home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


6 сентября 1955 г. Ленинград

Евгений Александрович угрюмо молчал, сидя за рабочим столом, и наблюдал, как веселятся ребята из отдела.

— А я ему и говорю: «Что же вы, гражданин, чужие ботинки в ремонт понесли?», а он так это честно глазами моргает: «Так я ж помочь по-соседски. А то, что я их тетке той толкнул, так это потому, что в ремонт не приняли, такие ношеные, говорят, не починяем». Во, силен врать! — заливался грузный, лысый Леха Сазонов.

— Да уж. У меня тоже случай был, жена мужа в измене заподозрила. — Отсмеявшись, подхватил эстафету Митька Крутиков. — Скандал, драка.

Соседи милицию вызвали. А я тогда еще в участковых служил. Прихожу, в чем говорю, товарищи, дело? А мужик, с подбитым глазом уже, и заявляет, спасите, родная милиция, потому как убивают. А у его супруги и впрямь такая здоровенная скалка в руках, если хорошенько по голове дать, то, без вопросов, можно на тот свет отправить. И баба сама здоровенная, с меня ростом, только покрепче будет. Я говорю: «Объяснитесь, гражданочка, в чем дело?» А она мне: «Вот арестуйте изменника, товарищ милиционер, он мне с посторонними женщинами изменяет, да еще и чужие панталоны в доме прячет», — и протягивает мне женские панталоны, красивые такие, с кружевами. Я мужику и говорю: «Нехорошо, товарищ, супруге изменять». Баба услышала, что я ее, значит, поддерживаю, и снова за скалку. А мужик как заверещит: «Не изменял я тебе. Говорю же, трусы у гражданок, что моются, тырил, продать хотел, бельишко-то не рублевое!» Так я его потом на три года за кражу белья в женской бане определил. Супруга его голосила: «Не лишайте кормильца!», да уж поздно было. Сама, можно сказать, на нары определила. — И они снова загоготали.

Капитану от их веселья стало особенно тошно.

Сегодня он весь день провел в театре, но все без толку. Незнакомец в халате вроде и был, но никто, кроме уборщицы, его не видел, а после пристрастных расспросов капитана уже и она начала сомневаться, видала его или нет. Новых фактов в деле не появилось, версий тоже. Подозреваемых не было. Может, и вправду к ребятам за помощью обратиться? Может, он пропустил что-то важное? Не заметил? Так бывает, все мы люди…

Капитан тяжело вздохнул и уже открыл было рот, чтобы обратиться к ребятам, но тут зазвонил телефон, и Леха, перестав смеяться, прогудел в трубку:

— Уголовный розыск слушает, лейтенант Сазонов, — придав лицу серьезное выражение, ответил Леха. — Саныч, это тебя, — протягивая трубку, сообщил он Евгению Александровичу.

После этого звонка капитан без раздумий помчался к Зинаиде Андреевне. Потому, как эта дамочка по пустякам беспокоить не станет, не тот экземпляр.

— Значит, вам кажется, что Николай Васильевич хорошо знаком с этой Решетниковой? — выслушав Барышеву, уточнил капитан.

— Мне так показалось.

— И при вашем появлении балерина ушла?

— Да. Когда они меня заметили, она ушла, — несколько раздраженно подтвердила Зинаида Андреевна. Она сидела на диване, закинув ногу на ногу и слегка покачивая туфелькой.

Этот придирчивый допрос действовал ей на нервы. Теперь под пристальным взглядом дотошного капитана вся история начала казаться ей полной ерундой. И почему она не послушалась Леву? Зачем вызвала этого беднягу-капитана? Вон он, какой озабоченный и худой. Недоедает, наверное, весь в день в беготне.

— Дуся. Принеси нам чаю, пожалуйста, и пирога, если еще остался, и сала того, что Льву Владиславовичу из Киева прислали.

Капитан на ее распоряжения даже внимания не обратил. Все сидел, лоб хмурил и губами шевелил.

— Скажите, Зинаида Андреевна. А в день убийства эта балерина в театре была?

— Откуда же мне знать? Ведь это ваши сотрудники всех переписывали и допрашивали.

