home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава двадцать третья

Уже пылала, цвела, гудела, звенела и жужжала весна на Украине. Было тепло, все оделось в зелень.

Близ хутора Гайдамацкого, в плавневых лесах, у слияния знаменитых речек Волчьей и Терсы горели костры. Шум, гам. Как узнали о приближении батька Нестора с обозом, непонятно. Но уже встречали. Здоровались, обнимались не только односельчане, но и однополчане, и даже новые, только появившиеся в отряде бойцы.

А Нестор не успевал удивляться возвращению старых верных друзей:

– Фома, ты тут?.. Павло! Гляжу, ты вроде где-то пушки роздобыл?.. Щусь! Лёвка!

Задов обнимал Нестора: батько словно исчез в его мощных объятиях. И другие сотники тискали батька.

– Шо, Лёвочка, не нашлось для тебя работы на Донбассе? – спросил Нестор.

– Знаешь, я, як та собака: прывыкла бегать за возом, и за санками бежит. Не могу я уже жить без вас, чертей, клянусь Одессой! А тут ще большевики вси уши прогудилы, шо ты не то помер, не то убытый. И решив я сам удостовирыться.

– Я тоже слыхав, шо убитый, – подтвердил Щусь.

– Бессмертный я, хлопцы, як Кащей… Но все же як вы додумались сюда завернуть?

Федос, все такой же красавец, только уже в строгой красноармейской одежде, стриженный по форме, усмехнулся:

– Мы ж не большевицкие каратели. Знаем, де ты в плавнях ховаешься.

– Как услыхали, шо живой, сразу сюда рванули. Еще и хлопцев с Красной армии с собой позвали, – вклинился Кожин в круг обступивших батька.

– А я з Донбассу нюхом шел, – гудел Задов. – Де не спрошу: був – нема. И так до самого Гуляйполя. Там хороши люды направылы мене сюда, на хутора. Може, и не найшов бы, но у мене був добрый проводнык.

– Хто ж это?

– А Феня!

В Гайдамацком стало шумно, весело. Махновцы раздавали с возов трофейное добро: мануфактуру, сахар в головках, обернутых синей бумагой, упаковки соли и спичек, мыло, консервы. Кидали в подставленные подолы, в корзинки, в торбочки.

– Берите, товарищи селяне! Только без жадности! По потребности! – стоя на возу, кричал пожилым гайдамацким жителям Аршинов, превратившийся из теоретика анархизма в снабженца.

А парубкам и девчаткам не до сахара и не до спичек. Они обступили гармониста. И Ванёк уже успел освоиться, растягивал меха гармони, старался, орал:

– Сербияночку свою работать не заставлю,

Сам я печку истоплю, самовар поставлю!

Будем мы чаи гонять, будем деточек рожать,

Будем жить да поживать. Вот и все, едрена мать!

– Золото, не хлопчик! – улыбнулся Нестор. – Ты, Лёва, его до себя в разведку забери. Этот куда хочешь пролезет, шо хочешь узнает.

– А де Сашко Лепетченко? Ничего не слыхал? – спросил Щусь.

– Нема Сашка, – горестно ответил Махно. – И брата мого Гришки… Ладно б от рук Деникина! Так нет же, и Гришаня, и Сашко од красных згинули… од эстонив…

Помолчали. Словно бы в утешение Щусь сказал:

– А мы перед тем, як Красну армию оставить, шеснадцать комиссаров зарезали. Ночью, тихо…

Но, видно, чужая смерть – неполная плата за своих. Война свела человеческую жизнь к копеечной цене: иной раз и сотня убитых, порубленных, зарезанных врагов – пустой звук. Свой же – он один такой: знакомый, близкий, знают его, и дивчину его или брата, или мать. А чужой – он просто человеческая единица. Что с того, что на одной земле вырос? С этим покончено. Революция старые понятия отменила!

Ночью в хате, освещенной огнями сальных плошек, сообща решали, как дальше жить, как воевать.

Черныш на правах начальника штаба, как и положено, доложил об общей стратегической обстановке:

– Дела такие. Война с поляками. Они захватили Белоруссию и на Украине дошли до самого Днепра. Красные выступили против поляков. Фронт перед Крымом почти оголился. Так что генерал Врангель не сегодня завтра попытается выскочить из полуострова. – И, обратив внимание на недоуменные взгляды махновских командиров, начшаба пояснил: – Может, кто не знает. Деникин получил отставку, Врангель вместо него… Так что у красных пока тылы свободные. В наших краях тоже в основном ЧеКа, продармия, продотряды.

Махно почесал загривок:

– Выходит, можем снова занимать Гуляйполе и все, шо вокруг?

– И опять наступит у нас счасливая жизня! – обрадовался Щусь.

– До счастливой жизни пока далеко, Федос! – омрачил его радость Черныш. – С Дона через Катеринославщину идет Буденный. На Польский фронт. Идет своим конным ходом, без железных дорог, потому что кормить такую массу людей и конского поголовья нечем.

