home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава девятнадцатая

Нестор медленно открыл глаза. Он сильно исхудал, лицо было покрыто многодневной щетиной. Смотрел по сторонам, пытался вспомнить комнату, в окно которой скреблись ветки верболоза… Увидел Галину, сидящую возле его кровати… Юрка, придремавшего в углу…

– Де мы? – ровным голосом спросил Махно. – В Крыму?

– Лежи… Все хорошо. – Галина положила руку на лоб Нестора, затем поднесла к его губам кружку: – Попей. Для прылива силы…

Махно сделал несколько глотков, Галя поддерживала его голову.

– Главное, Перекоп закрыть, – прошептал он. – А Сиваш в холода им не одолеть…

Видно, мысль о спасении в Крыму преследовала его и в бреду. Галя пригладила его волосы, тихо прошептала:

– Теперь пойдешь на поправку.

– Долго я… от так?

– Все холода проболел, – пояснила Галина. – Снега уже сходят. Но ты лежи, набирайся сил. Скоро солнышко выглянет, станет теплее, травка зазеленеет. А потом соловьи заспивают. Очень хочется соловьев послушать…

Под убаюкивающий голос Галины он закрыл глаза.

…Через некоторое время Махно уже сидел на лавке возле хаты. Ивы и верболоз вокруг распушили почки. Батько был уже выбрит, но все еще опирался на палку. Рядом с ним примостился Черныш, чертил прутиком на песке несложную схему.

– Мы уже было пробились до Мелитополя, до Крыма рукой подать. Но Красна армия вцепилась – не одолели. А пока мы с ней грызлись, Слащёв успел в Крым уйти – и все! Сейчас белые войска в Крыму. Заперлись и сидят там.

– В Крыму… – медленно произнес Махно, осмысливая новость. – Я всегда знал, шо Слащёв – один из самых умных генералов… А де ж наши хлопцы?

Черныш только вздохнул, отвел глаза.

– Шо ты меня жалеешь? – спросил Махно, и в глазах его возник слабый еще, но такой знакомый огонек гнева. – Не надо меня жалеть!

– Кто помер от тифа та от ран, а кого красные расстреляли, – стал негромко рассказывать Черныш. – Кой-кто из командиров на хуторах прячутся… Твой Григорий и Сашко Лепетченко на Надеевом хуторе… Словом, кто где… А большинство хлопцив замобилизовалось в Красную армию.

– А наши батьки-анархисты?

– В Харькове. Там теперь красные, но их не тронули. Вроде им «Набат» издавать разрешили. А Зельцер остался, недалеко тут, на хуторе Бугаи. Тоже перетифовал. Счас типографию налаживает. Бабу ему нашли, вдовую молодицу. Она его и выходила. Новые гроши для селян малюет, на базарах берут. Не бедствует. И в смысле харчей, и так…

– А Лёвка Задов? Феня?

– На Донбасс подались. Сперва возле тебя были. Оголодали. Какой здесь, в плавнях, достаток? Одна рыба…

– Так кто ж у нас остался?

– Человек пять охраны от тифа померли. Остальные есть. Восемь человек. Да Галина, да я, да Юрко… Такая компания.

Махно окинул взглядом Черныша, Юрка, стоящего у дверей хаты:

– И шо ж, это вся наша армия?

Черныш промолчал. Махно палкой зачеркнул нарисованную Чернышом на песке схему, как ненужное прошлое, встал и, стараясь не хромать, пошел по песчаной тропке. Юрко и Черныш следовали за ним. Махно остановился, обернулся.

– Не може быть, шоб все кончилось, – сказал он почти со слезами на глазах. – А як же Третья революция? Як наша республика? Зачем меня Бог, чи кто там наверху есть, в живых оставил? Шо-то ж он думав? Нет, это ще не конец, хлопцы! Ще не конец!

И он с силой ударил палкой, словно шашкой, по кусту верболоза. Но гибкие ветви тут же выпрямились, словно бы доказывая тщетность батькиных потуг. Только желтая пыльца с зацветавших почек еще долго легким облачком висела в неподвижном воздухе.

