home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава семнадцатая

Екатеринослав жил своей обычной жизнью.

Кафешантаны и роскошные магазины, правда, все были закрыты. Народ, одетый бедненько, но пристойно, в перешитом из военного обмундирования, сновал по улицам, не обращая внимания на махновские патрули – хлопцев в свитках, кожушках и папахах.

Кругом виднелись растяжки: «Первый всеобщий Съезд вольных Советов». Рекламные тумбы были заклеены небольшими афишками: «Только анархия дает полную свободу», «Батько Махно – народный батько», с портретом, отдаленно напоминающим Нестора.

Небольшая группка зевак столпилась вокруг тощего впалогрудого юноши, который, взобравшись на мусорный ящик, с подвыванием читал стихи:

– Споемте же, братцы, под громы ударов.

Под взрывы и пули, под пламя пожаров.

Под знаменем черным гигантской борьбы.

Под звуки анархии громкой трубы!..

Новая республика, новые призывы, новые идеи! Но кому захочется петь под взрывы и пламя пожаров? Разве что черногвардейцам Махно, профессионалам нескончаемой революции.

Прохожие вздрагивали при виде объявления: «За каждого выявленного полицейского, или офицера, или судейского чина – вознаграждение 100 рублей». Впрочем, некоторые не вздрагивали. Если повезет, можно заработать!

В штаб выстроилась длинная очередь. Люди всяких званий и сословий стояли на осеннем ветру.

…Наверху, на втором этаже, повстанцы сгружали привезенные мешки с деньгами. Купюры ссыпали в деревянные ящики и плетеные корзины. Махновец, по виду бывший учитель, следил за тем, как хлопцы взвешивали ящики и корзины на весах и делали пометки в амбарной книге. Эх, нет Лашкевича! Порадовался бы такому богатству!

– Банки, рабочие кассы не обижали? – спросил учитель у привезших деньги махновцев.

– Борони Боже! Батько не велив… Только контрибуция с багатеев.

Оглядев рассыпанные по полу и стоящие в корзинах и мешках деньги, молоденький, только недавно мобилизованный махновец спросил у учетчика:

– А говорилы, шо при анархии грошей не буде? А ци ж куда? В печь?

– То опосля полной и окончательной победы грошей не будет, – заученно ответил учетчик.

В соседней комнате, в бывшем кабинете Лещинина, в кресле сидел сам батько, держа палку между коленями. Тут же присутствовали Галина, Сашко Кляйн и Юрко. «Комиссия» – было написано на листке бумаги над их головами.

Очередной посетитель, или проситель, или заявитель вошел в кабинет.

– Кто будете? – спросила Галина.

– Являясь либеральным профессором Харьковского университета, скрывавшимся от добровольцев, и будучи обремененным многочисленным семейством…

– Сколько? – Махно скользнул взглядом по человеку в обтрепанном легком пальто, перешитом из шинели…

– Рублей бы сто… может, сто двадцать, – робко попросил профессор.

– Детей сколько? Семья?

– Четверо детей. И еще двое стариков – родителей…

– Дадим тысячу, – бросил Нестор. – Науке надо помогать! Пообносилась наука. И записку дайте в ломбард. Пусть пальто найдут подходящее, на ватине. Или кожушок какой-нибудь.

Юрко на глазок отсчитал деньги. Посетитель сунул их в карман пальто, записку в ломбард спрятал глубоко в карман пиджачка. Махновец, вооруженный карабином, взял просителя, бормочущего слова благодарности, под руку и повел к выходу.

– Следующий!

Следующей была посетительница. Молоденькая и хорошенькая, но одетая бедно. Глаза у Махно подобрели. Он спросил с мурлыкающей мягкостью в голосе:

– Из кого ж ты, дытынка, будешь?

– Учительница, батько! Собираю деньги для нуждающихся учеников.

– О! Видно, шо сама бедна, а собирает гроши для других! – обратился Нестор к комиссии. – Таких людей я одобряю!

