home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава восемнадцатая

В Таганроге, в Ставке, Романовский докладывал Деникину:

– Махновцев оттеснили к Днепру, Антон Иванович. Но конные дивизии истощены. Вынуждены отвести правый фланг и оставить Лиски, Сумы, Курск. Угроза Харькову!

– Что же, Махно не раздавлен?

– Пока нет. Мы выбили его с Азовского побережья. Но порты разрушены, станции взорваны. Армия Махно все время пополняется. Крестьянами. Бойцами Красной армии, оставшимися после отступления Троцкого в селах под видом крестьян. Армия Махно – нечто не поддающееся учету. Сегодня в ней сто тысяч, завтра – три. Разбежались по селам, оружие запрятали. Нужно – собрались. Воевать с ней – все равно что…

– Не нужно сравнений, Иван Павлович! Нету времени. Быстрее отводите левый фланг от большевиков. Там, похоже, крепко завяз корпус Слащёва. Сделайте все, но срочно бросайте Слащёва на махновцев!

Романовский стал переставлять флажки. И было видно, как скатывается вниз, все дальше от Москвы, линия фронта. Самое страшное: отступление раздваивалось. Левый фланг отодвигался к Киеву, Одессе, правый – к Ростову и Новороссийску. Не дай бог красным вклиниться в Крым, перерезать всякую связь!

– Слащёв – наш последний резерв, Антон Иванович! Это означает не просто отступление…

– Провал кампании, я понимаю. – Деникин сказал то, что не хотел, не мог произнести Романовский. – Но даже для отступления нужен плацдарм. Тыл. Нельзя отступать на вражеские позиции. Махно надо раздавить!

Генерал любил смотреть в окно. Его успокаивало море, чайки. Генерал тоже устал от войны. С четырнадцатого года в боях. А до того – служба, служба… Ну, конечно, Русско-японская. И опять служба. Влюбиться и жениться было недосуг. Его обходили по званиям и должностям, называли «зауряд-майором». Генералом стал уже на пятом десятке, перед самой Великой войной. В войну – вот уж милость Божья! – и влюбился страстно, и женился. На молоденькой, из хорошей семьи, верной, любящей. В войну и дочка родилась, Марина. Завел бы кучу детей – с такой женой можно было. Но начались революции. Судьба взметнула его высоко, потом опустила до уровня тюрьмы и снова взметнула.

И вот теперь в его руках оказалась судьба не его собственная, но России. В последние дни генерал ясно понял: он всего лишь служака. Не более. «Зауряд-майор». Но уже ничего не изменишь: он Главнокомандующий. Теперь, после поражения Колчака, он, по сути, Верховный. А ему к жене хочется. К дочери.

Но служба не отпускала. И это мучило его…


Юнкер Нечволодов перевязывала полуголого Слащёва. Покрывала бинтами живот. Генерал морщился. За окном творилось черт знает что. Комья мокрого снега косо ползли по стеклу.

«Юнкер Нечволодов» – это всего лишь военное прозвище. Псевдоним для непосвященных. Юнкера звали Нина, она была боевой подругой комкора. Девятнадцатилетняя племянница двух генералов, служивших в Красной армии.

– Попросись в отпуск! – упрашивала Нина, продолжая бинтовать генерала. – У тебя свищ! Пуля в животе. Ты хоть понимаешь?

– Сначала я покончу с Махно, – отвечал Слащёв. – Дай-ка мне вон тот пакетик!

– Не надо, Яша! Умоляю, не надо! – взволновалась Нина.

– Иначе не выдержу… и голова будет ясней работать. Потом я брошу, честно!

Нина подала пакетик. Слащёв развернул его, вдохнул кокаин сначала в одну ноздрю, потом в другую.

– Семь ранений за войну… – оправдывался он. – Тяжелых.

– Я знаю.

Глаза молодого генерала постепенно приобретали блеск, в них засветилась энергия.

– На этот раз я разобью Махно, – сказал он. – Наступает грязь. Бронепоездами я выгоню его в степь. У Махно шестьсот пулеметных тачанок, страшная сила. Но в мокром черноземе они как мухи на липкой бумаге. Легкая добыча артиллерии!