Сердито зашвырнув палку в кусты, Махно направился к хате.

Весна вторгалась в Великую Степь. Ей, весне, никто не в силах был оказать сопротивление. Бесполезно! Яблони в садах уже набухали цветочными почками. Пчелы делали свой первый весенний облет…

…На Надеевом хуторе Сашко Лепетченко и Григорий Махно сушили в амбаре семенное зерно. Высыпав из мешков на брезентину, расстилали его тонким слоем.

– Ничого. – Григорий зачерпнул зерно ладонью, жадно принюхался. – Озимые пропали. Може, хоть ярови вродять…

– Мало ж на две семьи, – заметил Лепетченко. – Ну шо таке три мешка?.. А до лета ще ж и шось есть надо!

– Якось переживем. Главне – отсеяться… Ты пахать не розучився?

– Може, й розучився. Ничого, выучусь заново. Главне, за плуг вцепыться. А тоди, може, само вспомнится… Правда, мозолей тех нема. – Сашко стал рассматривать свои руки. – Другие есть, ось на цьому пальци. – Он согнул и разогнул правый указательный палец, как бы нажимая на спусковой крючок.

Они засмеялись, но не слишком весело. И вдруг услышали, как несколько человек с криками пробежали по улице.

– Та хай бигают, – видя беспокойство друга, сказал Сашко. – Наше дело теперь селянске… Я чув: амнистия объявлена.

Но мимо клуни пронеслись еще несколько селян. Сашко и Григорий оставили работу. Прислушались. Услышали возбужденные голоса, нарастающий гомон. Где-то неподалеку собиралась толпа. Чей-то женский жалобный крик разносился по улице:

– Ой лышенько! Последне забырають!.. Шо робыться, люды добри!..

– Идем, Сашко, розберемся, – предложил Григорий.

– Не надо, Грыць! Мы чужие в хуторе. Мало шо там. А ты ж Махно. Тебя первого в тюрьму упекуть!

– Потому и пиду, шо я Махно, – сказал Григорий другу. – Скажуть, брат самого батька, а сховався, як крыса… Нестор бы не ховався. – И он пошел к выходу. – А ты, Сашко, пока тут побудь.

– Ну да! – усмехнулся друг и пошел следом за Григорием.

Неподалеку стояли несколько возов, в которые разномастно одетые люди сносили мешки с зерном. Некоторые, с винтовками в руках, обеспечивали охрану.

– У мене всього два мешка й було! – продолжала кричать баба. – А дитей годувать? А отсияться чем?

Остальные угрюмо молчали.

– Кто такие? – спросил Григорий, выступив из толпы. Так как тон у него был командирский, а вид начальственный, один из вооруженных продотрядовцев неуверенно, словно оправдываясь, ответил:

– З литейного мы… За хлебом.

– Бачу, шо за хлебом. А хиба не знаете, шо посивна скоро?

– Так голодують рабочи, – снова стал оправдываться продотрядовец.

– Ну, попросить. Може, у кого лышне? – подсказал Григорий.

– Шо тут за балачкы? – вмешался человек в свитке, но перекрещенный ремнями и с кобурой, видимо, командир. – Загружайте! Сказано, шо в махновских селах подчистую все забирать!.. Ще трех свыней надо…

– А ну сгружай назад! – закричал Григорий.

– А ты хто такый? – спросил командир отряда.

– Я – Махно!

Командир стушевался. Исподлобья посмотрел на все возрастающую толпу, на Григория, который в отсутствие брата как бы взял на себя роль вожака.

– А, черт з имы! – махнул рукой командир. – Хай начальствие розбирается! Сгружай, хлопцы!

Продотрядовцы стали неохотно стаскивать мешки на землю.

Едва начало светать, Григорий и Сашко, спавшие одетыми, начали быстренько собираться в дорогу. На ходу выпили молока, заедая хлебом.

– Отсеялысь… дай Бог ноги! – мрачно усмехнулся Сашко.

