home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава пятнадцатая

Наконец, к великой радости Задова, вернулись Феня и Троян. Их заслушивали на Реввоенсовете. Уж больно важный был вопрос: судьба махновской казны и освобождение Гуляйполя.

Тимофей долго откашливался, и было такое впечатление, что все разведданные уместятся в одном междометии «эге ж». Но пришлось молчуну разговориться. И оказалось, что глаз у него зоркий, и рассказал он толково, не потонул в мелочах:

– В Гуляйполи – Богуславский полк. Но там не войско, а узвар з разного фрухту. Ноев ковчег. И якись крымськи гусары, и калмыцьки джигиты, воны спочатку булы на верблюдах, а потом пересилы на коней, бо верблюды чогось сдохлы… Оборона сыльна, вкругову окопы, штук двадцать пулеметив и дви артбатареи…

– Шо ще?

– Ще?.. Миж собой солдаты не ладять, пьянкы, бийкы. От таке! – Немного помолчав, Тимофей добавил, словно о незначительном: – Лашкевича не знайшлы. Кажуть, ховаеться. Про Лашкевича Феня лучшее скаже…

– Лашкевича на той неделе видели. Был одетый як пан, в шляпе, в золотых очочках. А потом переоделся в свое, в селянское. У Зойкы Шипшины живет, на цыганский стороне. Зойка двох коней сторговала. Похоже, куда-то собираеться. А може, Лашкевич?

Махно и Задов переглянулись.

– Хватит тянуть. Гуляйполе надо брать! – твердо сказал Нестор.

– В лоб не возьмем, – предупредил его Черныш, разворачивая перед Нестором карту. – Ты ж слышал, шо Троян говорит? Богуславский полк, сильная оборона. Окопались…

Махно стал нервно ходить по штабному помещению.

– Где Кожин?

– Возле Бердянска… Там тоже упорное сопротивление.

– Пошли ему в подмогу Лепетченка с конницей и… и Тимошенка с ариллерией.

– Уже грузятся… Калашник и Щусь сообщают, взяли Александровск.

– Ну от! Александровск взяли, а Гуляйполе не можем. Стыд получается. Столица наша, сердце… Сам поведу хлопцев! – решительно сказал Махно.

– Взять-то возьмем, но потери будут большие!

– От я и думаю… Думаю, почему волк до коняки сзаду подкрадается?

– Натура такая, – улыбнулся Черныш, он привык к изгибам мысли Нестора.

– Не-е… Это я насчет потерь. Зубы не хочет потерять. От и хитрует… Надо б и нам шо-то хитрое выхитровать.

Вечерело, закатывалось солнце. Нестор в бинокль рассматривал знакомые ему с детства тополя, силуэты домов… Гуляйполе…

– Сёмка! Чуешь, Сёмка! – позвал Нестор Каретникова. – Глянь, он деда Будченка хата. Угадуешь?

– Ище б! Груши у нього булы – в два кулака. А сладки-и!

– Та не! То у Хоменка! Через два сада! А у Будченка ранни яблукы булы.

– Не спорь, Нестор! Мене за ти груши дид Будченко кропывой поров. На всю жисть запомныв його груши.

Позади в балочке ждала кавалерия Каретникова. Бойцы из торб кормили лошадей овсом. На склонах, накренившись, стояли тачанки. Здесь же переодевались махновцы. Среди них и Савва, теперь уже, после Омельяна и Карпа, старший брат в семье Махно. Все надели черные бешметы и черкески, небольшие белые папахи из курпея.

Лёвка Задов придирчиво осмотрел их.

– Ты куда папаху с четырьмя тесемкамы надив? – сердито спросил Задов у Саввы. – Ты ж сотнык. Восемь тесемок…

Лёвка снял с одного из махновцев папаху с восьмью перекрещенными тесемками и нахлобучил ее на голову Саввы.

– Так по дури можно всю операцию завалыть… Из-за якоись мелочи, – буркнул он.

Он еще раз осмотрел переодетых махновцев и остался доволен.

– Ты, Савва, веды хлопцив Лысою балкой до самой Макеевой хаты… И там ждить! Добре, шо форма черна. Нам це для темной ночи в самый раз. Вдарим, як начне свитать. Тут на рассвете всегда туманець стоить. Другый раз такый, шо даже пальцив на руке не выдно. Так шо вслухувайтесь. Як вдарять пулеметы – зразу ж в ихни окопы.