Галина, однако, восприняла симатичную учительницу по-другому, ревниво.

– Что преподаете? – холодно спросила она.

– Математику… Точные науки. Физику, химию… Я выпускница женских курсов…

– Может, скажете нам, что такое бином Ньютона? – хитро прищурила глаза Галина, надеясь разоблачить красотку.

– Бином Ньютона?.. Это выражение целой положительной степени суммы двух слагаемых через степени этих слагаемых… – как ученица в школе, стала отвечать девица. – Формула… Можно карандашик? Я напишу…

– Чего ты прицепилась до дытыны? Разьве и так не видно, шо учителька? Мне лично видно! – сердито отчитал Галину Нестор. Встал и, пожимая девице руку, сказал: – Передай, дивчинко, там у себя в школе, шо анархия ценит учителей! Так же, як ценит все трудящее крестьянство и пролетариат! – и приказал Юрку: – Значить, так! На школу, Юрко, выдай двести тысяч, и тысячу учительке. А то он яка худа!

Юрко набил сумочку учительницы деньгами и лично проводил ее до двери.

– Проверять надо, – проворчала Галина. – Формулу можно и выучить.

– Ладно, Галю, не бурчи! – примирительно сказал Махно. – Это дело серьезне. Во тьме невежества не так просто анархической республике нащупать пути своей политики. Кто поможет? От такие, як эта дивчинка… Я в молодость верю, Галю!

Хлопцы восхищенно смотрели на Махно. Скажет батько – так скажет. Как печать приложит. Не хуже московских анархистов.

Но Галина осталась недовольна. Она вовсе не была ревнива, но после истории с Лашкевичем, да еще теперь, когда Нестор стал батькой, головой целого края и словно бы подрос, приобрел какой-то новый облик, супруга главнокомандующего с некоторым напряжением посматривала на привлекательных молодых особ. Черт его знает, какими секретами они владеют, эти городские барышни, с помощью которых одурманивают простых козаков. Случившееся с Лашкевичем время тоже ещё не выветрило из памяти…

По всему городу работали комиссии, которые распределяли деньги и всякое добро. Одна из таких комиссий заседала прямо при входе в «распечатанный» ломбард. Ценности, столовое серебро и прочий буржуазный реквизит сразу увезли, а вещи, одежду оставили. Если гражданин или гражданка, имеющие квитанции, доказывали, что в сданных вещах у них есть нужда и лишнего они не имеют, то им возвращали пожитки. В ином случае давали от ворот поворот.

Председательствовал зоркоглазый дед Правда. Он определял степень искренности сдатчика ломбарда и решал судьбу вещи. Комиссия только удивлялась его проницательности. И то сказать: дед Правда!

Вот только каракулевые шубы никому не отдавали. Сам главнокомандующий распорядился пошить из каракуля всей армии одинаковые папахи. А то – ни формы, ни знаков отличия в соответствии с духом анархизма. Ходят в чем попало. Все ж таки войско!


Махновская республика нащупывала правильные пути своей политики. Большой Съезд вольных Советов собрался в Потемкинском дворце.

В зале стало многолюдно за два часа до начала. Прозвенел звонок.

В президиуме сидели Аршинов, Галина, Сашко Кляйн и еще двое махновцев. Сам Нестор находился в зале как рядовой делегат, но в первом ряду. Рядом с ним заняли места Задов и Черныш.

– Я от все думав, шо б вам на съезди такое сказать, самое главное! – говорил с места рабочий в тужурке.

– Вы пройдите сюда, на трибуну, – попросил выступавшего Аршинов.

– Не, не пиду!

– Почему?

