home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


28 августа 1955 г. Ленинград

— Здравствуй, Анюта! — Николай Васильевич вошел в комнату жены, неся в руках большой букет полевых цветов.

Анна Петровна радостно обернулась на голос мужа. Коля обожал сюрпризы. Вот и сегодня явился совершенно нежданный. Их часть уже неделю как отправилась на учения на какой-то дальний полигон, и она не ждала мужа раньше следующей пятницы. И вот, пожалуйста.

Анна Петровна поправила съехавший с плеча шелковый, отделанный кружевом, пеньюар и, грациозно изгибая тело, поднялась навстречу мужу.

— Доброе утро, соскучился ужасно. — Целуя ее в щеку, признался Николай Васильевич. — А это тебе в честь премьеры. — Протягивая жене букет и большой тяжелый сверток, проговорил полковник Щербатов. — На счастье!

— Что это? — Нетерпеливо разворачивая плотную сероватую бумагу, пробормотала Анна Петровна.

Анне Петровне, Анюте, было чуть за тридцать, высокая, с пышной грудью и царственной осанкой, роскошными каштановыми волосами, она была редкой красавицей и признанной звездой Ленинградской оперной сцены. Муж — полковник Николай Васильевич Шербатов — обожал свою Анюту, баловал, гордился ею, а она как должное принимала его поклонение.

— Боже, какая прелестная шкатулка! Коля, откуда? — разглядывая серебряную, украшенную эмалью шкатулку, восторженно спросила Анна Петровна.

Шкатулка была удивительно красива. Тонкая старинная работа, потемневшее от времени серебро, яркие свежие краски эмали, изящный рисунок. Анна Петровна не была тонким ценителем, но даже ей было понятно, что шкатулка невероятно дорогая и очень старая.

— Купил по случаю, — улыбнулся Николай Васильевич. — И кстати, взгляни вот сюда. Видишь вензель? Эта шкатулка принадлежала княгине Голициной. Той самой, что стала прообразом пушкинской «Пиковой дамы». Так что подарок со смыслом.

— Потрясающе! Где ты ее достал? — вертя шкатулку в руках, вдыхая ее запах, разглядывая завитушки серебряных листьев и стеблей, спросила Анна Петровна.

— Я же сказал, купил по случаю. Кстати говоря, моя мать была в родстве с родом Голициных.

— Что?

— Ну да. Моя прабабка была Строгонова, а одна из дочерей княгини Голициной вышла замуж за графа Строгонова, так что…

— Почему ты мне никогда об этом не рассказывал? — чуть обиженно спросила Анна Петровна, глядя на мужа.

— Потому что о таких вещах говорить не стоит.

— Так ты, выходит, граф? — в восторге воскликнула Анюта, глядя на мужа.

— Нет. Я обычный советский гражданин, — спокойно возразил ей Николай Васильевич. — А князей и графов у нас еще в восемнадцатом году отменили, некоторых расстреляли. Так что, будь добра, никому, пожалуйста, об этом не рассказывай. Ни Галочке, ни Капочке, ни Софочке. Никому. Иначе следующая твоя премьера может пройти за полярным кругом. Это в лучшем случае. — Под конец голос мужа звучал угрожающе холодно, так что у Анны Петровны даже мурашки по коже пробежали, она с испугом взглянула на Николая Васильевича. Но он уже улыбался ей, и холодный ужас отступил.

— Конечно, я понимаю, — попыталась улыбнуться в ответ Анюта.

— Ну, дорогая, — легонько чмокнув жену в нос, проговорил Николай Васильевич, — мне пора. Водитель ждет.

— Но ведь на премьере ты будешь?

— Разумеется. Хорошего тебе дня.

Николай Васильевич уехал, а Анна Петровна осталась рассматривать чудесную шкатулку.

— Анна Петровна, уже десять, на репетицию опоздаете. — Заглянула в комнату Глаша, домработница Щербатовых.