Савва кивнул и первым спустился на дно балки. За ним потянулись и остальные переодетые махновцы. Белые папахи за пазухой. Вмиг растворились в зарослях верболоза. Вскоре стих и хруст сушняка под их ногами…

– Ну, хлопцы. – Махно расстелил на траве свою бурку, улегся. – Осення ночь длинна…

Сон никак не шел. Как всегда во время боевых операций, связанных с маскарадом, переодеванием, неожиданными трюками, Нестор испытывал особое возбуждение. Может быть, не актер жил в нем, а режиссер? Впрочем, он и был режиссером необыкновенной по изобретательности партизанской войны. Каждый бой для него становился спектаклем. И чем больше рисковал он сам в таком спектакле, тем более волнующим и радостным был выход «на поклоны» – к восторженной и признательной аудитории, состоящей из настоящих ценителей, тонких знатоков, профессиональных, изощренных и бесстрастных вояк.

Проснулся он, едва начало светать. По степи плыл туман, затапливал низинки.

Нестор подошел к конникам, те уже были готовы к атаке.

– Ну шо, хлопцы! Теперь, як в театре, наш выход! – сказал он. – Задача проста! Проскочить перед ихнимы окопами так, шоб ни одна пуля не догнала. Приковать на себя их внимание – пусть откроют огонь, а самим исчезнуть… Это будет вроде як репетиция атаки! А в атаку пойдем, когда уже наши хлопцы до них в окопы попрыгают… Все понятно?

– Та чого ж!

Нестор остановил взгляд на Задове:

– А ты, Лёвка, чего в тачанке?

– Та вы ж знаете: конякы подо мною подламуються.

– Як тебя только девки терпят?

Хлопцы сдержанно засмеялись.

– Есть одна така, шо не пидламуеться, – пошутил кто-то из повстанцев и осекся. С Лёвкой лучше держать себя поосторожнее. Он, конечно, добродушный с виду, мягкий, как тряпичная игрушка, но в маленьких глазах иной раз такое блеснет, что холодком окатит. Медведь – он тоже вроде зверь не злонравный, но лучше обойти его стороной.

– Ти-хо! – прошипел Нестор.

Они долго стояли, вслушиваясь. Наконец где-то вдали в отсыревшем воздухе простуженно татакнул пулемет. Ему отозвались винтовочные выстрелы… Началось!

– Ну шо? Гайда!

Всадники сорвались с места, стали набирать ход. И через мгновения тишина взорвалась многоголосым криком: «Даешь!», «Ур-ра!», «Гайда!», «Смерть им!»…

Вышли на прямой ход. Мчались вдоль окопов. Оттуда тоже раздались первые винтовочные выстрелы, застучали гуще… Залились длинными очередями пулеметы…

А всадники уже уходили от окопов, скрывались в тумане…

Окопавшиеся белогвардейцы стреляли в туман. А в окопы тем временем вваливались все новые «защитники». Никто не обращал на них внимания. В черкессках. Свои!

Савва свалился прямо в пулеметное гнездо:

– Як, хлопци?

– Отобьемся, господин сотник! Не впервой!

Никто не услышал два револьверных выстрела, а и услышал бы, не обратил внимания. Кругом стоял сплошной гул. Один из пулеметчиков свалился замертво, а второй, раненный, вцепился в Савву. Удар кавказского кинжала успокоил и его.

Савва развернул пулемет. Ему помогал один из махновцев. «Максим» теперь бил вдоль окопа, срезая всех, кто находился в нем. Сначала в одну сторону, потом в другую. И окоп смолк.

Махновец и Савва поволокли пулемет дальше, к новой точке. А кавалеристы Каретникова, сделав кружок, вновь выплыли из тумана. Впереди мчался Нестор.

– Гайда, хлопцы! Батько с намы!

Неслись всадники. Они были воодушевлены. Один упал… другой… Но не было уже того шквального огня. Лишь кое-где еще раздавались одиночные винтовочные выстрелы.

…Наблюдавший за ходом боя с крыши одной из хат, где предварительно была снесена часть соломенного верха, командир Богуславского пехотного полка вдруг возмутился:

– Что за черт! Почему замолчал правый фланг? – И, обернувшись, крикнул вниз: – Резерв!

…Между тем в окопах правого фланга завязалась жестокая рукопашная схватка. У Нестора на бедре были порваны гусарские чакчиры, сочилась кровь. Но кто обращает на это внимание в пылу боя?