Они тихо вышли на улицу. И у калитки столкнулись с красноармейцами…

…В пустующую хату с заколоченными окнами, давно брошенную хозяевами, красноармейцы втолкнули нескольких селян. Среди них были Сашко Лепетченко и Григорий. Руки у всех были связаны.

Следом в хату вошел плотный человек с белесым, словно мукой обсыпанным лицом. Он стал медленно расхаживать перед арестованными, пристально вглядываясь в их лица.

– Я есть начальник тивизии Пальверре, – сказал он с заметным акцентом. – И я имею полномочия покончить с бунтом… Кто из вас есть зачинщик бунта?

– Во, нови германци знайшлысь! – заметил старый дед, скрюченный жизнью и годами и, должно быть, от этого особо смелый.

– Я не немец, – спокойно ответил Пальверре. – Мы, эстонцы, не любим немцев. Мы воюем вместе с Красной армией, чтоб не было больше стар-рой России.

– Стара Россия в Крыму, – сказал дедок. – Може, й вам бы туды?

– Имею приказ здесь наводить пор-рядок, – все так же спокойно, словно на уроке перед несмышленышами, продолжил эстонец. – А кто у вас Махно?

– Ну, я Махно, – отозвался Григорий.

Пальверре, усмехнувшись, покачал головой:

– Молодой! Зачем говор-рить неправду? Махно мертвый.

– Я брат его, Григорий! – заявил Гришка и упрямо добавил: – Махно живый!

Пальверре посмотрел на него, потом на остальных. Присел на подоконник. Какое-то время размышлял.

– Все равно, – сказал он сам себе. – Здесь все Махно! – И снова посмотрел на арестованных. – Мы будем вас немного расстр-реливать.

Лица арестованных вытянулись.

– Мы никого не обижалы, – вступился за всех Григорий. – И ще знаем, шо есть такое решение властей об отмене смертной казни. И амнистия повстанцам вышла.

Пальверре покачал головой. Пальцем подозвал помощника. Тот достал из командирской сумки какую-то бумагу, передал начдиву.

– Вот есть дополнение к постановлению, – сказал Пальверре. – «Смертная казнь применяется в местах, где идут боевые действия…»

– Здесь уже давно нема нияких боевых действий!

– Где есть Махно, там есть боевые действия, – устало произнес Пальверре и сделал знак подчиненным. Красноармейцы с винтовками вытолкнули арестованных во двор. Выстрелы загремели сразу же за дверью…

Соседка ворвалась в хату, где ютилась со своим многочисленным семейством старая мать Махно.

– Матвеевна! Твово Гришку вчора на Надеевом хутори вбылы! И ще Сашка Лепетченка. Ну, у нього ще батько полицаем був!..


На замшелой крестьянской лошадке в плавни к Нестору Махно приехал гость – Аршинов, «теоретик». Махно встретил его, однако, без особой радости. Выйдя из хаты, наблюдал, как тот устало и неуклюже слезал с седла.

– Что, Петро Андреевич, проводили мы с тобой Третью революцию, як тещу з Бердичева. Была – и нема… А ты ж где прятался все это время?

– Не прятался… В Харькове был, в конфедерации анархистов. В «Набате»!

– Лекции читав? – усмехнулся Нестор.

– И это было, – не обращая внимания на иронический тон Нестора, ответил гость и соратник. – А потом большевики запретили. Пришлось уехать.

Аршинов, почувствовав настроение Махно, тоже суховато поздоровался с ним за руку.

– Ты чего? – спросил он и, не дождавшись ответа, сказал: – Третья революция, батько, это не огонь над соломенной скирдой: полыхнуло – и через час погасло. Это костер, в который все время надо подкладывать сучья. Иначе – пепел. Раздувать придется… Но это – отдельный разговор!

Потом они сидели на борту вытащенного на берег рыбацкого каюка. Ивы. Камыши. Рыба, поднявшаяся из зимовальных ям, играла, поблескивая над поверхностью воды серебряной чешуей. Рай, да и только!