— Ой, Глаша, как ты меня испугала! — Сердито обернулась к ней Анна Петровна. — Еще и волосы зацепились. Завтрак готов?

— Накрыто давно. Кофий уже стынет, шли бы.

— Сейчас, сейчас иду. — Анна Петровна пыталась распутать зацепившуюся за завиток серебряного листочка тонкую прядку, когда раздался тихий щелчок, и круглый эмалевый медальон на крышке шкатулки открылся.

Сердце Анны Петровны затрепетало от любопытства. Внутри на эмалевом медальоне были изображены кавалер и дама в напудренных париках с искусственными улыбками на лицах. У дамы был чуть длинноват нос, у кавалера был маленький кукольный ротик. Полюбовавшись этой пасторалью, Анна Петровна, забыв о завтраке, принялась внимательно изучать шкатулку, пытаясь открыть и другие медальоны, но ничего не получалось.

— Анна Петровна, опоздаете. — Снова заглянула в комнату Глаша.

— Сейчас, сейчас, — отставляя в сторону шкатулку, проговорила Анна Петровна, поднимаясь, и напоследок нажала пальчиком на медальон с дамой и кавалером. Изображение с едва слышным щелчком открылось.

— Невероятно! — обрадовалась Анна Петровна, заглядывая в небольшой тайник.

Перстень грубоватой работы с большим мутным голубовато-синим камнем был невероятно красив, а голубовато-синий камень словно завораживал, притягивал взгляд, открывая бездонные искрящиеся глубины.

Вот это подарок! Николай и сам, наверное, не представляет, что ей подарил. А, может, и продавец не знал о секрете шкатулки? Ведь она обнаружила тайник случайно.

Надев на палец кольцо, оно скользнуло на него легко, словно было сделано по заказу, счастливая Анна Петровна отправилась завтракать.

— Ну, теперь точно опоздаете, — ворчала Глаша, демонстративно протиравшая листья фикуса возле окошка. — Давно уже одеваться надо, о чем только думают. И это перед самой премьерой!

— Глаша, помолчи, я сейчас быстро, — прервала ее охи Анна Петровна, у нее было прекрасное настроение, и испортить его не могла даже Глаша.

И все же в театр Анна Петровна, несомненно, опоздала бы. Но, когда она, постукивая каблучками, спешила к автобусной остановке, то и дело поглядывая встревоженно на наручные часики, ее окликнул сзади знакомый голос. Не обернуться было невозможно. На тротуаре стояла Капа Одинцова в роскошном брючном костюме, ее муж только что вернулся из-за границы.

— Здравствуй, Капочка! — крикнула на бегу Анна Петровна, помахав ручкой.

— Куда ты так торопишься? Постой же! — Капа определенно спешила за ней, пришлось остановиться.

— Извини, я страшно в театр опаздываю. — Нервно высматривая, не покажется ли в конце улицы автобус, проговорила Анна Петровна.

— Ну, так какие проблемы? Пойдем я тебя подвезу. Костик сегодня дал мне машину, так что, подруга, тебе повезло. — Беря Анну Петровну под руку, весело сообщила Капочка. Они с мужем проживали этажом ниже, и Капа была близкой приятельницей Анны Петровны.

— Поехали, Володя, — устраиваясь на мягком сиденье, распорядилась Капочка. — Ну, что у тебя в театре? Как репетиции?

— Ой, пока вроде все в порядке, — вздохнула Анна Петровна.

— А что может быть не в порядке? — проявила дотошность Капочка.

— Ну, замдиректора наш, Бельский, ну, помнишь, я тебе рассказывала, пытается на мою партию пропихнуть эту выскочку Леночку Леденеву, — пожаловалась Анна Петровна.

— Кто такая?

— Его пассия. Моя дублерша, во втором составе поет. Без году неделя в театре, а уже метит премьеру петь! Интриганка!

— Ну, что тебе волноваться? Ты же у нас звезда, тебя весь город знает.