— Действительно, — тер лоб капитан. — Послушайте, Зинаида Андреевна. Эта информация имела бы значение, если бы Щербатов изменял жене, но все вокруг, и вы в том числе, в один голос твердят, как он обожал свою жену. Да, и у меня после разговора с полковником сложилось такое же мнение. В этом случае его разговор с балериной, даже если они и знакомы, никакого отношения к следствию не имеет. Или вы полагаете, что она сообщила ему какие-то важные сведения касательно убийства?

— Нет, разумеется. Какие сведения? — нервно отмахнулась Зинаида Андреевна, наблюдая, как Дуся расставляет на столе чашки. — Я действительно утверждала, что Николай Васильевич очень любил Аню, даже завидовала ей чуть-чуть. Но после сегодняшней сцены я вдруг припомнила кое-какие детали…

— Какие именно?

— Мне не хотелось об этом говорить, но, с другой стороны, те, кому надо, все равно об этом знают, — не очень уверенно, с сомнением проговорила Зинаида Андреевна. — Дуся, спасибо, дальше мы сами, — остановила она домработницу, хлопочущую возле стола. — В общем, Николай Васильевич происходит из очень знатного дворянского рода. Чуть ли не княжеского. Мне это как-то давно еще Капа наболтала. Вы знаете Капу?

— Знаю.

— Ну вот. Они с Николаем с детства дружны. И родители их тоже. Она про семью Щербатовых все знает. Так вот. И сам Николай, и его отец — кадровые военные. Со своей княжеской родословной они умудрились благополучно пережить революцию, Гражданскую войну, предвоенные годы, — многозначительно проговорила Зинаида Андреевна. — Во время войны семья Николая погибла. Ну, да вы знаете, наверное?

Капитан кивнул.

— Но они погибли при бомбежке, а вот сам Николай выжил и благополучно существует по сей день. Он добился в жизни многого. Он очень умен, выдержан, и теперь мне начинает казаться, что еще и очень хитер. Ведь согласитесь, чтобы выжить с его родословной после революции, да еще и преуспеть, потребовались наверняка немалые усилия, ум, изворотливость… Не знаю, что еще. Но даже у нас в театре, чтобы преуспеть и удержать позиции, все время приходится быть настороже и в боевой готовности, а то затопчут.

Евгений Александрович невольно улыбнулся. Ему сложно было представить, чтобы кому-то удалось затоптать Зинаиду Андреевну. Это вряд ли. Но в том, что она говорила, определенно было здравое зерно.

— Значит, вы все же полагаете, что у Щербатова роман с балериной?

— Если бы я не была знакома со Щербатовыми, а просто шла по улице и увидела этих двух людей, я бы сразу подумала, что у них роман, — твердо проговорила Зинаида Андреевна.

— А как же Анна Петровна, неужели она не догадывалась, что муж ей изменяет?

— Я думаю, речь идет не об измене, а именно о романе. Думаю, что Николай влюбился. А что касается Ани… о покойных не принято плохо говорить, к тому же мы были подругами, но она была очень избалована и эгоистична. Нет, она не всегда была такой, но жизнь с Николаем определенно ее испортила. Она стала принимать его обожание как должное. Он мечтал о детях, а она, зная о том, как он любит детей, о гибели его маленького сына, считала, что ее карьера важнее, что надо подождать. Он осыпал ее подарками, цветами, она их принимала. Знаете, в последнее время мы перестали быть так близки, как прежде. Отчего-то у меня пропало желание с ней общаться. Это было неосознанно. Я только сейчас отдаю себе отчет в том, что избегала Аню, — удивленно взглянула на капитана Зинаида Андреевна. — Как странно.

— Значит, Николай Щербатов вовсе не любящий, убитый горем супруг, а хитрый коварный изменник, — подвел итог Евгений Александрович.

— Я бы не стала называть его изменником. Думаю, он просто полюбил другую женщину, — проговорила Зинаида Андреевна.

— Почему же он честно не рассказал обо всем жене?

— Может, не хотел расстраивать до премьеры? Кстати, садитесь к столу, а то чай совсем остынет, — спохватилась Зинаида Андреевна. — Садитесь, садитесь. Наверняка питаетесь как попало, целый день на сухомятке. А у Дуси очень пироги вкусные, да и сало замечательное, настоящее, украинское. Угощайтесь. Любите сало?