«Юнкер», тоненькая, в ладном обмундировании, встала на колени:

– Яша, умоляю, сам туда не лезь… Хватит, ну хватит уже! Война еще долгая. А я от тебя ребеночка хочу…

Уже давно всем хотелось простой, ясной жизни. Но никто не был в силах остановить эту гигантскую машину уничтожения.

Которые сутки лил дождь. Холодный, моросящий. Временами переходил в снег. Застряли на насквозь промокшей пахоте тачанки. А чуть в стороне, высматривая цели жерлами орудий, стоял бронепоезд. Грохотали пушки. То одна, то другая тачанка попадали под осколочно-фугасную гранату.

Армия анархической, необъявленной и непризнанной республики батьки Махно была обречена. И дело было не в рассчитанной тактике генерала Слащёва, который, явно уступая в числе войск и вооружении, методично бил повстанцев. Случалось, проигрывал бои. Потерял половину Туземной дивизии под контратакой махновцев. Но гнал батьку… Нет, не только в Слащёве было дело.

Отъевшаяся, отогревшаяся на Екатеринославских квартирах армия воевала неохотно, тупо, потеряв знаменитый блеск и умение импровизировать. Она стала слишком громоздкой, «правильной». Управлять «правильной» армией партизан Махно не умел. И начальник штаба Черныш не умел.

К тому же – тиф. Но тиф, он и у слащёвцев тиф. Однако там хоть какие-никакие лекари. А у махновцев лекарь – крестьянская выносливость. Помогает. Но на ногах все равно не удерживает.

Увязая в грязи по самые ушки голенищ, Фома Кожин тащил на себе ствол «Максима», за ним шел второй номер, нагруженный станком. У каждого на плечах было по два пуда железа. Чуть отстав, плелся кучер, неся ящик с лентами.

Дед Правда попытался выбраться из перекошенной взрывом тачанки. Второй номер лежал внизу, в грязи. Не шевелился.

– От черт! До чого ж неудобно без ног! – ругнулся дед. В бессилии он приник к пулемету и дал длинную очередь по стальной громаде бронепоезда. Пули высекли искры из брони… И тут же начала вращаться башня с трехдюймовкой.

– Зараза! – Дед направил ствол пулемета на башню.

Но наводчик в башне был точен. Разрыв накрыл тачанку вместе с дедом Правдой!..

Фома и еще несколько расчетов, неся на плечах пулеметы, выбрались на шлях. Здесь тоже было грязно, но все же не так вязко и не налипал килограммами на обувь жирный чернозем.

…Повстанцы во главе с Нестором, Кляйном и Чернышом шли, держа винтовки наготове. Усталый батько тяжело опирался на палку. На развилке они встретились с Кожиным и его поредевшим отрядом.

– Где тачанки? – спросил Махно.

Кожин махнул рукой, указывая в поле. Там все еще били орудия бронепоезда.

– Часть я послал в объезд. А хто через поле захотел – в грязи застряли.

– Они нас гонят к Никополю, – сказал Махно. – А нам надо бы на Кичкасский мост, к Александровску.

– А зачем нам Александровск? – спросил Кожин. – Там же белые!

– Выбьем! Оттуда прямая дорога на Крым. Спрячемся там. Крым – крепость…

– Ладно, батько! – ответил Кожин, не очень понимая замысел батьки. – Попробуем пробиться.

– Доберемся вон до того лесочка. Подождем. Може, не заметят?

…Невдалеке от бронепоезда построилась конница белых. Среди офицеров, тоже на коне, был сам Слащёв. В его руках поблескивала шашка. Бинты были скрыты под шинелью, но поскручивались, мешали.

– Капитан, в твоих руках наша жизнь! – сказал Слащёв капитану Мезерницкому. – В степь гони Махна, в грязь. Там добьем. Я в арьергарде! Нам на пятки наступают красные!

Мезерницкий кивнул. Отступать и впрямь было некуда. Впереди – Махно, сзади – красные. Слоеный пирог гражданской войны!

– Полк, марш-марш! – скомандовал Мезерницкий.

Лошади постепенно набирали ход, перешли с мелкой рыси на более крупную, а потом и в галоп. Посвистывали над головами всадников пули.