– Сначала покажу тебе кое-какие статейки, – продолжил Аршинов разговор, начатый возле хаты, раскрывая сумку и доставая зачитанные газеты, брошюры, изданные на оберточной бумаге.

– Ты, кажется, знаком с такой дамой – Александрой Коллонтай? – спросил теоретик. – Жена Дыбенко.

– Ну як же! Встречались! – Махно был все еще настроен иронически. – У нее ще есть яка-то дурноватая теория насчет «стакана воды». Мол, мужику с бабой переспать все равно шо стакан воды выпить. Я по болезни проверив ее теорию. Брехня. Вода не заменяет.

Но Аршинов не был настроен на шутки.

– Эта книжечка у нее о другом, – перелистывая брошюрку, сказал он. – Пишет, что… «крестьянство органически, как зараженная мелкобуржуазностью часть населения, не вписывается в социализм…». Понимаешь смысл?

Махно кивнул:

– Я это слыхав. От самого Ленина. Поганая теория.

– Вот-вот! Ленин в ряде выступлений и статей доказывает, что в крестьянине, мол, две души. Одна душа – собственника, другая – труженика. И надо эти две души разделить, одну уничтожить, а вторую сохранить. Как? Разодрать душу пополам? Убить?

– Помню. Мы с тобой ще три года назад в Москве про это говорили, – напомнил Аршинову Нестор – Старая песня… Если б не было души собственника, то й революции не было б! Селянину кинули лозунг: кончай воевать, забирай землю у панов. Кто забрал? Собственник. А теперь, когда собственник сказал: «Не трожь моего», он стал неугодный властям. Им тепер подавай не собственника, а труженика… Понятное дело: большевицкие вожди в большести своей кто? Сынкы богачей и генералов. Они думають, шо картошка на деревах растет… Не пойму только, к чему ты ведешь?

– Они не понимают, что без чувства собственности не будет и труженика! – обрадовался словам Нестора Аршинов. – Исчезнет желание трудиться! Сохранять свое добро! Умножать!

– Ну а чего ты так горячишься? – спросил Махно.

– А вот почему! – поднял кверху палец Аршинов, как бы напоминая этим об их бесконечных дискуссиях в тюремной камере. – Большевики, как только загнали белых в крымскую «бутылку», сразу же повели наступление на крестьянство. Кругом продотряды. Даже вооруженную продармию создали. Шестьдесят тысяч штыков! Вплоть до артиллерии! И это притом, что грабить крестьян им помогают и ЧеКа, и ревкомы, и райкомы… В селе теперь комитеты бедноты. Откуда у тебя, Нестор, на Гуляйпольщине беднота? Ты ж землю и все панские и кулацкие богачества по справедливости раздал. Так кто ж тогда эта самая беднота? В основном лодыри.

Махно, слушая, бросал камешки в воду. Глядел на расходящиеся круги. Размышлял.

– Причина вроде понятная: город голодает. Надо хлеб для города забрать. Торговать с селом нечем, приходится так брать!.. Не-е! Главная причина в другом: свести крестьянство до роли голодного пролетариата. Уничтожить независимость крестьянина. Лишить труженика собственности… Видишь, камешек бросил, а круги все идут, идут. Крестьянство поднимается. Уже снова кругом восстания. Третья революция, Нестор, только начинается. Это будет революция вольности. И главную роль в ней сыграет крестьянство!.. Ну, что ж ты молчишь?

Нестор снова, уже с яростью, бросил камешек.

– Думаю, – после долгого молчания сказал он. – Слова твои нешуточные.

Вечером, когда комната была освещена лишь слабым светом лампадки, он лежал, заложив руки за голову, и неподвижно смотрел в потолок.

Галина, в длинной рубахе, поставила на стол возле него кружку с водой.

– Попей! Вода успокаивает!

– Что? Стакан воды? – усмехнулся Нестор.

– Кружка, Нестор.

– Я не про то… Иди ко мне, – позвал он. – Поближе!

– Нестор! Ты ж слабый, – укоризненно сказала Галина.