— Люблю, — честно ответил капитан, пуская слюнки. — Послушайте, но если Щербатов хотел честно все рассказать жене после премьеры, зачем сделал ей такой дорогой подарок, перстень этот и шкатулку? — съев два куска сала с хлебом и умяв кусок пирога, снова вернулся к делам Евгений Александрович.

— Ну, Коля очень щедрый человек, может, хотел напоследок порадовать Аню, — предположила Зинаида Андреевна.

— Гм. Как подсказывает мне жизненный опыт, разводящиеся супруги подарков друг другу не дарят, скорее, наоборот, норовят у другого побольше оттяпать.

Они помолчали.

— А знаете, — первой заговорила Зинаида Андреевна, — перстень Аня случайно нашла.

— Как это?

— В шкатулке, которую подарил ей Николай, обнаружился маленький тайничок, и в нем лежал перстень. Она его случайно нашла. А вдруг перстень предназначался не ей?

— Зачем в шкатулку, которую даришь одной женщине, класть перстень, который хочешь подарить другой? — усомнился капитан.

— Ну, не знаю, — пожала плечами Зинаида Андреевна. — Расспросите тогда эту Решетникову. Лева, тебе уже лучше?

Капитан обернулся: в комнату вошел лысоватый немолодой мужчина, со светлыми, почти бесцветными завитками волос вокруг макушки, с небольшим брюшком, в вязаной шерстяной жилетке не по погоде и мягких домашних туфлях.

— Добрый вечер. Извини, Зиночка, я, очевидно, помешал, — с нотками едва уловимой обиды проговорил хозяин дома.

— Нисколько, — сухо ответила Зинаида Андреевна. — Вот познакомься, капитан Топтунов, Ленинградский уголовный розыск. А это мой супруг — Лев Владиславович.

— Очень приятно, — протягивая капитану руку, с едва заметным высокомерием проговорил Лев Владиславович. — Профессор Шимкевич.

— Весьма польщен, — проявил несвойственную ему учтивость капитан, припомнив уместное словечко.

Профессору его ответ, очевидно, понравился. Он довольно крякнул, усаживаясь за стол и наливая себе чаю, предложил подлить и гостю.

— Премного благодарен, — еще раз блеснул капитан под насмешливым взглядом Зинаиды Андреевны.

— Я прошу меня извинить за вмешательство, но я невольно слышал часть вашей беседы. Еще раз прошу меня извинить, — стреляя в Зинаиду Андреевну глазками, проговорил профессор. — Но вы вот тут все рассуждали, зачем муж будет дарить жене дорогую шкатулку, если он собирается разводиться?

Евгений Александрович утвердительно кивнул.

— Я бы сказал, — многозначительно проговорил Лев Владиславович, — что этот муж определенно рассчитывал получить назад эту дорогую шкатулку. А дарил ее из расчета ввести во временное заблуждение жену и ближайшее окружение.

— Что вы имеете в виду? — насторожился капитан.

— Женщина утратит бдительность, будет безмятежно спокойна, она не ожидает неприятностей. И в это время муж может сделать что угодно. Выписать ее из квартиры, подать документы на развод, вывезти имущество из дома, или…

— Или убить жену, — медленно проговорил Евгений Александрович. — Так образом решив все вопросы, и квартирные, и имущественные, и личные, и на развод подавать не надо.

— Лева! — воскликнула ошарашенно Зинаида Андреевна.

— А что, товарищ капитан абсолютно прав, — накладывая на хлеб кусочек сала потолще, проговорил Лев Владиславович.

— Вы оба просто с ума сошли! Николай мог разлюбить Аню, развестись с ней, но убить? Нет, никогда!

— Простите, товарищ капитан, но моя жена совершенно не знает жизни. Она думает, что злодеи бывают только на сцене, — покровительственным тоном проговорил Лев Владиславович. — Николай Васильевич, имея репутацию любящего супруга, мог бы спать совершенно спокойно, не боясь подозрений. Не понимаю, как он мог совершить подобную глупость? Встретиться с предметом своей страсти в столь неудачном месте! — рассуждал Лев Владиславович, тщательно пережевывая очередной кусок и не замечая взгляда, которым смотрела на мужа Зинаида Андреевна. Она смотрела на него так, словно видела впервые.