– Я на трибуни все слова забываю… Про вольни Советы почалы говорить! Про то, як хорошо будем жить без власти, – продолжил из зала упрямый рабочий. – Для селянына оны, эти самые Советы, може, й хороши! У селянына все производство в собственном хозяйстве. Коровы, кони, куры, гуси… Навоз на месте, зерно в клуне, капуста в погребе. Сам сеет, сам собирает. Надо гроши, сел на конячку, приехал в город, продал нам, рабочим, сало, муку чи там картопельку… А теперь давайте глянем с другой стороны, на рабочого. Яка у него вольность? Единоличного хозяйства у нас нема. У нас продукция из чего получается? Из заготовки, шихты, уголька, оборудования? И все це не в двори и не в клуне лежит. Привезти надо за сотни верст… От и получаеться: не совпадают у нас интересы с селянином. Нам хозяин нужен. И власть!

Многие делегаты встретили это заявление одобрительным гулом и аплодисментами. Аршинов вскочил со стула.

– Меньшевистские замашки! – закричал он. – Вы выберите управление, сами назначьте цену продукции, за сколько пудов хлеба, скажем, сеялку отдаете!

– А як я цену составлю? – спросил рабочий. – Нам, например, грохоты с Луганска привозят. Только за доставку сёдни одна цена, а завтра друга… И опять же, гроши наперед требують. А откуда оны у меня, когда я ще й продукцию не сотворил? Опять-таки кредитов не стало. Банки закрыти. Та й грошей в них нема.

– Тебе, може, большевики нужни? – выкрикнул сидящий впереди рабочего селянин. – Оны хозяйновать люблять… У нас на селе коммунию устроили! Без согласия обчества. И шо получилось? Коровникы розвалили, половину скотины сгубылы!.. Ты иди до ных! То як раз таки хозяева, яких ты шукаешь!

– А ты нас не стращай большевиками! – вклинился в перепалку второй рабочий. – З имы можно обчий язык найти! Була б работа. И шоб гроши справно платили!.. А у вас, кулаков, только нажива на уме!

– Хто? Це я кулак? – вскричал селянин. – У меня на пальцах, глянь, ногти слезли од работы… То вы сами лодыри…

И они вцепились друг в друга, началась потасовка. Уже кто-то даже стал выламывать ножку стула – оружие пролетариата для закрытых помещений, в отличие от булыжника.

Махно, хромая, взобрался на сцену. Выстрелил вверх, отчего посыпались, искрясь, висюльки люстры и куски штукатурки.

– Тихо! – прокричал батько. И как только зал затих и дерущиеся расселись по местам, он продолжил: – Мы тут создаем первую в мире анархическу республику. Многое непонятно. И дракой мы ничего не решим. Впервые создается общество без власти!..

– А сам з револьвертом! – крикнул кто-то из зала. – И с палкой! Це шо, не власть?

– Мы – войска, потому при оружии. Но мы – не власть! – кричал Махно большому залу. – Мы – вооруженный отряд, каковой защищает вас от всяких врагов, и от белых, и от красных, и от всякой диктатуры. Шоб вы тут мирно трошкы поговорили и на основе Третьей революции, исходя из мирной беседы договорились, як построить новое анархическе общество!

И он возвратился на место.

Зал некоторое время молчал. А потом на сцену, тяжело бухая сапогами, поднялся коренастый Глыба.

– Дозвольте сказать. Я сам большевик, но со своим полком – в армии батьки, потому как большевики тоже разни… Но насчет того, шо у нас кругом воля и свобода, то позвольте запяту сделать! От, к примеру, Задов у нас… контрразведку зробыв. Так його контрразведка, як мыши, росплодылась во всех городах… и по селах… Ночамы расстрелы йдуть… граблять. Яка ж тут воля? Яка свобода? Тут насыльство и беспорядок. И опять же возьмить: ни санитарных, ни банно-прачечных отрядов, ни парикмахеров, як у тех же большевиков, в армии нема. Правда, немало и таких патлатых анархистив, якым парикмахеры не нужни.

– Ну и иди до своих большевиков! – выкрикнул из зала Щусь. Его прическа – длинные спутанные патлы – как бы подвергалась нападению.