Пешие махновцы, следующие за кавалерией, вваливались в окопы, вступали в рукопашную.

Белогвардейцы стали поодиночке и группами выскакивать из окопов, бежать к спасительным гуляйпольским хатам.

И тут, проскочив линию окопов, развернулись тачанки. Пулеметы ударили по бегущим, по хатам, откуда велся огонь.

Богуславский полковник торопливо спустился с крыши дома, сел на лошадь. За ним – адъютант. Они проулком выскочили из села и понеслись к окопам. Надеялись остановить бегство.

Дед Правда углядел выплывающих из тумана всадников, щуря глаз, одной короткой очередью срезал и полковника, и адъютанта.

– От жалко, Фома Кожин не бачив, – сам себе буркнул дед, отрываясь от рукояти «Максима».

Конница, перемахнув через окопы, уже была в Гуляйполе. Перепуганные куры с диким криком шарахались из-под копыт лошадей. Звучали выстрелы из-за плетней, из окон, но попасть в бешено несущихся всадников было не так-то легко… Рубка завязалась прямо на улицах…

И все! Догорало то, что запалили. Посносили с улиц в тенек убитых. Перевязали раненых. Мирные звуки повисли над селом. Мычали коровы, перекликались петухи. Нестор сидел, прислонившись к тыну. Юрко перевязывал ему ногу, разрывая на полосы запасную рубаху.

– Потуже затягивай, шоб кровь не шла, – попросил Нестор. – Мне ж ще до матери надо зайти… Найди яку-нибудь палочку.

К Нестору подбежал махновец, все еще одетый в черную казачью форму, правда, разорванную в нескольких местах. И застыл, молча глядя на него.

– Ну шо там? Шо? – вскинулся Нестор.

– Не знаю, як сказать… – тихо и испуганно сказал он.

– Говори!.. Ну!

– Савву убылы, батько!.. Брата вашого…

– Як? – попытался вскочить, морщась от боли, Нестор. И не смог.

– Та хто ж знае? В бою… Чиясь пуля…

– Ну от!.. А я ж до матери… Як я ей скажу…

Ему принесли палку. Хлопцы, столпившись вокруг него, ждали дальнейших указаний. А он сидел молча, словно не замечая обступивших его бойцов.

– Батько! Все! Гуляйполе наше!.. Чуете, батько?

Нестор не ответил. Он еще долго сидел молча, словно ничего и никого не слышал, и встал, только когда Григорий взял его за руки, подставил свое плечо. Толпа сопровождала его к дому.

Сильно изменилось Гуляйполе за эти годы. Вместо иных домов – одни развалины. Окна у многих хат заколочены досками, белые стены поколупаны пулями и осколками, пообсыпалась глина, открывая дранку. И мальвы уже давно отцвели в садочках…

Гурьба детей, невесток высыпала навстречу Нестору и Григорию. Но все они расступились, пропуская вперед мать. Евдокия Матвеевна, уже совсем седая, припадала то к одному, то к другому сыну.

– Ой, сыночкы вы мои, соколы яснии… Вернулысь! Прийшлы до матери… – Потом вспомнила и будто почувствовала беду, вскрикнула: – А де ж Савва? Савва де?..


…Из открытых дверей маленькой, тоже порядком обветшавшей Крестовоздвиженской церкви доносилось монотонное гудение дьячка, отпевающего покойника. Нестор, Григорий, Юрко, Каретников и другие командиры и бойцы, бравшие село, многие перевязанные свежими бинтами, стояли у паперти, ждали, курили. Махно опирался на палку. В церковь никто не заходил: анархисты все же!

Гнат Пасько, согнутый болезнью, с трудом поднялся по ступеням, ведущим в церковь. Обернулся:

– А вы чого ж?.. Зайдить, уважьте!.. А тебе ж, батько, хрестылы тут!

– Иды, Гнат! Иды! – ответил за всех Каретник. – Нам не положено!

Гроб с телом Саввы вынесли гуляйпольские старики. Гнат тоже, пошатываясь, подхватил тяжелую ношу, подставил плечо. Но тут уже хлопцы пришли на помощь. За пределами церкви – их власть. Для общего прощания гроб поставили на козлы.