Слащёв проводил взглядом полк, уходящий в сеющееся с неба месиво. С ним остался небольшой отряд. И рядом – упрямая «юнкер Нечволодов» на белом коне.

– Я с тобой, Яша!

– Не смей! На этом коне ты самая яркая мишень! Возьми другого коня!

– Нет! – упрямо повторила Нина. – Славного не брошу. Он – мой друг!

Слащёв понял, ее не переубедить. Она все равно поступит по-своему. Единственное, что он мог сделать: пересадил ее на своего вороного, а сам пересел на ее белого. Легонько тронул коня плетью. Следом за ним помчалась сотня. Летели из-под копыт комья грязи. Тяжело дышали кони, дождь не успевал смывать с них мыло…

Ни с кем не воюют русские так упорно, как сами с собой.


Махновцы бежали к лесочку, что спасительным островком маячил невдалеке. Увязали в грязи, с трудом тащили пулеметы.

Нестор отбросил палку. Месил ногами грязь. Бежал, хромая.

Передохнули на опушке лесочка. Но пулеметы не устанавливали.

– Ты чего, Фома? – спросил Махно. – Ставь пулеметы!

– А зачем? Патронов все равно нету!

– А запас?

– На тачанках запас, батько! В степи, на застрявших в грязюке тачанках!..

Они увидели, как из полутьмы дождя выступила конница. Явно не махновская. Поравнялась с лесочком… Промчалась мимо…

– Обошлось?

Не успели обрадоваться, как вновь послышался глухой стук копыт. На этот раз конница Слащёва пронеслась по шляху… И тоже скрылась в пелене дождя и снега.

– Батько, с той стороны лесочка якись люды, – доложил Юрко. – Костер у ных. Шось варять, чи шо?

– Багато?

– Та ни! Пятеро.

…По грязи в сопровождении Юрка к ним приблизились несколько незнакомцев. За спинами винтовки.

– Шоб я вмер, це ж Сашко Лепетченко, – удивленно сказал Махно.

Незнакомцы подошли к ним, по их лицам стекала вода.

– Сашко! Ты шо, полк бросил? – спросил Махно.

– Полк мене бросыв, – ответил Лепетченко хмуро. – Взбунтовався и пишов до большевиков. Воны десь тут недалеко… Дайте закурить!

Все порыскали по карманам, но доставали только мокрую кашу. Лишь у Черныша оказался туго перетянутый кожаный кисет.

В ночных сумерках было видно, с каким трудом высекаются искры. Наконец затлел трут. Лепетченко прикурил, затянулся. То ли дождь, то ли слезы текли по лицу недавнего командира полка. Да, наследство Глыбы не пошло Нестору впрок, не получилось прибрать его к рукам.

– А у меня на твой полк така надёжа была! – вздохнул Нестор и упрямо добавил: – Ничего! Ще не вечер! Все равно будем пробиваться в Крым! Там создадим анархическу республику!..

Поезд Троцкого пыхтел возле разрушенного екатеринославского вокзала.

В салон-вагоне, в тепле и сухости, находились Троцкий, главком Каменев, оперативные работники штаба, стенографисты. По стеклам салон-вагона стекали потоки воды. Каменев колдовал над картой.

– Что там, Сергей Сергеевич? – спросил Троцкий.

– Слащёв у Мелитополя. И никаких сведений о боях с Махно. Потеряли его, что ли?

– В такую погоду немудрено. Махно ушел в степь. Там его стихия. Но, с другой стороны, из-за распутицы он утратил главное свое качество: мобильность. Самое время его уничтожить!

– Махно пока наш союзник, – сказал Каменев.

– Пока… На войне, как, впрочем, и в мирное время бывают, Сергей Сергеевич, моменты, которые упускать нельзя. Их нельзя рассчитать чисто логически, здесь нужна интуиция… – Лев Давидович, задрав бородку, смотрел в мутное окно, как будто видел там какие-то непонятные простым смертным знаки. – Отступающий Махно наполовину раздавлен генералом Слащёвым. Что ж, поможем Слащёву. И все! И с Махно будет покончено! Навсегда! А потом примемся и за Слащёва! – Он засмеялся, довольный тем, как у него внезапно и легко, на глазах у всех, родился такой гениальный план.