— Знает. Только этот Бельский — такая хитрая бестия, к тому же у Леденевой голос.

— У тебя тоже голос.

— Не знаю. Он бегает по театру и на всех углах кричит, что пора смелее молодежь выдвигать и что у меня и без того слишком большая нагрузка, — вздохнула Анна Петровна, натягивая перчатку. — Ну, спасибо, что подвезла.

— До встречи на премьере, и не вешай нос. В конце концов, твой Николай может этого Бельского вызвать на дуэль, и дело с концом, — легкомысленно усмехнулась Капочка. У нее не было проблем по службе, она никогда нигде не работала.

— Добрый день, Анна Петровна.

— Добрый день, Игорь Константинович.

— Добрый день.

— Желаю здравствовать.

— Приветствую, Анна Петровна.

— Добрый день, Юрий Леонидович.

— Анька, пляши! — заглядывая к Анне Петровне в гримерку, заговорщицким шепотом проговорила ее подруга Зина Барышева и, прикрыв за собой плотно дверь, сообщила: — Анька, Бельского сегодня ночью с приступом гнойного аппендицита «Неотложка» в больницу увезла! Уже прооперировали, сейчас в реанимации лежит!

— Да ты что? — ужаснулась Анна Петровна. — Не умрет хоть?

— Нет, конечно. — отмахнулась Зина. — Я вообще не про то! Леденева, как узнала, тут же к нему в больницу понеслась! Да ее не пустили, к тому же там жена дежурит! В общем, до субботы он с койки точно не встанет! Леденева с кислой миной в театр вернулась, сейчас у себя в гримерке сидит, слезы льет, а тебе плясать надо! Премьера твоя! — И Зина, чмокнув подругу в щеку, упорхнула.

«Какой сегодня удивительно везучий день, — пряча улыбку, размышляла Анна Петровна, спеша на сцену. — И Коля приезжал, и подарок. И в театр не опоздала, и Бельский в больницу слег. Все одно к одному!»

— Анна Петровна, вы сегодня необычайно хороши, просто глаз не оторвать, — шепнул ей на ушко Герман — Вадим Яузов, ловелас и пижон, лучший драматический тенор театра. Девицы после спектаклей за ним толпой маршируют, только что на руках не носят.

— Спасибо, Вадим Григорьевич, — прохладно улыбнулась ему Анна Петровна.

— Итак, товарищи! Все готовы? — окликнул их из зала режиссер. — Соберитесь, мои дорогие, до премьеры считаные дни, завтра прогон. Георгий Иванович, будьте любезны, вторая картина, Лиза и Герман.

— Ань, что это у тебя за колечко на пальце? Боже, какая роскошь! — воскликнула восторженно Зина, разглядывая перстень, найденный Анной Петровной в шкатулке. — Откуда? Неужели Николай? Слушай, он же, наверное, сумасшедших денег стоит? — вертя руку подруги и любуясь перстнем, расспрашивала после репетиции Зиночка.

— Ну, конечно, Коля. — Отбирая руку, улыбнулась Анна Петровна. — Кто же еще?

— Везет тебе. И партии у тебя в театре, и муж обожает. Счастливая ты, Анька.

— А тебе не везет? Муж тебя не обожает, и партий тебе не дают? — укоризненно заметила Анна Петровна, удаляясь за ширму.

Репетиция уже закончилась, и Зина зашла в грим-уборную поболтать с подругой.

— Обожает. Только не сравнивай моего Льва Владиславовича с твоим Николаем, — кисло возразила Зина.

— Зина!