Нестор, хромая, первым подошел к гробу, тронул растрепавшийся рыжеватый чуб убитого, пригладил его, стараясь не задеть венчик, поцеловал в лоб. И впервые заметил седые пряди в волосах брата. Как много времени они провели рядом, да вот все недосуг был посидеть плечом к плечу за чаркой, вспомнить детство, поговорить по душам, со слезой.

– От, братику, порадуйся… наше тепер Гуляйполе… и Александровск, и Катеринослав… и никому мы вже свою землю не отдамо… За святое дело ты жизнь отдав… Побидым, поставым тоби высокый памятник…

– Не надо памятныкив! Не надо! Бо скоро ступыть ногою буде никуды, одни памятныкы стоятымуть, – всхлипывала Евдокия Матвеевна, поддерживаемая невестками. – Пятеро вас було у мене сыночкив, а осталось тилькы двое… и все стриляють та стриляють… убывають та убывають… русски люды сами себе зничтожають… Боже Милосердный, Матир-Заступныця, остановы ты це братовбывство, остановы кровопролыття!..

Молчали махновцы, насупившись. Как остановить ее, эту войну? Как?

Точно к кладбищу, к захоронению поспел оркестр Безвуляка. От поезда его привезли на бешеных бричках. Нестор требовал прислать музыкантов заранее, чтобы они сразу же после взятия Гуляйполя исполняли победные марши и всякое иное. А вышло так, что пришлось играть и «Траурный марш» Шопена, и «Ой, чого ты почорнило, зеленее поле», и «Ой на гори вогонь горыть, а в долыни козак лежить…». Так душевно играли, что все село взвыло.

Действительно, ну как остановить войну? Никто не хочет ее останавливать. Ни большевики, ни анархисты, ни деникинцы, ни колчаковцы, ни «зеленые», ни… Да никто не хочет! Все рвутся в победители.

По неразъезженному проселку, закутанный в какой-то мятый серый плащ, на бедарке ехал Тимош Лашкевич. Часто оглядывался. Ждал погони. Но ошибся. Лишь трое всадников скакали ему навстречу.

Навстречу? Значит, не гуляйпольские. Гуляйпольские в селе, после боя, заняты другими делами.

Всадники, и верно, проехали мимо, и Тимош облегченно вздохнул. Но услышал, как за его спиной смолк стук копыт и чей-то до боли знакомый голос издали спросил:

– Тимош! А ты чого ж не здороваешься?

Лашкевич не отозвался, может, подумают, что обознались. Торопливо стегнул лошадку. Но сзади застучали копыта, и всадники, обогнав, преградили ему путь.

– Так розбагател, шо уже з намы и знаться не хочешь? – даже как-то весело спросил Калашник. – Куда ж путь держишь?

– Та слыхав – стрильба була. А хто з кым – хиба поймешь?..

– Брехать не надо, Тимош. Ты все поняв. – И Калашник перебрался с коня на бедарку, забрал у него вожжи, с издевкой спросил: – Так куда поидем, командуй!

– Звесно, куда. До батька, – тихо и обреченно ответил «булгахтер».


Тимош Лашкевич стоял перед махновцами. Перед Нестором, Задовым, Кляйном, Каретниковым, Калашником, Аршиновым, Чернышом… На тачанке восседал дед Правда, рядом с его тачанкой толпились еще с десяток повстанцев. За их спинами поднимались полуобрушенные стены старой кузни, которые хранили память о юности многих из этих поседевших, исполосованных шрамами вояк. Здесь некогда они, тогда еще совсем мальчишки, давали клятву верности друг другу и их делу. И Тимош тогда был с ними, один из них.

На Лашкевиче от недавней «красивой жизни» остались лишь золотые очочки да золотая цепочка от часов, что свисала из кармашка старого поношенного пиджачка. Не тот это был Тимош, что прежде. Сытый, заплывший жирком, не отошедший от многодневного пьянства, он не поднимал глаз, упрямо смотрел вниз, на носки своих грязных штиблет.

– Ну не верю я, Тимош, – говорил Махно с болью. – Шоб за каких-то два месяца… всю нашу армейскую казну… наши гроши… общественни… Ты шо, имения покупав?

– Буржуазия. Она, проклята, сбыла с путя, – попробовал объясниться Тимош. – Як прийшлы кадеты… Кругом ци… рестораны… гулянкы, девки нарядни, красыви. Трохы, як паны, пожив. Втянувся. Ще лучше жить захотелось… Якых там два месяца? Сладке время быстро бежит, – вздохнул Тимош и поморщился от осознания своего преступления. – Дней десять, може, трохи бильше!