– Мы упустим Крым, – покачал головой Сергей Сергеевич Каменев. Он хоть и числился главнокомандующим Вооруженными силами Республики, но подчинялся Троцкому как председателю Реввоенсовета и потому мог лишь подсказывать. – Если Слащёв ускользнет в Крым и закроет перешейки и Перекоп… Гражданская война продлится еще не год. Крым – это крепость.

– Не успеет, – усмехнулся уверенный в точности своих расчетов Троцкий. – Мы добьем Махно на марше. А Слащёв если и опередит нас, то с очень слабыми силами. Его корпус и так ослаблен, да еще растянется по дороге. Плюс распутица. Наша Тринадцатая армия его раздавит.

Секретарь-стенографист Сермукс внес поднос с двумя чашками чая и галетами. Поблескивали серебряные подстаканники.

Они пили чай. Глаза Троцкого все еще светились веселым блеском.

– И кто бы мог это предсказать еще три месяца назад? – спросил он у Каменева. – Сейчас, к зиме великого девятнадцатого, все наконец решилось. Колчак бежит, Деникин бежит, Миллер вместе с англичанами тоже бежит из Архангельска…

– Петроград, Юденич, – напомнил Каменев, мельком взглянув на карту.

– Обречен, – еще больше повеселел Троцкий. – Этот мешковатый тупой генерал отказался признать самостоятельность Эстонии и Финляндии. Новоявленные республички не пошлют к нему свои армии. Хотя, конечно, им очень хочется раздавить нас… У Юденича всего двадцать пять тысяч штыков. Мы отправим туде еще двести пятьдесят тысяч. Мы признаем и Эстонию, и этого царского генерала Маннергейма. Более того, мы заплатим им миллионы царских червонцев… мы отдадим им в бесплатное пользование северные леса… Потом, после победы мировой революции, мы попросим вернуть награбленное в общую кассу пролетариата…

Толково, емко говорил Троцкий. Вкусно пил чай, хрустя галетами, как будто пробуя на зубок прочность буржуазного мира и наслаждаясь его очевидной хрупкостью.

– Учение Маркса, его диалектика, положение о временных компромиссах и уступках наголову бьют тупой феодальный «принцип чести» старых генералов, – продолжил Троцкий. – Тем более подкрепленные практической сметкой Ленина… Признайтесь, Сергей Сергеевич, а ведь вы, будучи питомцем дворянской феодальной школы с ее незыблемыми понятиями, не ожидали таких успехов от нас, революционных отщепенцев?

Каменев покачал головой, то ли подтверждая, то ли опровергая последнюю мысль Троцкого. Не знал, что сказать.

– Но тогда зачем вам понадобились мы, феодальное офицерство? – спросил он.

– Браво, браво! – Троцкий бывал доволен, когда ему толково возражали. Смеясь, он пальцем подозвал к себе секретаря-стенографиста: – Сермукс! Составьте радиограмму этому… украинскому правительству… Кто там у нас? Раковскому, Косиору, Затонскому. Пусть снова объявят Махно вне закона. Как грабителя и бандита!.. Необходимо вычеркнуть это имя из списка действующих лиц.

Дождь и снег, словно соперничая друг с другом, опрокидывали на землю тонны влаги. Кругом царствовала тьма. Осень смешалась с сиротской зимой.

Полковник Владислав Данилевский в сопровождении офицерского конного отряда подъехал к генералу Слащёву. И он, и его сопровождающие были заляпаны грязью. Холод, сырость, полное изнеможение. Обычное дело на войне.

– Ваше превосходительство, полковник Данилевский, командир улан! – Он поднес руку к козырьку фуражки, ремешок которой был по-казацки опущен на подбородок. – Послан для уничтожения Махно!

– Кем, пардон, посланы? – спросил Слащёв.

– Сам себя послал, ваше превосходительство! – ответил Данилевский.

Слащёв молча вглядывался в лицо со шрамом. Кто он таков, этот Данилевский? Авантюрист? Но ведь генерал и сам был изрядным авантюристом.