— А что, Зина, Зина? Знаешь, сколько ему в этом году стукнет? Пятьдесят семь. Я же, когда за него замуж выходила, совсем зеленой девчонкой была. Приехала из своей деревни в большой город, глаза по пятаку. А когда он нас с ребятами из группы первый раз к себе домой пригласил, я чуть от восторга не умерла. Все глазела по сторонам и понять не могла, куда попала, толи в музей, то ли во дворец. Лев тогда еще ничего был, осанка, шевелюра, народный артист. В ресторан меня приглашал, в театры, за кулисы водил, все его знали, всюду его встречали. Букетами заваливал. Конечно, я не устояла. Мне новая жизнь чудесным сном казалась. Влюбилась дуреха по уши, а когда он меня замуж позвал, в свое счастье поверить не могла.

— Ну, и что же случилось? Букетов не хватает? — с легкой насмешкой спросила Анна Петровна.

— Букетов как раз хватает, — вздохнула Зина. — Мужика не хватает настоящего. У нас же как утро начинается? С нытья, охов да вздохов. «Ох давление, ох печень, ох эти недоброжелатели, ох у меня язва откроется. Зина, скажи Дарье Степановне, пусть так посудой не гремит, у меня нервы. Скажи Толику, пусть не шумит, у меня сердце. Вы меня до инфаркта доведете». Я сижу и иногда думаю, и когда он у тебя уже случится, инфаркт этот.

— Зина! — с укоризной воскликнула Анна Петровна.

— Что, Зина? Мне тридцать шесть, я, молодая баба, в сиделку превратилась. То ему таблетки, то ему капли. Надоело. За мной один человек ухаживает, — добавила она после короткой паузы. — Молодой, интересный. Вот думаю, не закрутить ли мне с ним? А?

— Зина, как тебе не стыдно? Лев Владиславович — замечательный человек, в тебе души не чает, у вас же Толик растет!

— Ах, боже мой! — театрально всплеснула руками Зина, закатив глаза. — Точно закручу. Вот только наши наверняка Леве донесут. Сама знаешь, какой у них глаз зоркий, наверняка пронюхают и доложат. Он скандалить начнет, истерику закатит со слезами… — с отвращением проговорила Зина. — Слушай, а может, мне твоего Николая отбить?

Анна Петровна только рассмеялась. Во-первых, Зина ни за что так не поступит, а во-вторых, Коля ее так любит, что никакой Зине отбить его не удастся.

— Ладно, подруга, поехали ко мне в гости, посидим, коньячку выпьем, о жизни поболтаем, — предложила Зина, надевая перед зеркалом шляпку. — Мой сегодня целый день в консерватории, а Толик во Дворце пионеров. Авиамоделированием увлекся.

— Слушай, я всегда хотела спросить, а почему вы его в музыкальную школу не отдали?

— Ну, уж нет. Пусть настоящим мужиком растет, — твердо проговорила Зина, беря со столика сумочку. — Ну, так что? Едем?

— Нет, Зинуль, прости, устала.


Премьера прошла с ошеломительным успехом.

Еще перед началом спектакля, осматривая из-за кулисы зал, Анна Петровна убедилась, что правительственная и директорская ложи полны. Первые ряды партера заняты, она отыскала глазами Колю, он сидел рядом с командующим военным округом генералом Горностаевым и его супругой. Красивый, подтянутый, он беседовал с сидящей справа от него дамой в мехах, с безвкусно накрашенным лицом и немодной укладкой.

Анна Петровна еще раз окинула взглядом зал. Даже на галерке не было ни одного свободного места. Еще бы, новая послевоенная постановка «Пиковой дамы», молодой, подающий надежды режиссер, сегодня в театре собрался весь музыкальный Ленинград.

— Анна Петровна, пора. Скоро третий звонок, — окликнула ее помощник режиссера Василиса Егоровна.

— Да, да. Уже иду.

После первой же картины — бурные овации. Вадим Яузов был в голосе, их дуэты звучали великолепно. Анна Петровна, забыв о зрителях, о сидящем в зале Николае, полностью отдалась музыке Чайковского и чувствам бедной обманутой Лизы. Она жила, страдала и пела так, что многоопытная, немало повидавшая на своем веку Василиса Егоровна расцеловала ее после объяснения с Германом.