Домой Евгений Александрович возвращался в глубокой задумчивости.

Слова профессора никак не выходили у него из головы. Они были мерзенькие, трусливые, подлые, но была в них отвратительная правда жизни. За время службы в Уголовном розыске капитану доводилось встречать людей, а точнее, нелюдей, которые из-за сытной жизни, из-за побрякушки, из зависти, жадности и прочих пережитков шли на преступления, убивая порой самых близких, самых родных людей — жен, братьев, сестер, иногда даже родителей. Но все они были, как правило, людьми дремучими, обездоленными, не знающими ни чести, ни совести. Но полковник Щербатов… Фронтовик. Кадровый военный, да еще и из дворян. Капитан хорошо знал, сколько вытерпел народ от всяких там дворян и буржуев, пока большевики в семнадцатом году не скинули с престола Николашку-кровавого. И все же он знал не из книжек, из собственного опыта, что некоторые из «бывших» были людьми очень достойными, а иногда и более достойными, чем так называемые «пролетарии», а на деле так просто пьяницы и тунеядцы, прикрывающие своим происхождением свинское существование, до которого опустились.

Николай Щербатов произвел на капитана впечатление человека достойного, честного. И все, с кем беседовал капитан, отзывались о полковнике исключительно положительно.

И все же. Зачем-то он с балериной встречался?

Зинаида Барышева, по мнению капитана, не была склонна к пустым фантазиям, напротив, была человеком исключительно здравомыслящим, на чье мнение можно было положиться. И, если она полагает, что у Щербатова с балериной что-то есть, скорее всего, это правда.

Возможно, она права и в том, что полковник собирался расстаться с женой после премьеры? Это было бы благородно с его стороны. И подарок на прощание сделал дорогой. Может, он чувство вины хотел загладить? Это было похоже на правду.

И его тайная встреча с балериной была вполне объяснима. Он просто не хотел компрометировать себя и ее, ведь со дня убийства его жены прошло всего несколько дней. Он не хотел сплетен. Все объяснимо.

Вот только слова профессора Шимкевича не шли у капитана из головы.

«…Женщина утратит бдительность, будет безмятежно спокойна, она не ожидает неприятностей. И в это время муж может сделать что угодно. Выписать ее из квартиры, подать документы на развод, вывезти имущество из дома, или…»

Или…

— Женя, у тебя что-то на службе случилось, ты чего такой мрачный? — присаживаясь рядом с мужем, спросила ласково Вера Сергеевна.

— Люся уже спит?

— Уснула. Сказку про соломинку и лапоть послушала и уснула, — улыбнулась Вера Сергеевна. — Ну, так что у тебя все-таки случилось?

— Да, видишь ли, Верунь, никак не могу в чужой семейной жизни разобраться, а это очень важно.

— Это по делу об убитой артистке Щербатовой?

— По ней. Я, кстати, билеты нам с тобой взял на оперу. Да вот отдать забыл, — сняв со спинки стула пиджак, пробормотал капитан. — Вот, говорят, места хорошие.

— Женя! Очень хорошие! — с восторгом глядя на билеты, проговорила Вера Сергеевна. — Мы с тобой сто лет нигде не были. «Евгений Онегин». И как это ты сообразил?

— Да вот, — стараясь скрыть самодовольство, улыбнулся Евгений Александрович.

— Жень, ты только постарайся в этот вечер с работы вовремя прийти, — тут же забеспокоилась Вера Сергеевна. — А то знаю я тебя. Ждешь, ждешь, а потом приходится одной идти или с Зоей Павловной.

— Приду, если дело раскрою, — снова мрачнея, проговорил Евгений Александрович.

— Расскажи мне, что там у тебя за семейная история, может, вместе разберемся?

