь, что главное — быть не первым, а единственным. И не в смысле устранения конкурентов…»

Эльфийка замолчала, точно не в силах выразить то, что хотелось бы, словами. Тронула струны лютни и не запела — заговорила, негромко и ровно, голосом подчеркивая жесткий ритм:

Смотри — бледнеет ночь, смотри — горит восток,

И через час споют серебряные трубы.

К нам город этот был порою так жесток, —

Но что мне до того?.. И ныне сердцу любы

И башенки-вежи, и мостик через ров,

И древних рубежей священные пределы…

Мы выйдем через час, покинем прежний кров,

Единый вечный Путь назвав своим уделом.

Мы выйдем через час. Всего лишь через час

За нами навсегда захлопнутся ворота.

Колеблется огонь, и плавится свеча,

Секунда — что кинжал, минута — что гаррота…

Я молчала, затаив дыхание. И точно так же молчал весь зал: ни шелеста, ни шороха, ни единого слова. Только голос, ровный и немного усталый; только лютня, только тихая, печальная мелодия — без надрыва, столь любимого «юными поэтами», без надуманного трагизма. Чего уж теперь… когда ничего не вернуть…

Настоящее. Вот это было — настоящее.

Искреннее.

Мне хочется забыть про это слово — ДОМ,

Про то, что мы с тобой когда-то ДОМА были;

Чтоб ветер пел для нас — для нас двоих — о том.

Сколь просто и легко мы прошлое забыли.

И будут битвы, где, примкнув спиной к спине,

Сразимся мы — одной лишь только славы ради;

И много лет спустя — так думается мне —

Заезжий менестрель споет о нас в балладе.

Но, глядя на восток, я думаю сейчас:

Отныне и вовек будь проклята дорога,

За то, что нас она, едва лишь минет час,

Навеки уведет от старого порога…

Резким движением эльфийка прижала струны. Мелодия оборвалась; и в тот же миг Ларисса, по-прежнему держа инструмент в левой руке, коротко кивнула слушателям. Выпрямилась — четкая, как написанный единым взмахом кисти восточный иероглиф. И быстро, так быстро и легко, будто к сапогам у нее были приделаны крылья, вышла из зала прочь.

Несколько секунд в комнате было тихо. А когда в ней заново родились звуки, были они поначалу тихими и несмелыми, но минуло от силы минуты три, когда все заново заговорили в полный голос. И вновь шуршали пергаменты, и запихивались в сумки дипломы, и спешно писались адреса на полях черновиков… но солнечный луч, падавший чуть наискось из окна, был все-таки светел. И от него шло тепло — настоящее весеннее тепло.

Значит, жить все-таки можно. Правда?..

Вечером мне доставили посылку.

Полин, балансируя на стуле, прикрепляла диплом к гвоздику на северной стене. Рамка, в которую был вставлен пресловутый диплом, розовела, как любимая галлюцинация эмпатов всех времен и народов, — известно же, что, держа экзамен на мастерство, всякий душевед должен выбрать себе глюк Большинство, говорят, выбирают розовых слонов. Возвращаясь к рамке: сделана она была из толстого стекла, а по краю ее украшали густо налепленные бабочки, цветочки и упитанные купидончики.

В окно вдруг постучались — так решительно и по-хозяйски, как это умеют только работники гарпочты, а в народе — Летучего Приказа. Честное слово, я бы ничуть не удивилась, увидав там пресловутого амура с композитным эльфийским луком, но, хвала богам, его там не имелось, а имелась обыкновеннейшая гарпия. Скрестив руки на груди и сложив крылья, она хмуро наблюдала за тем, как я торопливо сдираю с рам наклеенные по осени полоски.

— Яльга Ясица? — скрипучим голосом осведомилась гарпия, когда я, не содрав и половины, мощным рывком распахнула окно.

Я кивнула и, отвернув воротник, продемонстрировала медную пластинку, нашитую с внутренней стороны. Посланница по-птичьи, левым глазом, сверилась с вычеканенной рунической надписью.

— Вам посылка, — каркнула она. Извлекла из поясной сумы квитанцию, аккуратно расчерченную на графы: — Распишитесь.

Пробежав квитанцию глазами, я отошла к столу и, свинтив с чернильницы крышку, расписалась. Гарпия, нагнув голову набок, наблюдала за моими движениями; черные глаза ее блестели не по-человечески и не по-птичьи, а твердым каменным блеском.

— Вот. — Я протянула квитанцию.

Гарпия придирчиво осмотрела роспись, потом убрала документ обратно, аккуратно сложив его пополам. Как будто не замечая моего нетерпения — не часто, знаете ли, приходят посылки с гарпочтой! — она извлекла из другого кармана небольшую коробочку и вручила ее мне.

— Спасибо… — чуть растерянно поблагодарила я, недоуменно рассматривая коробочку.

Гарпия, развернувшись ко мне профилем, смерила меня пристальным твердым взглядом.

— Всех благ! — решительно кивнула она и, тяжело оттолкнувшись от подоконника, камнем рухнула вниз.