– Не поняв ты мене, Федос! – ответил Глыба. – Я про вошей, а ты про большевиков… А зараза начнеться, вошь не розбыраеться в политици, лизе на всякого. И розносе тиф чи другую якуюсь заразу… Я к тому, шоб во всяком деле був порядок, особенно в медицини. Шоб докторов не обижалы! А то чуть шо – «доктор отравыв», чи «не те выризав»… вредитель, словом. От и поутикалы од нас доктора. А больни почти все на кладбищи. Там у ных полна воля и безвластие!..

Зал притих. Самоуверенный, мощный Глыба говорил убедительно.

– Хватит! – вновь вскочил Аршинов. – Вы, Глыба, ведете вражескую пропаганду! Лишаю вас слова!

– Ниякая это не вражеска пропаганда! А сказав я для того, шоб в нову анархическу жизню мы войшлы…

– Все, Глыба! Все!

Зал раскололся. Одни кричали: «Рот затыкаете!» Другие свистели и топали. Третьи аплодировали. Махнув рукой, Глыба спустился в зал.

– Насчет контрразведки, лазаретов – оно верно, – сказал Нестор наклонившемуся к нему Задову. – Давно надо было мне во всем разобраться!.. Но насчет Глыбы у меня тоже вопросы появились! По-моему, Глыба – наш внутренний враг!..

…Съезд длился долго и закончился плохо. Спорами и руганью. Общего понимания не нашли, и восторгов по поводу безвластной жизни никто не высказал. В ушах у Нестора звенело: «заводы стоят», «трамвай остановился», «на электростанции угля нет», «Озерный базар закрыли как источник спекуляции», «цены поднялись»…

Даже десант московских анархистов, умелых говорунов, не произвел на съезд впечатления. Уж на что Волин старался убедить в преимуществах анархии, уж как Барон клеймил большевиков, эсеров и кадетов, а зал все про свое, про «мелочное».

И за всем этим – Глыба. Опасный человек. Такой может повести за собой народ. Достаточно искры, и за ним пойдут…


Вечером, когда в городе то вспыхивали, то пригасали от неуверенной работы генераторов электрические лампочки, Лёвка заглянул к Нестору. Тот лежал одетый, глядя бессонными глазами в потолок. Галина клубочком свернулась рядом.

Стараясь ее не тревожить, Махно тихо встал и, прихватив свой костылик, вышел вместе с Задовым в соседнюю комнату, где богатырским сном спал Юрко.

– Ну, шо у тебя? – спросил Махно.

– Не расходятся хлопци. Бузят опосля речи Глыбы. Багато наших в его полк примкнули. Было у нього восемьсот штыкив, а сейчас тысячи три. Говорят, все равно Красна армия прийде, так с Глыбой легше ладить будет. Большевик все-таки! – Лёвка сделал паузу, перешел к самому важному. – Жинка у нього молода, подобрал после убитого офицера. Дворяночка. Красива, зараза.

– Ты мне про Глыбу давай! А не про жинку!

– Про Глыбу. Не, не наших он кровей. Напрасно ты ему столько времени доверяв. Якшаеться он с хозяином аптеки Бродскым. Тот ему всяки лекарствия для лазарета достае. Оны через жинку злыгалысь, та у белых медсестрою була…

Махно молчал, размышляя. Вспомнил, как под Новый год он когда-то уже брал Екатеринослав и как его потом, через три дня, выставили с позором. Те же рабочие, недовольные анархистами. Сейчас вроде встретили хорошо и уже больше месяца терпят, но чувствовал: вот-вот поднимутся.

Затем он заговорил энергично, твердо:

– Жалко. Эх, жалко! Хороший мужик, наш, гуляйпольский, боевой. Но разлагает… А тут ще три дивизии конных на нас навалились, выбили наших хлопцев с Мариуполя, Бердянска. От-от снова до Гуляйполя дойдут… Жалко… Но делать нечего… – тяжело вздохнул Нестор.

Лёвка понял Нестора, согласно кивнул.

Несколько позже к Глыбе пришли Щусь и Каретников. Глыба открыл дверь.