— А что, давай попробуем. В общем, так, жили-были муж и жена. Она артистка, он военный, полковник. Он красивый, умный, благородный, из дворян. Она умная, талантливая, красивая. Любили друг друга, он ее подарками и цветами задаривал, она полдня в кружевном халате по дому ходила, на рояле играла и пела. Была у них домработница, которая все по хозяйству делала. А вот детей не было. Хотя муж очень хотел, потому что у него в блокаду жена и сынишка погибли, и вообще потому, что детей любит. А жена детей не хотела. Потому что хотела петь, хотела поклонников, успеха и не хотела хлопот. Зло я говорю, да?

— Да.

— Не знаю, почему так получается, — устало потерев лоб, проговорил Евгений Александрович. — Еще вчера Щербатовы казались мне идеальной парой. Любовь, взаимное уважение, счастливый дом — полная чаша, гостеприимный, радушный. Хозяева молодые, красивые. Только позавидовать остается. А сегодня все наоборот. Жена — эгоистка, у мужа, кажется, появилась другая женщина. Но при этом он жене накануне премьеры дарит очень дорогую старинную шкатулку и перстень. Вот и объясни мне, что у них происходит. Ах да. Как мне сегодня объяснил один умный человек, чтобы при разводе своей выгоды не упустить, лучше, если второй супруг до последней минуты о разводе знать не будет. Тогда его можно без спешки из квартиры выписать и вещички ценные припрятать, и вообще.

— Что это за мерзавец тебе такие гадости наговорил? — брезгливо сморщив нос, спросила Вера Сергеевна.

— Не мерзавец, а профессор консерватории.

— Никакой он не профессор, а самый настоящий мерзавец и подлец, — категорически возразила Вера Сергеевна.

— Да. А вот жена у него женщина очень порядочная, к тому же моложе его. Почему она с ним живет?

— Может, любит и не замечает, какой он на самом деле?

— Может. Но сегодня, кажется, заметила, — с усмешкой проговорил капитан. — Знаешь, мы у них за столом сидели, чай пили, вот он и принялся меня просвещать, а она так на него посмотрела. Будто впервые увидела.

— Вот и хорошо. Бросит его, и правильно сделает.

— Может быть, и бросит, — устало проговорил капитан. — А вот что со Щербатовыми, а?

— Не знаю. Похоже, артистка эта была очень неприятной особой. Детей иметь не хотела. После войны бабы от кого хочешь родить готовы, те, у кого муж с фронта вернулся, нарадоваться не могут, хоть калека, хоть какой, а она за здоровым мужиком замужем, да еще и полковник. И квартира своя, и домработница! Это ж надо, какая фифа! Она что, тоже из буржуйской семьи?

— Нет. Из самой что ни на есть пролетарской.

— Значит, просто гадина. Надо было ее еще при жизни на комсомольское собрание вызвать. Она хоть комсомолка?

— Не знаю. Наверное, уже нет. По возрасту вышла.

— Ну, значит, на профсоюзном собрании отчихвостить или на собрании коллектива, — возмущалась Вера. — Слушай, а может, она больная была? Сколько они лет с мужем жили?

— Семь.

— И что же это молодая здоровая женщина за семь лет ни разу не забеременела?

— Действительно, — задумался капитан.

— А если забеременела и аборт сделала? А муж узнал? Или она после этого аборта рожать больше не смогла? — соображала Вера Сергеевна.

— Слушай, а ведь это мотив! — оживился Евгений Александрович, но тут же скис. — Только это мотив для развода, а у меня убийство. Да и алиби у мужа.

— Слушай, а артистка мужу развод не давала? Могли у него быть неприятности от этого по службе? — остановилась раскладывавшая на столе шитье Вера Сергеевна.

— Могли, — обрадовался Евгений Александрович, но снова помрачнел. — А зачем он тогда жене шкатулку дорогую подарил?

— Если это не он жену убил, тогда все объяснимо. Он мог чувствовать свою вину, хотел сделать ей на прощание дорогой подарок.

— Да, я тоже так подумал, да и подруга ее так же считает, что он до премьеры жену расстраивать не хотел, и вообще, по общему мнению, Щербатов человек порядочный. Это меня профессор с панталыку сбил рассуждениями своими про развод и прочие выгоды, — с ноткой презрения проговорил Евгений Александрович.

— А с той женщиной, ну, которая у полковника появилась, я бы на твоем месте встретилась, — садясь за машинку, посоветовала Вера Сергеевна.