Я невольно выглянула за окно, но посланница уже встала на крыло и, не обращая внимания на ветер, полетела куда-то на восток. Вскоре она уже скрылась за Астрономической башней.

Проводив ее взглядом, я вновь посмотрела на коробочку. Полин, давным-давно повесившая рамочку, любопытным призраком маячила за моим плечом.

— Яльга, что это такое? — почему-то шепотом спросила она. — Духи, что ли? А от кого?

— От герцога Ривендейла, — отмахнулась я. И добавила, выждав, пока изумление в глазах соседки не достигнет апогея: — Старшего.

— Ну тебя! — обиделась алхимичка. Видно, на такую связь не хватало даже ее богатого воображения.

Я повертела коробочку в руках. Отчасти мной двигало желание найти какую-нибудь примету, способную указать мне отправителя посылки; отчасти же я просто растягивала удовольствие, заодно и пытаясь укротить собственное любопытство.

— Ну Яльга же! — не выдержала Полин. — Открывай!

Поддев ногтями картонный клапан, я открыла коробочку и запустила внутрь пальцы. Бока у подарка были круглые и гладкие чтобы вытащить его наружу, мне пришлось приложить немало усилий. Это оказался хрустальный флакон размером где-то с мою ладонь. Стенки его были прозрачными, а внутри плескалась голубоватая, чуть светящаяся жидкость.

— Духи, — замирающим голосом констатировала Полин. — От поклонника… Яльга, глянь, там записки нет?

Я глянула. Записка была — кусочек пергамента, сложенный вчетверо. Развернув его, я подивилась качеству выделки и только потом сообразила, что держу в руках не пергамент, а бумагу — настоящую эльфийскую бумагу, один лист которой стоит не меньше десяти золотых монет. Слегка потрясенная этим фактом, я всмотрелась в сам текст записки — несколько строчек, написанных торопливым и крайне неразборчивым почерком.

«Яльге Ясице, факультет боевых чар. Кому, как не ратному магу, знать цену звуку?»

И подпись: «Л. В».

Руна «В» — точнее, «V», потому что подпись была эльфийская, — размашистым очертанием больше всего походила на чайку, на черный крылатый силуэт, стремительно летящий над морем.

Ларисса-Чайка. Птица из Златолиста.

— А «В»-то тут при чем? — ляпнула я первое, что пришло мне в голову.

Алхимичка посмотрела на меня как на умственно неполноценную.

— Она же аунд Велле, — наконец ответила Полин.

«Знать цену звуку»… Эльфы, они эльфы и есть — даже лучшие из них подвержены слабостям. В частности, ни один Перворожденный не может обойтись без того, чтобы хоть немножко, но поговорить загадками.

Ладно, сейчас проверим, что это здесь за звук… Я взяла флакон в руки, собираясь выдернуть пробку, но пробки не нашлось, горлышко было запаяно наглухо. Любопытная Полин сопела над ухом; повертев бутылочку и так и сяк, я встряхнула ее, надеясь хоть так извлечь обещанные звуки.

Похоже, я выбрала верный путь. Жидкость плеснула на стенки, наливаясь голубым, и несколько легких звуков, тонких, как аромат вербены, растаяли в воздухе. Секунды три после этого было тихо; мы вслушивались, пытаясь разобрать хотя бы отзвуки умолкнувшей мелодии. Потом я встряхнула флакон еще раз, немножко резче и под другим углом.

Жидкость плеснула на этот раз чуть выше, принимая сине-зеленый морской цвет. На секунду мне почудилось, что она складывается в крошечную волну, на загибающемся гребне которой пенятся белесоватые барашки… И звуки, конечно, тоже были другими: сильнее и ниже, они слились в один короткий всплеск — наверное, именно так бог моря в минуту бури трубит в свой рог.

— Здорово… — восхищенно пробормотала Полин.

— О как, — нравоучительно сказала я, убирая флакон на место. — Интересно, а магические свойства у этой фляжки есть?

— Да наверняка! — фыркнула алхимичка, удивительно легко переходившая от любого настроения к обыкновенному жизнерадостному. — Как там было в книжке? — Девица пакостно хихикнула и процитировала классический эльфийский роман: — «А тебе, Яльга Ясица, я дарю свет нашей любимой звезды»… — Тут Полин прервалась и с визгом отпрыгнула в сторону, потому что я-таки дотянулась до подушки. Название любимой звезды утонуло в негодующем вопле, но я все-таки разобрала, что оно было длинное, сложное и, разумеется, очень эльфийское. Заканчивалось, по крайней мере, на традиционное «эль» — а еще очень похоже на «крендель»… интересно, это Полин с двухнедельной диеты так тянет на гастрономическую тематику?

— «Светом нетленным будет она озарять твой путь в бесконечность!» — все-таки досказала соседка, выскакивая за дверь. Предусмотрительно, если учесть, что я уже слевитировала подушку обратно.


Книга 3. ЖРЕБИЙ БРОШЕН | Удача любит рыжих. Трилогия | в которой шуршат ценники, звенят монетки и летят ножи, а героиня находит то, чего отродясь не теряла







Loading...