Восторг! Полный восторг!

Три карты, три карты. Тройка, семерка, туз! Тройка, семерка, дама!

Зал рукоплескал! Их восемь раз вызывали на поклон. Сцена была завалена цветами, самый роскошный, конечно, был от Николая. Он с генералом Горностаевым и его супругой заходил к ней в антракте, но она была слишком возбуждена. Они восхищались, восторгались, но Анна Петровна была словно в тумане, к счастью, они быстро ушли. Но вот теперь, теперь она готова принимать поздравления, комплименты, овации. Она счастлива! Счастлива!

Поздравления коллег, работников сцены, гримеров, костюмеров, музыкантов, захлебывающийся от счастья и первого успеха режиссер, бурлящий восторгом худрук…

— Товарищи, не расходимся, сейчас состоится торжественный банкет! Всех прошу! Всех прошу!

В свою гримерку Анна Петровна летела, словно на крыльях. Ах, какое восхитительное чувство! Легкость, счастье, восторг…

Она опустилась в кресло, взглянула в зеркало на свое сияющее лицо, прижала к нему букет алых роз и беззаботно рассмеялась. Но тут вдруг что-то щелкнуло, свет в комнате погас, а по ее шее скользнул тонкий холодный шнурок.

— Кто здесь? Что это? Что так…


— Это вы нашли убитую? — строго хмуря брови и неуютно оглядываясь по сторонам, поинтересовался следователь Кузьменков Афанасий Степанович.

В театре следователю не нравилось. Они сидели в кабинете замдиректора театра, просторном, украшенном лепниной, обставленном дорогой старинной мебелью, с бархатными шторами на огромных окнах. За дверью толпилось руководство театра, в буфете возле накрытых банкетных столов сидело руководство города. Убийство было громкое. Совершено, можно было сказать, с вызовом, в присутствии первых лиц горкома, исполкома и прочих учреждений. В битком набитом народом театре. И ведь убили не абы кого, а солистку! Она, можно сказать, отпеть не успела, рот закрыть, а тут вам, пожалуйста.

Ну, вот что за напасть? В театре тысяча с лишним человек находилось во время убийства, искать среди них убийцу — все равно, что иголку в стоге сена. А ему до пенсии всего ничего не хватало, чтобы еще из органов поперли за профнепригодность.

Ох, грехи наши тяжкие.

Афанасий Степанович неприязненно взглянул на сидящую возле стола расфуфыренную артистку.

— Значит, убитую нашли вы?

— Да, — кивнула Зина, закидывая ногу на ногу и не без кокетства глядя на следователя. Старого сморчка, обрюзгшего и совершенно не интересного. Но таким уж легкомысленным существом была Зинаида Барышева, что, видя представителя мужского пола, пусть и самого непрезентабельного, не могла удержаться от кокетства.

— Расскажите.

— Ну, сегодня у нас была премьера. Собралось много важных гостей. Премьера прошла с большим успехом, после спектакля был назначен банкет…

— Все это нам уже известно, переходите непосредственно к делу, — сухо прервал ее следователь.

— Гм! — дернула плечиком Зина. — Уж куда ближе. Все уже собрались, стали поднимать тосты, а Ани все нет.

— Кого?

— Анны Петровны Щербатовой. Убитой, — чуть не по слогам, как для тупого, повторила артистка. Тоже мне, фифа.

— Дальше.

— Я вызвалась за ней сходить.

— Почему вы?

— Ну, мы подруги, и вообще… Директор попросил, я и пошла.

— Ясно. Дальше.

— А дальше я пришла, постучала, открыла дверь, а там Аня. Вся синяя, глаза навыкате, цветы по полу рассыпаны. Я закричала. Сперва уборщица прибежала, потом рабочий сцены, а затем уже все остальные. Что было дальше, не знаю, меня увели в дирекцию валерьянкой поить.