– Иди-иди… А то уже совсем стала боевой подругой, а не жинкой…

Потом они лежали рядом, снова отчужденные, и теперь уже оба глядели в потолок.

– Чуешь, Галина… Аршинов сегодня толково говорил про Третью революцию. Говорит, снова надо на коня, снова саблю в руку! – после длительного молчания заговорил Нестор. – А я, знаешь, малость уморился. И хочется мне, шоб был свой хуторок, земля, кони, коровы, овцы. И шоб петух будил спозаранку, собака у ноги ластилась… Шоб дети бегали по двору. На ярмарок поехать, с людьми за кружкой пива поговорить, чи поторговаться… песни поспивать… Всего этого хочу.

– Нет, Нестор, не имеешь ты на это права. Даже на мысли такие, – строго сказала Галина. – Ты – вождь! Батько!

– Да ты шо, Галка? – Он приподнялся на локте, посмотрел на жену: – Чи я уже не человек?

Она не ответила.

– Холодно мне как-то с тобой, Галка, – задумчиво сказал Нестор. – Видать, и ты, як все, любишь меня як батька, як вождя… Может, и согласилась тогда, давненько… без сомнений… в жоны, шо я батько. Но у меня ж душа! – Он усмехнулся. – Собственника чи труженика – не знаю. Какая есть. Одна. Мне по-простому жить хочеться.

– Ой, не получится уже, Нестор, – вздохнув, ответила Галина.

– Это ж почему?

– Потому что ты уже не простой…

– А я хочу буть простым… Хочу!.. От сел бы я в лодку, порыбачил бы… насолил бы рыбы, поехал торговать…

Галина рассмеялась:

– Батько Махно рыбой торгует! Пол-Украины сбежалось бы, чтобы посмотреть на такое… Нет, Нестор, высоко ты забрался, так и живи там, на горе! Назад возврата нема!

– Н-да! Утешила! – вздохнул Нестор.

Права, права была Галина, утверждая, что не сможет уже батько стать простым селянином. Люди не дадут. Они вознесли его, поставили на горе. И стой теперь, Нестор Иванович, на жаре ли, на холодных ветрах перед людскими очами!

Разбудил их не слабенький весенний рассвет, а скрип колес, топот копыт, голоса. Наскоро одевшись, сунув ноги в сапоги, Нестор вышел из хаты. Встревоженная Галина, накинув шубейку, завязав платок на непричесанной голове и, конечно, сунув револьвер за пояс, вышла вслед за ним. Юрко был уже во дворе. И Черныш…

Возле хаты стояла тачанка с пулеметом и человек семь конных, среди них и Семка Каретников. Соскочив с коня, он обнялся с Нестором. На нем и на хлопцах была красноармейская одежда, шинели невесть какого происхождения, жестяные звездочки на папахах. Амуниция, оружие.

– Шо, Сёмка, арестовывать нас приехал?

– Ой, не до шуток, батько! Я як почув, шо на Надеевом хутори Махна вбыли, на коней, та й туда…

– Ну й шо там?

– Брата твого, батько, вбылы. Гришку. И Сашка Лепетченка. И ще человек шесть. Хлеб не давали отбырать. – Слова Каретникова падали камнями.

Постепенно до Нестора дошел смысл услышанного. Лицо его стало жестким. Это снова был прежний Махно: воитель, хозяин.

– Кто убил?

– Якись эстоны. Эстонска дивизия на хуторах хозяйнуе…Махнем туда, Нестор, побьем их сколько сможем. Ленты для пулемета у нас есть, и россыпом тыщи три патронов.

– Остынь, – еще больше нахмурился Махно. Он, как и прежде, ощутил себя не только воином, но прежде всего расчетливым предводителем, батьком. – Давай трошки подумаем. Разведку вышлем… Выиграем первый бой – до нас обиженный большевиками народ потянеться…

Все! Кончилась хуторская пастораль!..


Глава восемнадцатая | Горькое похмелье | Глава двадцатая







Loading...