– За десять днив?.. – ахнул Лёвка Задов. – Всю казну?

– А шо такого?.. В Гуляйполи, конечно… по-простому. Потом попав в Катеринослав. А ту-ут! Магазины, одежа всяка, в театрах голи девкы танцують… титькамы трясуть. А красыви ж, заразы! Пошукать по свиту – не найдешь бильше такых. З Петрограду, з Москвы!.. Не, спочатку я трошкы грошей взяв, шоб одиться, хорошо выглядить. И сам не замитыв, як в буржуазну жизню втянувся. Познакомывся з одной дамой. Княгиня! Не, правда, чистопородна княгиня! Чи графиня! Чорт их розбере. По-франузскому джеркоче, як насиння лузае… Так вирыте – ни, я такых красывых даже на картынках николы не бачив. Та такых и не бувае. Одне шампанське, зараза, пье и икрою заидае. Чи конфетою в золотий бумажци… А пахуча ж яка! Обнимешь, наче тебе в диколон посадылы. Всього. З головою. И на шо Господь сотворыв такых? На нашу погибель, чи шо?..

Хлопцы слушали, раскрыв рты. Они и негодовали, и удивлялись, и завидовали. Прямо рассказ Синдбада-морехода.

– Потом ще одна графиня появылась, красивше первой. Тоже по-французскому як забалакае, наче голуб воркуе. И на фортепьянах грала. И на гитари. Слухаешь – душа на неби…. А потом вже втрех сталы до мене прыходыть!.. – «Булгахтер» то ли хихикнул, то ли всхлипнул. – В одну постелю… Мамочки!.. В рестораны их возыв, купляв им якись каменья. «Яхонты голубиной крови», це воны так называлы… За деньгамы на хутор мотався, як за соломою… И ще им духы купляв… французьки, так не повирыте, одна така, – он показал на мизинце, – манипусенька пляшечка стое бильше, чем добра коняка…

Был теплый солнечный день, какие редко случаются в такую позднюю осень. Ягоды рябины, что росла за кузней, и впрямь горели, словно те самые «яхонты голубиной крови».

Лёвка вдруг гаркнул:

– Все це брехня! Як же тебе контрразведка не запидозрила?

– Ой, Лёва! Разведку можно, як бабу, купыть. Даже ще й проще. Ты мене прости, но за хороши гроши воны мене царем бы прызналы! – ответил Лашкевич. – Вси так бралы, так бралы… И шо я вам скажу! Програють воны войну, хлопци! Середка у ных гныла! Кроме грошей та гулянки там ничого нема… Не, ще той… кокаин нюхають. И карты чи рулетка. Награблять, а потом в рулетку програють И вси тилькы до удовольствия тянуться, вроде це у ных последний день…

– Ну, спасибо, Тимош, шо глаза открыв, – заключил Махно мрачно. – Од кого-од кого, а од тебе я такого не ожидав… С малых годов товарышувалы… як браты были…

– Я й сам од себе такого не ждав.

– Ну, и якое у вас будет волеизъявление? – спросил Махно у хлопцев.

Исчезло, стерлось с лиц блаженное выражение, подобное тому, с каким дети слушают сказку. Молчали.

– Эх, хлопци! Я так хорошо погуляв, шо й помирать не жалко… Расстреляйте мене! – попросил Тимош.

– Уважим! – первым отозвался дед Правда.

– Чого там… просыть чоловик…

– Росстрилять!

– Эге ж, – присоединился ко всем Тимофей Троян и вдруг добавил: – Грех невелыкый.

– А может, кто в защиту Тимоша шо-то хорошее скажет? – спросил Махно, но все промолчали. – Значить, так! Народ постановил: уважить Тимоша Лашкевича и исполнить его просьбу.

И тут же по бокам Лашкевича встали Задов и Каретников с револьверами, взвели курки. Тимош посмотрел на них, затем поднял голову, подставляя лицо щедрому украинскому солнцу.

– Сонечко… – вздохнул он. – От якбы воно зайшло!..

Нестор тоже поглядел на небо:

– Не спешим… Он хмарка скоро подойдет… – И ушел. Не хотел смотреть на эту казнь. Жалел Лашкевича. Готов был простить ему все за те долгие годы верной дружбы. И не мог. Не имел права. Знал: стоит один раз нарушить закон, и зашатается дисциплина. Все рухнет…

Задов и Каретников поставили Лашкевича под стеной кузни. Солнце, и верно, вскоре закрылось облаком, которое почернело и расползлось. Пошел дождик и тут же перешел в мокрый снег. Лица махновцев стали мокрыми. Капли ползли по окулярам «булгахтера».