— Когда вы шли в грим-уборную, ничего странного не заметили? Может, встретили кого?

— Нет.

— А в самой гримуборной было что-то необычное?

— Кроме мертвой Ани? — иронично уточнила артистка. — Да я, когда Аню увидела, чуть в обморок не грохнулась. Что еще более странное я могла увидеть, по-вашему?

— Ладно. Кто, по-вашему, мог это сделать?

Тут дверь в кабинет открылась, и в нее ужом проскользнул сотрудник милиции, что-то пошептав следователю на ухо, так же бесшумно удалился.

— Так что вы думаете? — повторил свой вопрос Афанасий Степанович.

— Откуда мне знать? Я все это время на банкете была.

— А кто из присутствующих отлучался с банкета?

— Откуда же мне знать? Видели, сколько там народу? Да я половину и знать не знаю, и все они ходили, двигались, толкались туда-сюда. Кто же в этой толчее разберет, кто, где был и куда выходил?

— А в каких отношениях убитая состояла с Вадимом Яузовым? — прищурив глаза, резко спросил Афанасий Степанович.

— С Яузовым? В нормальных, — пожала равнодушно плечами Зина. Плечи ее сегодня были оголены, а шея украшена ниткой жемчуга. Наследство, доставшееся от мужниной прабабки.

— А вот, по моим сведениям, у Щербатовой с Яузовым был роман. — Сделал ход конем Афанасий Степанович.

— Да? И кто вам наболтал такую глупость?

— Эти сведения нам сообщила артистка Леденева.

— Мм. А артистка Леденева не сообщила, что она ненавидела Аню, мечтала занять ее место. Спала с заместителем директора в надежде, что тот снимет Аню с премьерного спектакля и отдаст ее партию Леденевой. И, кстати, об этом знает весь театр. А что касается Вадима, так он волочился за всеми артистками театра, и оперными, и балетными. Но без всякой цели, так, по привычке. А романы заводил только со своими многочисленными поклонницами, влюбленными и бескорыстными.

— А что, он разве не женат? — полюбопытствовал Афанасий Степанович.

Он знал, что театральный мир — это разврат и бесстыдство, но то, что рассказывала Барышева, не укладывалось ни в какие рамки.

— Ну, отчего же. У него имеется жена Клава и трое отпрысков. Жена в нем души не чает. Холит его, лелеет. Посвятила ему всю свою жизнь. Он еще спит, а она уже на кухне готовит ему завтрак и подает в постель, потом делает ему массаж, маски для лица, кормит обедом и везет в театр на репетицию. У них имеется машина, но Вадим так и не научился водить, водит Клава. Потом встречает его с репетиции, привозит на спектакль, обеспечивает ему здоровое пятиразовое питание, следит за его гардеробом, даже носки ему гладит. Сумасшедшая. А самое главное — она совершенно не замечает, что творится у нее под носом. Прежде отдельные доброжелатели пытались ей открыть глаза на похождения Вадима, но она свято верит в его непогрешимость. Теперь все рукой махнули.

— Вот как? Ну, а что же гражданка Леденева? Она отлучалась с банкета?

— Понятия не имею, я же за ней не следила!

— Подпишите протокол и можете быть свободны, если вспомните какие-то детали, звоните. — Подсунул Барышевой исписанную скупым казенным почерком бумажку Афанасий Степанович. — Постников, пригласи Леденеву, а потом мужа убитой.

Зинаида поднялась со стула и покинула кабинет, покачивая обтянутыми бордовым шелком бедрами. Она не теряла присутствия духа и выдержки даже в самых трагических ситуациях. После того как в сорок первом году у Зины на глазах расстреляли отца, мать и старшего брата, никакие убийства не могли выжать слезы из ее глаз.


— Ну что, Афанасий Степанович, как там, в театре, разобрались, кто артистку задушил?

— Да ты что, Сергей Матвеевич? Да там такой Содом с Гоморрой, что за год не разберешься! Тысяча человек народу и каждый друг в дружку пальцем тычет.