– Полковник, здесь сейчас слоеный пирог. Я гоняю батьку, меня гоняют красные, и все это вперемешку. Моя задача перехитрить всех, прорваться в Крым и закрыть перешейки и от Махно, и от красных. Крым – наша последняя цитадель. А вы – Махно! Сдался он вам! Идемте с нами!

– Не могу, – ответил Данилевский. – Дал слово.

– Кому?

– Себе!

– Ну, тогда это серьезно, – согласился Слащёв. – Желаю успеха! Он где-то там, в Северной Таврии. Может, в днепровских плавнях. Я его потерял.

Они козырнули друг другу и разъехались.

– Куда теперь? – спросил у полковника молодой поручик.

– Туда, – махнул рукой Данилевский. – В Ненасытное!


Слащёв смотрел вслед конной группе странного полковника, явно вынашивающего планы личной мести. Видел, как разъезжаются в грязи копыта лошадей. И понял вдруг, как опередить и Махно, и Троцкого, рвущихся в Крым. Он не даст своему корпусу растратиться в этих мелких боях, в этом мокром месиве. Он посадит свои главные силы в эшелоны и отправит их в Николаев, а оттуда пароходами в Севастополь. Из Севастополя поездами – к перешейкам, к горлышку этой ценнейшей для России «бутылки», к Крыму. Это займет всего четыре-пять дней, тогда как движение с боями вдоль испорченной железной дороги Александровск – Мелитополь – Джанкой потребует не менее двух недель.

Лишь малая часть его корпуса будет демонстрировать сопротивление большевикам и махновцам на подступах к Крыму. За это время «бутылка» будет прочно закупорена «пробкой».

Главное в этом бардаке – ничего раньше времени не докладывать начальству. Авось, не сразу узнают. Необычных решений в штабе Деникина не любят. Он победит – и никто его не осудит.


У хаты Марии, уже в сумерках, мокрый и усталый Данилевский соскочил с коня. Вдали поблескивал Днепр.

Полковник осторожно постучал. Дверь открыла сама Мария, уже на последних днях беременности.

– Ой! – Она прислонилась к косяку, обомлев от радости. Заметила военных, деликатно ожидающих в сторонке. – Что, опять на минутку?

– Опять. Мы за ним идем. Он где-то тут… С остатками войск. Не слыхала?

– Нет… Зайдешь, поглядишь?

– Время дорого. Еще приеду за вами.

– Говорят, красные идут. Большой силой. Как же ты придешь? Сквозь них?

– Постараюсь. Ты жди.

Он говорил сжато, резко, чтобы не дать волю чувствам.

– Ты его сейчас не найдешь, – сказала Мария. – Потом. Когда-нибудь.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю… Возьми нас с собой. Винцуся уже ходит, слова говорит. Так забавно… Возьми нас!

– Не могу… Да и разродишься ты в дороге. Нельзя. И тиф кругом. В доме хоть чисто!

Он сухо, коротко ее поцеловал.

Мария смотрела, как исчезают в темноте всадники. Беззвучно заплакала…


Конные, а за ними несколько тачанок и бричек ехали по глухой проселочной дороге. Махно полулежал в одной из тачанок. Голова его качалась от плеча к плечу. Он дремал…

Дождь, снег, грязь…

Замыкали колонну повозки с московскими анархистами. Они были мокрые, растерянные и жалкие. Все их теории рушились. «Третья волна», кажется, никого не опрокинула, кроме ее приверженцев. Один Зельцер был спокоен. Посапывал среди угловатых ящиков с «бостонкой» и своими чемоданами, набитыми инструментом. Такому что третья волна, что девятый вал. Специалист. Незаменимый.

Навстречу им на изморенных лошадях подъехали Щусь, Каретников, еще группа конных. Многие были ранены. На мордах лошадей пузырилась алая пена.

– Вы куда? – спросил Каретников, когда они съехались. – Назад! Там красни!

– Ну и что? – спросил Черныш. – Разве мы им враги?

– Выходит, шо враги! – прохрипел Каретников. – Почти весь наш полк сничтожилы… Мы пидийшлы як до людей, у йих знамя красне. А воны в шашки! Та з пулеметов…

– Може, какие-то фальшивые беляки?