С балериной Решетниковой капитан решил в театре не встречаться, чтобы не компрометировать женщину и сплетни лишние не вызывать. Незачем. Может, она вообще ни при чем в этой истории, а слухи всякие поползут, испортит человеку жизнь. Лучше уж он с ней частным образом встретится.

Жила Мария Решетникова в Усачевом переулке, Макаренко по-новому, в старом пятиэтажном доме, с облупившейся бурой штукатуркой и полукруглой аркой ворот посреди дома. С улицы в дом вел всего один подъезд.

Звонков на двери квартиры было множество, и капитану пришлось попотеть, пока отыскался нужный. Да, Мария Решетникова жила куда проще и скромнее, чем ее соперница, если, конечно, они были соперницами.

Дверь капитану открыла не балерина, а какой-то старичок, сухонький с седой бородкой.

— Здравствуйте, а мне бы Марию Решетникову, — извиняющимся голосом проговорил капитан. — Видно, я звонком ошибся?

— Не ошиблись. А только Маша сейчас в булочную ушла, будет скоро. Да вы проходите, проходите. Вас как звать-то?

— Евгений Александрович.

— Очень приятно, а меня Егор Харитонович.

— А вы Марии Ивановне кем приходитесь? — озадаченно спросил капитан. По его сведениям, Решетникова проживала одна и близких родственников не имела. — Дедушкой?

— Можно сказать, и дедушкой, — покладисто кивнул Егор Харитонович. — Соседями мы до войны были, а в войну и у меня, и у Маши все родные померли. Кто от голоду, кто от снаряду. И остались мы с ней одни. Вроде как дедушка с внучкой. У меня никого, кроме Маши, нет, и она сиротинка. Вот так и держимся друг за дружку.

— Вы, значит, с Решетниковыми еще до войны в одной квартире жили? — обрадовался капитан встрече с разговорчивым старичком.

— Ну да. Мы вот в этой комнате жили, а Решетниковы вон те две занимали. Сейчас-то Маша в одной живет. В остальные комнаты новых людей поселили.

— А большая у Маши семья была?

— Да нет. Мать тоже танцевала, Ирина Леонидовна, молодая совсем была, когда на фронте погибла.

— Она, что же, воевала?

— Нет. С концертами на фронт ездила. — Открывая ключом дверь комнаты, объяснял Егор Харитонович. — А отец музыкантом был, в оркестре играл. Но он, как войну объявили, сразу на фронт ушел. Там и погиб в сорок втором. На два месяца жену пережил. Вот мы с Машей одни и остались. У меня сын на фронте погиб, жена от голоду умерла. А меня на фронт не взяли, инвалид я, еще с Первой мировой. Вот, все померли, а я живу. Хорошо хоть Машенька меня старика не бросает. Да вы проходите в комнату.

Решетникова занимала небольшую комнату с высоким окном и кусочком лепнины на потолке, очевидно, когда-то комната была больше, но в период уплотнения ее разделили. Наверное, до войны в этой комнате было очень уютно, но из былой роскоши остались только резной громоздкий буфет и кресло, обитое бледным шелком с розовыми гирляндами.

Егор Харитонович, поймав взгляд капитана, пояснил:

— Это любимое кресло Ирины Леонидовны. Машенька его всю блокаду берегла, не давала жечь. Дров-то не было, сами знаете. Жгли все, что можно. А вы вот на диван садитесь. А вы, что же, с Машей в театре вместе служите?

— Нет. Я из милиции.

— Из милиции? А что же случилось, что к нам из милиции пожаловали? — сразу же недружелюбно нахохлился Егор Харитонович.

— Неужели Мария Ивановна вам не рассказывала? — простодушно поинтересовался Евгений Александрович. — Ведь у них в театре недавно убийство было. Артистку одну убили, сразу после спектакля.

— Ах это, — успокоился Егор Харитонович. — Говорила, конечно. Певица, да?

— Да.

— Слыхал. Страшная история. Молодая еще была, и такая смерть, — повздыхал он. — Не поймали, значит, пока убийцу-то?

— Нет. Ищем.

— Детей жалко, дети небось сиротами остались, — снова завздыхал Егор Харитонович.