— Ты мне это, Степаныч, заканчивай, «за год»! Какой год, когда убийство, можно сказать, на глазах у партийного руководства города совершено. Ты это понимаешь? — промакивая лоб огромным клетчатым платком, строго спросил полковник Летунов.

— Да я-то понимаю, только и ты меня пойми. Годы мои уже не те, не раскрыть мне этого дела. Опозорюсь только на старости лет. А у меня пенсия не за горами. Так что назначай на это дело молодежь. Пускай поработают.

— Ты что это придумал, майор? Что значит, не справлюсь, назначай? Это что еще за настроение? Тебе это дело поручено, мы тут, между прочим, не в пансионе благородных девиц! Это я желаю, это не желаю. У нас приказ. Не забыл, что это такое? — Грозно свел брови полковник.

— Я, Сергей, о том, что такое приказ не забыл, всю блокаду на посту, и ты это не хуже меня знаешь, — с ноткой обиды припомнил Афанасий Степанович. — А только это дело я все одно вести не буду. Меня вон на обследование лечь давно уговаривают, да я все отказываюсь. А теперь вот лягу. Так что решай, по-хорошему мне уйти, или… — не договорил Афанасий Степанович, но глаза от полковника отвел.

— Эх, Афанасий, подвел ты меня, в такой момент подвел, — укоризненно проговорил полковник.

— Ну, уж прости, состарился.


— Николай Васильевич, да как же это? — Заливаясь слезами, уткнувшись лицом в старенький застиранный передник, в который раз спрашивала Глаша. — Кто ж это посмел? У кого рука поднялась? Такая молодая, красивая, жить да жить… Ладно бы война, а то…

Николай Васильевич сидел за столом, сложив перед собой сомкнутые в замок руки, и, казалось, вообще не слышал домработницу. Его посеревшее, осунувшееся после бессонной ночи лицо застыло, словно каменное изваяние. Он сидел, как надгробный памятник, неподвижный, скорбный, безучастный.

За окном серое рассветное небо, казалось, скорбело вместе с ним.

— Глаша, — очнулся от своего безучастия Николай Васильевич, — скоро похороны, театр обещал помочь, а вот поминки…

— Конечно, конечно. Все сделаю. И столы накрою и сготовлю. — Выныривая из передника, покивала Глаша.

— Спасибо. А после похорон вы можете съездить к себе в деревню. Вы давно просились, я помню.

— Батюшки! Да как же так можно? Да, нешто я вас брошу, одного, да в такую минуту?

— Ничего, Глаша. Это ничего. Я хочу один побыть. Мне надо. И потом, товарищи… они помогут.

— Да разве товарищи тут помогут? — Отмахнулась Глаша. — Я вам чаю заварю и поесть сейчас сготовлю. Вон как за ночь-то исхудал, даже волос седых прибавилось, — бормоча себе под нос, отправилась на кухню домработница.

Николай Васильевич энергично потер руками лицо и посмотрел на портрет жены. Его год назад написал ей в подарок один известный ленинградский художник, друг их семьи, Володя Арефьев. Хорошо написал. Аня на портрете как живая. Сидит в своем любимом кресле, как на троне, легкая полуулыбка играет на губах, и платье бархатное, вино — красное, ее любимое, а на коленях рассыпан букет цветов.

Портрет был написан так, что откуда бы на него не смотрели, Анюта всегда смотрела зрителю в глаза. Вот и сейчас она смотрела прямо на Николая Васильевича и улыбалась, живой, чуть насмешливой улыбкой.

Когда Глаша вернулась в комнату с подносом, Николай Васильевич так и сидел, глядя неотрывно на жену и бормоча что-то, словно разговаривая с нею.


15 апреля 2019 г. Санкт-Петербург | Проклятие Пиковой дамы | 4 сентября 1955 г. Ленинград







Loading...