– Не, большевики. Эти… як их… интернациналисты, – с трудом выговорил Щусь. – Венгры чи эстоны… С ними не договоришься!

– А что им от нас надо? – спросил Кожин.

– Смерти нашей! Батька шукают! Кричали: «Отдайте нам вашего батька Махно и идите куда хотите. А ваш батько “вне закона” объявленный». То, говорим, давно було. Смеються: «А теперь опять. Видать, в последний раз»… Ну, мы с имы расплатились! И своих половину там оставили!

– Что скажешь, батько? – обернулся Кожин к тачанке, на которой сидел Нестор. Но Махно не отзывался. Глаза его были закрыты.

– Нестор, – коснулась его плеча Галина. – Что с тобой?

Махно с трудом открыл глаза:

– Не задержуйтесь, хлопци, в ций хати. Я тут крыс бачив. Багато…

– Яка хата, яки крысы?.. Степь же кругом.

– То бред у батька, – сказал Черныш. – Может, рана открылась?

Галина ощупала ногу Нестора:

– Да не. Уже зажило. – Она приложила руку ко лбу Нестора. – Как огонь…

– Тиф это, – догадался Черныш. – Без сомнения, тиф!..

Они свернули с проселка на едва заметную, скорее всего пешеходную, тропу. Тачанки едва ли не по ступицы вязли в размокшем черноземе.

– Версты тры-четыре – и плавни, – сказал Щусь. – Там нас сам черт не найдет.

Но кони уже выбились из сил.

Лёвка слез со своей лошади, забрал Нестора из тачанки и, как дитя, понес на руках. Сам тонул своим многопудовым телом в черноземе, но нес. Не впервой! Все следовали за ним. Кто пешие, кто верхом.

Феня тащила пухлый Лёвкин портфель с бумагами. Тимоха Троян нес на плече ящик с пишущей машинкой – «походную канцелярию». Кашлял, задыхался, но таранил громоздкую полупудовую «Ремингтон-Империалъ». Анархисты-теоретики, вцепившись в повозку с «бостонкой», упорно, срываясь и падая в черную кашу, проталкивались вперед.

Среди раскисшей Великой Степи маленький отряд представлял собой мозг и сердце анархической республики, которой уже не было.

Задов шел как машина. Только чавкала грязь под ногами. С его ноги слетел сапог, остался в вязком месиве. Кто-то из махновцев, шедший следом, еле выдернул его из грязи.

Неожиданно стало легче. Ноги нащупали твердую почву.

– Песок, хлопцы! – обрадовался Щусь. – Плавни!

Вскоре они спустились в низину. Над ними нависали ивовые ветви. Высились осокоры. С двух сторон их обступали заросли куги, камыша. Чуть передохнув, Лёвка продолжил путь по лужам…

Вдали показалась спрятавшаяся в зелени крытая камышом хибара. Залаяла собака. Жилье! Тепло!

В хибаре Нестора уложили на накрытую лоскутным одеялом лавку. Галина напоила его из глиняной кружки. Губы Нестора едва шевелились, вода стекала по подбородку. Глаза запали, на лице легли тени.

Юрко застыл у двери, худой, скорбный, не знающий, чем и как помочь батьку.

– От, Юрась, первый раз не знаю, что делать, – в отчаянье сказала Галина.

– Може, я… той… десь лекаря найду.

– Боюсь. Можешь беду привести вместе с лекарем.

– А вы помолиться! Я под пулямы всегда молюсь… Тыхенько так… про себе… И колы убью когось – молюсь. Шоб Бог грех простыв.

– Тебе, Юрась, можно. Ты простой хлопец. А мне нельзя.

– Всем можно… Нема такого закону, шоб не молыться…

– Анархистам нельзя.

Лицо Нестора выглядело почти безжизненным. Капли воды сгорали на губах. И лик Богоматери в углу, украшенный засушенными цветами и рушниками, был скорбный и отрешенный.

Юрко поглядел на икону, и пальцы его сложились в троеперстие.

– Ну, раз нельзя вам, тоди выйдить, – сказал он Галине. – Я помолюсь. Од мене, може, тоже дойде до Бога!..


Глава семнадцатая | Горькое похмелье | Глава девятнадцатая







Loading...