– Може, спиной повернешься? – спросил Задов.

– Та не… Чого там… Все одно очки залило, не бачу ничого! – ответил Лашкевич. – Дозвольте, хлопци, закурить.

– Кури.

Лашкевич достал из брючного кармана золотой портсигар, папиросу, чиркнул французской зажигалкой в виде голой девушки, исторгающей срамное пламя. Затянулся, блаженно ухмыляясь, подставляя лицо снегу и пряча папиросу в рукаве. Хлопцы терпеливо ждали под холодным, тут же тающим на лицах и одежде снежком.

Лашкевич сделал еще две-три глубокие затяжки, отшвырнул папиросу. Положил к ногам часы с цепочкой, портсигар, зажигалку, очочки.

– Це в казну, хлопци…

Два выстрела слились в один.

В обратный путь в Екатеринослав они собрались быстро. Юрко поставил в тачанке у ног Нестора саквояжик.

– Золоти червонци… штук сто. Це всё, шо од армейской казны осталось.

Каретников раскрыл саквояж и бросил туда портсигар и все, что передал им казненный. Махно взял в руки зажигалку, повертел ее. Рассматривая, чиркнул. Девушка, бесстыже раскинув ноги, вспыхнула язычком бензинового пламени.

Махно швырнул зажигалку далеко в степь.

– Непотребство… С этого и начинается буржуазне разложение.

Дальше ехали молча, не прячась от дождя и снега.


В ставке Деникина в Таганроге царило явное уныние. Все были озабочены.

Черные флажки на карте, обозначающие районы, захваченные махновцами, маячили в глубоком тылу гигантской и богатейшей территории, занятой белыми войсками. Эти флажки выглядели как смертоносные штыки.

– Бандиты так называемой армии Махно взорвали склады боеприпасов на Бердянской косе. Разгромили главную артиллерийскую базу в Мариуполе, – докладывал оперативный работник штаба полковник Цвиричевский, втыкая на карте один за другим еще несколько черных флажков. – Уничтожена артиллерийская база, которая снабжала фронт орудиями, ремонтировала пушки и пулеметы…

– Хватит! – прервал полковника Цвиричевского Деникин. – Все это я уже знаю. Каковы ваши предложения? – Главнокомандующий обратился, впрочем, не к полковнику, а к своему любимцу, начальнику штаба Романовскому. – Что скажете, Иван Павлович?

– У нас на переформировании Кавказская, Терская и Донская дивизии. Мы можем срочно бросить их против Махно…

– Да, да, – то ли соглашался, то ли размышлял Деникин.

– Разрешите высказать мнение? – неожиданно вмешался полковник Цвиричевский. У него был вид бывалого рубаки. Шрамы на лице, левая рука висела плетью.

– Говорите, – раздраженно бросил Деникин.

– Силы Май-Маевского под Курском иссякают. Между тем Троцкий сформировал очень сильный кавалерийский корпус Буденного и угрожает нашему наступлению с фланга. В этом случае нам нечего будет противопоставить контрудару красных…

Деникин и Романовский переглянулись: это что ж получается, яйца уже начинают учить курицу? Но Цвиричевский, кажется, не заметил этого и продолжил:

– …Да и тех трех дивизий не хватит. У Махно свыше пятидесяти тысяч штыков и сабель, и он занял прочную оборону. Я полагаю, надо пойти на компромисс. Пока свернуть наступление на Москву, оттянуть фланги и передовые части, организовать узлы сопротивления. Отбивая атаки Троцкого и нанося красным урон, разобраться с Махно. Иначе – крах! У нас слишком много фронтов и мало сил.

Наступило тяжелое молчание.

– Компромиссы, полковник, не всегда приносят успех, но всегда позорят офицерскую честь. Офицер, как вам, вероятно, говорили в академии, всегда прям, открыт, беспорочен. Он – рыцарь! – почти как мальчишку отчитал Цвиричевского Романовский.

Цвиричевский лишь побледнел, но не проронил ни слова.