— Нет. Детей у нее, к счастью, не было. Муж только.

— Это хорошо, а то б остались сиротками. Но мужу тоже, поди, не сладко. Я вот по своей Лизавете до сих пор тоскую. Шутка ли, сорок годков вместе прожили. Детей вырастили. Дочка-то у нас еще до войны от аппендициту скончалась. Учительницей работала в области. Приступ случился, пока врача вызвали, пока до больницы довезли… опоздали, одним словом. Заражение пошло, умерла. Молодая совсем. А сын в сорок третьем погиб, — покачивая головой, пригорюнился Егор Харитонович, но, вспомнив о капитане, спохватился: — А вот Машенька все одна да одна. Я уж переживать начал, а тут, слава тебе Господи, жених появился.

— Жених?

— Ну да. И не абы что. Солидный человек. Постарше Маши, да это только и лучше. Военный, полковник! — хвастался Егор Харитонович, посверкивая из-под седых бровей яркими, совсем молодыми глазами.

— И что, жениться собрался?

— Ну, а как? Все, как положено. И кольцо ей подарил по старому обычаю.

— Какое кольцо? — словно по наитию, спросил капитан.

— Старинное. Говорит, еще от прабабушки в их семье передается. Дорогое, с ярким таким голубым камнем. Только носить его Маше пока не велел. Ну да, оно и правильно. Кольцо дорогое. Вдруг какой хулиган позарится. Отнимут или того хуже. Сказал, дома хранить в шкатулке.

— И что же? И шкатулку тоже он подарил?

— Ну да. Большая такая, серебряная, с яркими такими картинками на крышке и по бокам. Да я сейчас покажу. — И старик, кряхтя, поднялся с места. — Вот она. — Доставая с нижней полки того самого, резного буфета тяжелую покрытую серебряными стеблями и листьями шкатулку, гордо возвестил Егор Харитонович. — А вот тут и перстень.

Евгений Александрович мало смыслил в ювелирных изделиях, но даже ему было ясно, что кольцо, точнее, перстень, очень старой работы, может, его и при Иване Грозном сделали, кто знает, и что вряд ли у него есть двойник. А сам перстень один в один подходил под описание, данное Зинаидой Барышевой.

— Дедуля… — На пороге комнаты появилась молодая женщина в светлом плаще, стройная, с очень прямой спинкой и гладко зачесанными назад волосами, в такой и на улице сразу же узнаешь балерину. — Здравствуйте. А вы кто?

Ее глаза испуганно скакали со шкатулки на перстень, с лица Егора Харитоновича на лицо гостя. А глаза у Маши Решетниковой были удивительные. Большие, ярко-зеленые и такие по-детски беззащитные, что у капитана появилось чувство неловкости, будто он не улику нашел, а игрушку у ребенка отнял. К тому же у сироты. Он, кажется, даже краснеть начал.

— Машенька, а это товарищ из милиции, по поводу вашего убийства в театре, — поспешил объяснить все Егор Харитонович. — Мы пока тебя ждали, я ему немножко похвастался. — Неловко теребя край жилета, оправдывался смущенный старичок. — Ну, вы тут, пожалуй, беседуйте, а я пойду, чайник поставлю, — и он, шмыгнув мимо застывшей на пороге балерины, прикрыл за собой дверь.

— Проходите, Мария Ивановна, садитесь, — мягко, но твердо произнес капитан.

Деваться было некуда, и балерина, едва слышно постукивая каблучками, прошла к столу. И, отодвинув стул, села лицом к гостю. Лицо ее бледно, а тонкие пальчики едва заметно подрагивали.

— Почему вы пришли ко мне, я не была знакома с Анной Щербатовой! — попробовала она пойти в атаку. Это была очень слабая попытка.

— Зато вы хорошо знакомы с ее мужем. Не так ли? Он даже сделал вам предложение и подарил кольцо. Точнее, старинный перстень, долгие годы принадлежавший его семье.

— Это не так. Дедушка все перепутал, — стараясь быть храброй и не поддаваться давлению, проговорила Мария Ивановна.