– Батько срочно вызывае… – сказал Щусь. – Деникин под Гуляйполем.

Комполка быстро надел чакчиры, шинель. Затянул ремень с кобурой. Быстро пошли по узкому переулку. Слышно было, как где-то внизу шумел Днепр.

Каретников чуть отстал и дважды выстрелил в спину Глыбе. Тот, опускаясь, рванул из кобуры револьвер… Но прозвучали еще два выстрела.

Стоя на коленях, стирая рукой текущую изо рта кровь и отплевываясь, Глыба бормотал:

– Сво-олочи… Боеви… соратники. Добыйте… хоть…

Щусь выстрелил ему в голову, в упор.

Через час убили еще двух «заговорщиков» и жену Глыбы. Она действительно оказалась красавицей, тонколицей, не крестьянской стати.


В эту же ночь подняли на ноги всех культпросветотдельцев, ученых-анархистов. Объяснили положение. Теоретики вначале немного поспорили, но потом решили: ради существования первой в мире анархической республики, ради великого опыта, имеющего мировой смысл, можно пойти на многое. Надо объяснить, почему в городе пролилась кровь, почему был расстрелян Глыба. Не сделав этого, можно погубить авторитет русского анархизма. И репутацию батки Махно.

Тем более что оказавшийся незаменимым Барон уже наладил связи с анархистскими изданиями за рубежом, во многие страны рассылал статьи об опыте батьки Махно, о его великих достижениях. Правда, бесплатно не получалось. Нестор щедро отдавал Барону иностранную валюту, взятую в банках. Барон даже на расстоянии уже сумел открыть за рубежом новые анархические газеты. В Аргентине. В Боливии. В Мексике, на родине знаменитого революционера и крестьянского вождя Панчо Вильи.

Под утро в типографиях Екатеринослава были отпечатаны газеты с важными, заглавными статьями…

А утром перед бойцами полка Глыбы выступил Аршинов. В руках он держал свежий номер повстанческой газеты «Путь к свободе» и еще несколько газет. Заголовки были крупные, сразу бросались в глаза: «Как хотели уничтожить батьку Махно», «Большевик с бокалом отравы»

– Командир вашего полка большевик Глыба совместно с хозяином аптеки Бродским и фармацевтами Никольчуком и Броничем пытались отравить батьку Махно, пригласив его якобы на дружескую вечеринку. К счастью, батько вовремя почувствовал запах страшного яда. Собака, которой дали кусок мяса, политый вином из бокала батьки, тут же издохла. Как выяснилось на следствии, яд добывала гражданская жена большевика Глыбы, еще недавно бывшая женой офицера деникинской армии. Как мог командир полка допустить такую политическую ошибку?

Внимательно слушали бойцы. Лица их были суровы.

Аршинов раскрыл газету:

– Вот что пишут в газете: «…На следствии виновные признались в попытке отравить батьку Махно и тем лишить нашу армию руководства в момент тяжелого наступления деникинской кавалерии. Все они были приговорены следственной комиссией Реввоенсовета армии к расстрелу. Приговор был тот же час приведен в исполнение».

Когда Аршинов закончил, возле него встал Лепетченко.

– Полк! По приказу Реввоенсовета армии имени батька Махно с сегодняшнего дня я, Лепетченко Александр Якимовыч – ваш новый командир! Выступаем на фронт! Час на сборы! – зычно скомандовал Сашко.

Нестор сидел на бревне на берегу Днепра. Деревья были уже голы, по воде плыла, кружась, желтая листва. Шуршали, подтаивая, образовавшиеся за ночь забереги.

Галина подошла к нему сзади. Некоторое время молчала, ожидая, что Нестор обратит на нее внимание. Но Махно даже не шевельнулся.

– Лёвку позови, – сказал он, не оборачиваясь. – А в штабе скажи, шо я занятый.

Пришел Лёвка. Опустился рядом с Махно, который по-прежнему глядел на воду.