– И потом… вы хоть понимаете, что дезавуируете план кампании? – спросил Романовский. – Вообще неслыханная дерзость…

Цвиричевский предполагал, что разговор может принять именно такой оборот: ведь план был разработан лично самим главнокомандующим. И все же надеялся на здравый смысл.

– Я не мог не сказать, – вытянувшись в струнку, твердо заявил Цвиричевский. – Виноват! Прошу отправить меня на фронт, в любую часть.

– Отлично, – согласился Романовский. – Примете роту у генерала Туркула!

– Слушаюсь.

Деникин с показным равнодушием смотрел в окно, на море. Он понимал правоту офицера. Но как отказаться от собственного плана, от честолюбивых замыслов?

Цвиричевский вышел на штабное крыльцо. Закурил. И негромко, скорее сам себе сказал:

– Дур-рак! Проиграл кампанию!

Деникин, естественно, не слышал этой реплики. Он углубился в бумаги. И, читая донесения, отгородился от жизни, которая требовала от него таких качеств, каких у генерала не было и не могло быть. Его учили ведению «правильной» войны. Всем своим существом он впитал уроки именно такой войны. Но сейчас от него требовались ежедневные, ежечасные решения, которые противоречили друг другу: последующие порой исключали предыдущие. Все менялось, вертелось, сталкивалось, подобно стеклышкам в калейдоскопе.

Командующий тщательно скрывал от других, что он попросту растерян. Стремительное наступление клином на Москву давало ему уверенность и подпитывало своей целеустремленностью силы генерала. Вот возьмем Москву, а потом… а потом…

Вот и этот неутихающий конфликт с Грузией, о котором он читал очередное донесение, был так запутан, что хотелось отбросить бумагу и закричать: «Хватит! Хватит! Возьмем Москву – и все решится!»

Конфликт был нешуточный. Более года назад объявившая себя независимой Грузия захватила бывший Сухумский округ и пошла дальше, отвоевав земли так называемой Кубано-Черноморской Советской республики – Адлер, Сочи… Более того, грузины захватили Туапсе, важнейший российский транспортный узел в двухстах с чем-то верстах от Сухума, и острие наступленя только что появившейся грузинской армии нацелилось на Новороссийск.

Это победное шествие остановила тогда вспыхнувшая в тылу война между грузинами и абхазами, превратившаяся просто в резню. Деникин, взяв в руки командование Добровольческой армией, вышиб с этих земель и красные, и грузинские части и даже помог абхазам, жаждавшим союза с русскими.

Англичане, сменившие в Закавказье немцев, новые хозяева нефтяных скважин в Баку, потребовали от Деникина остановиться и даже отступить. Тогда и возникла переписка с главой английской военной миссии, бригадным генералом Брикксом.

Отвлекаясь от насущных дел, Деникин стал неторопливо просматривать копии написанных им писем к бригадному генералу, которые хранились в бюваре с надписью «Грузинский конфликт».

Совсем недавно он писал Брикксу:

«…Предлагаю союзному командованию немедленный вывод грузинских войск из Абхазии, дабы избавить абхазский народ от насилий, могущих вызвать кровавую смуту, и дать ему возможность приступить к мирной работе.

От себя добавлю следующее:

1. Ненависть абхазов к грузинам так сильна, что никакое совместное жительство этих двух народов невозможно, и все равно путем кровавой борьбы абхазы добьются своей свободы, а потому всякое препятствие в удалении грузин из пределов Сухумского округа только ухудшит дело и вынудит к вмешательству посторонней вооруженной силы для восстановления порядка.

2. Сухумский округ необходимо теперь же объявить нейтральным, немедленно вывести оттуда грузинские войска и администрацию и возложить поддержание порядка на абхазские власти, свободно ими самими выбранные, и на военные отряды, сформированные из абхазов.

3. Грузины должны быть отведены за реку Ингур, т. е. за бывшую границу Кутаисской губернии. Их претензии на район, лежащий между реками Кадор и Ингур, ни на чем не основаны, ибо население этого района относится к грузинам с ненавистью ещё большей, чем население остальной Абхазии…»


Увы, увы, Англия не вошла в суть дела! Не поняла или не захотела понять! Да и кто и когда хотел вникать в нужды и беды России?

Голова Антона Ивановича разболелась от этих размышлений и воспоминаний. Что толку мучиться, если он сейчас не может ни на что повлиять. Скорее бы добраться до Москвы!..


Глава четырнадцатая | Горькое похмелье | Глава шестнадцатая







Loading...