И в глазах ее блеснули слезы, а капитан почувствовал себя гадко, словно ребенка обидел. А ведь ей уже двадцать пять, не ребенок. А женщина, и убитая Щербатова… Пусть она была эгоистична, избалована, но отнимать у нее жизнь…

— Это вы убили Анну Щербатову? — резко, жестко спросил капитан, глядя в эти детские, широко распахнутые, полные страха и слез глаза.

— Что? Что вы говорите? Я? Нет! Вы что? Вы с ума сошли? — Она вскочила на ноги столь стремительно, таким сильным, бурным порывом, что даже стул упал. — Я никогда и никому не причиняла вреда! Анна Петровна была прекрасной женщиной и талантливой певицей, и я не представляю, кто и почему это сделал! И как только в голову могло прийти!

А у девочки, оказывается, есть характер и скрытая сила. В сочетании с хрупкой внешней беззащитностью и невинным взглядом огромных зеленых глаз смотрится очень впечатляюще. Неудивительно, что Щербатов влюбился.

— Мария Ивановна, вы знакомы с Николаем Васильевичем Щербатовым? — просто и прямо спросил капитан.

Взглянув ему в глаза, Мария Ивановна так же просто и честно ответила.

— Да.

— Он за вами ухаживает?

— Да.

— Вы знали, что он был женат на убитой Анне Щербатовой?

— Да. — И вот тут выдержка девушке отказала: — Он собирался с ней разводиться!

— Он сам вам это сказал?

— Да. Он ждал премьеры. Не хотел ее расстраивать, чтобы голос не пропал, и вообще, — срывающимся голосом пояснила балерина.

— Как давно вы знакомы?

— Около года, — опустив глаза себе на руки, ответила Мария Ивановна.

— При каких обстоятельствах произошло знакомство?

— Это было прошлой осенью. Он провожал в театр жену, был дождь, он садился в машину, а я как раз шла с репетиции, зонта у меня не было, а ливень был сильный. Он просто предложил меня подвезти. Я не знала, кто он. А в следующий раз мы встретились под Новый год. У нас был шефский концерт на одном из заводов города, его жена там пела, а я танцевала. Он был за кулисами, ждал жену. Мое выступление уже закончилось, но я ждала подругу, он узнал меня, поздоровался, мы разговорились. Так вот и познакомились. Потом было еще несколько случайных встреч, а потом он вдруг встретил меня возле дома, с цветами. Я очень испугалась. Я знала, что он женат, и вообще. И потом, он намного старше меня, и… Я убежала, а он с тех пор стал регулярно присылать мне цветы, иногда бывал на спектаклях, потом были письма, и вот только в конце весны я согласилась с ним встретиться. К тому времени мне казалось, что я уже давно знаю его и почти люблю. Его письма, они были такие глубокие, такие интересные и теплые, как письма родного человека или старого друга. В них не было никакой пошлости, не было признаний в любви, и все равно в каждой строчке чувствовалось его отношение ко мне. Это было совершенно удивительно.

Мы начали встречаться, и я сама не заметила, как полюбила. Глубоко, навсегда. И Коля, он тоже полюбил меня. Он еще летом предлагал мне пожениться, но я боялась сплетен в театре, осуждения, и потом мне было жаль его жену. Но он говорил, что у нее есть старый друг, который всю жизнь ее любит, и что она собиралась выйти за него замуж, пока не встретила Николая, что Анна Петровна устроит свою жизнь. А в конце августа я узнала…

— Что вы узнали?

— Нет, это неважно. В общем, мы решили пожениться.

— Мария Ивановна, что вы узнали в конце августа? Это очень важно, не заставляйте меня принимать к вам официальные меры.

— Я узнала, что беременна, — чуть слышно проговорила балерина, отводя взгляд.

— У вас будет ребенок? — выдохнул Евгений Александрович. Вот оно, не достающее звено, вот он, спусковой крючок всей истории!

— Да.

— Когда Щербатов подарил вам шкатулку и перстень?

— На следующий день после убийства. Он сказал, что теперь нам ничто не помешает пожениться. Надо будет только подождать месяц или около того, чтобы не нарушать приличий. Я уже Колю и с дедушкой Егором познакомила.


17 апреля 2019 г. Санкт-Петербург | Проклятие Пиковой дамы | 7 сентября 1955 г. Ленинград







Loading...