– Принес? – спросил Махно.

– Догадався.

Задов достал из-под своей широченной свитки литровую бутылку самогона, два стакана, кое-какую закуску. Тут же разлил по полной. Выпили, не чокаясь, как бы поминая Глыбу. А может быть, поминая еще нечто, что осталось в прошлом, когда смысл жизни у каждого из них составляла простая, честная, рисковая игра, когда на кону стояла только собственная судьба. А тут они, считай, во главе целой державы. Не шутка. Интриги, политическая борьба, схватка за власть, которой, в сущности, у них, анархистов, и нет. Была бы власть, не допустили бы того, что творилось на съезде. Не было бы и того, что случилось после.

Нехотя стали закусывать.

– Может, кто подумает, шо мы по злобе, – сказал Махно. – А мы нашу вольность спасали!

– Та чого там! – жуя, согласился Задов.

– И шо интересно? Выходит, шо без власти не создать безвластное общество. От мы свою власть и использовали. И Аршинов… он тоже… согласился. А он разбираеться! Я про власть ще в Бутырке с ними спорил. Но тогда то была теория. А зараз – живое дело, практика.

– Переживаешь? А чи не ты, батько, офицерив и всяких там судейскых сотнямы побыв? Проявыв же власть. Чи як? Не понимаю…

Махно пожал плечами. В нем, двужильном, уже чувствовалась усталость от бесконечной войны.

– То – эксплуататоры, – сказал он. – А Глыба из наших был… из крестьян.

Выпили еще по стакану. Сидели на берегу, ощущая тепло одного из последних осенних дней. Все еще белые и плотные облака плыли над ними.

– Лёвка, а когда тебе хорошо было? В жизни? – после длительного молчания спросил Нестор.

– Не помню, – ответил Задов. – Може, никогда… Не, все ж таки було один раз!.. Голодували, помню. А в семье десять душ детей. Все, як галчата, с утра до ночи есть просят…. И тогда пишов я на завод, пацаном. Но рослый був, каталем поставили. Та я тоби когдась рассказував… Так от, помню, мастер мене за шось ударыв. Просто так, почти ни за шо. А я – його… Ну, трохы не россчитав! – Лёвка распрямился, как бы озаренный видением. – Пытаешь, когда я счастлывый був? А от як мастера вдарыв, а вин з досок вниз полетив… Знав, шо буде мени каторга, а счаслывый. Потому шо поняв: пострадаю за справедлывость!

Осень летела над ними. И тихо плескался Днепр. В верхнем течении – большевистский, в среднем – анархистский, в нижнем – белогвардейский. Ч'yдная река.

Домой Лёвка пришел поздно, шатаясь. Феня полила ему над тазом холодной воды – на руки, на плечи, на затылок.

– И шо за жизня у нас, Лёва? – спросила тихо. – И днем пропадаешь, и ночью. Где ж та любовь, про яку в книжках пышуть?

Он обнял ее, стараясь дышать в сторону.

– Пока – така, Фенечка. Друга, може, потом буде. И люблю я только тебе. И бачить хочу только одну тебе… Но робота страшна. Вся безопасность армии – на моей шее… хоч вона и крепка, а трудно… И голова извелась, и душа изболилась…

Он упал на нерасстеленную кровать и вмиг уснул.

Феня долго смотрела на Лёвку, вспоминала плавни: их, повстанцев, тогда мало было, кругом враги. А любовь расцветала, как первоцвет в степи. И зачем ей этот город, эта анархическая республика? Ей бы хатку где-нибудь в степи да Лёвку. И все! Рай бы вокруг себя сотворили. Четыре руки – это не так мало.

Лёвка вдруг поднял голову, пробормотал:

– Анархия беззащитна, Фенечка. Ее каждый может использовать, як глупу девку… Защищать ее надо!

И он опять закрыл глаза, ушел в свой беспокойный сон.


Глава шестнадцатая | Горькое похмелье | Глава восемнадцатая







Loading...