– Значить, шо ж? Они наше будуть жрать? – возмутился Щусь.

– Жрать – полбеды. У них приказ. У нас уже есть копия. – Начштаба отыскал среди множества бумаг небольшой листок. – «Проутюжить так называемые махновские территории, забирая все продовольствие…» – Он оторвался от бумаги, обвел глазами хлопцев. – Дальше и читать не хочется. Говорят, бумагу составил сам Ленин. Заложников будут брать. Тех, кто побогаче, расстреляют. Найдут оружие – сожгут хату. Хозяев опять-таки к стенке. Хлеб спрячешь – тоже к стенке.

– Де ж оны наберуть столько стенок? – мрачно пошутил Щусь. Но никто его не поддержал, даже не улыбнулся.

– Конная армия Буденного – не шутка, – продолжил Черныш. – Всю кавалерию белых разнесла, как колун березовое полено. На мелкие чурки.

Смолкли хлопцы, подавленные новостью.

– Будем сничтожать! – взорвался Щусь.

Черныш отрицательно качнул головой:

– Во-первых, в армии Буденного двадцать пять тысяч конных. Бронепоезда. Броневики. Еропланы. «Сничтожь!» Во-вторых, казаки Буденного – сами из селян. Понимают дело. И степь знают, и балки, и плавни…

– И в-третьих, – добавил Махно, – Буденный идет на поляков. Не в наших интересах его задерживать. Потому як может такое случиться, шо полякы и до нас дойдут. Як в той сказке: налево пидеш – коня потеряешь, направо – в плен попадешь, а прямо – голову снесут… Иди куда хочешь! Свобода!

– Я так думаю, надо искать мира с красными, – предложил Аршинов.

– Не! Все! – Махно мрачно уткнулся взглядом в стол. – Они много наших побилы, грабят селян, брешут на каждом шагу… Не, с красными нам не по пути.

– А вот такая мысль. Красным не мешать, пусть воюют. А сами пойдем в их глубокие тылы, на Дон, там поднимем казаков, – предложил Черныш. – Большевики победят поляков, глядь, а у них в тылу войско. Казацко-крестьянское. Вот оно-то и будет новой волной Третьей революции.

Какое-то время размышляли.

– Неплохая мысль, – сказал Махно. – Вполне! Но пойдем не кулаком, одной колонной, а врастопырку! – И он показал членам совета растопыренные пальцы. – На всякий случай. Чем дышат казачки, мы тоже не до конца знаем!..


Колонна Махно и Черныша двигалась просторами Придонья. Здесь многое напоминало Украину. И даже местный разговорный суржик был во многом похож. Родственники, казаки!

В плавнях царапал за руки, хватал за одежку такой же ежевичник да глёд. Иволги, словно родные, опробывали свои флейты в небольших рощицах. Жирная почва заливных лугов чавкала под копытами. На реках плавали казарки, черные, с белыми ошейничками, птицы, знакомые по низовьям Днепра. На брошенных участках чернозема желтой глиной светлели норы вездесущих сусликов. Многое напоминало родную степь, а многое было не так.

Чувствовалась другая история, другая, недавно еще вольная жизнь, с выборными хуторскими, станичными, наказными, войсковыми атаманами, где все вопросы решались на кругах, где была своя республика, своя вольность – недаром и не губерния здесь была, как на Екатеринославщине, а «Земли Войска Донского», размахом с иную европейскую державу.

Остановились в небольшой станице Мешковской, неподалеку от Вешенской, центра недавнего восстания против красных.

Махно, Галина, Юрко, Черныш, Аршинов, еще двое махновцев из бывших конвоиров поезда вечеряли у станичника, немолодого увечного казака. На столе стоял ведерный чугун с картошкой, бутыль. Хлопцы достали из своих торб сало, яйца, домашнюю колбасу.

– О, да у вас харчи знатные! – загорелись глаза у хозяина. Тотчас за столом появились двое детей и молодуха. С ложками.

– А шо, плохо живете? – спросил Махно.

– Куда как скудно! А ишшо хужее будет, – отвечал хозяин, жадно ухватив кусок сала.

– Так надо снова подыматься против большевиков! – сказал Юрко. – Шоб не голодувать!

– Хто сызнова подымется, голубок? – спросил старый вояка. – Сколь раз подымались… Хто в боях полег, а потом это… пришли красни каратели расказачивать… и это… как його…

– Цимация! – подсказала молодуха.

– Ага, цимация. Построять усех, от пацанов до стариковского состояния. И кажного десятого тут же… Ладно бы только один раз. А то так: Якир пришов – цимация. Опосля Хвесин – опять. И снова Якир. Да где ж столь народу для ихней цимации наберешь!.. Тады казаки шо – до Буденного! Он хучь и за большевиков, а с душой. Всех казаков до себя брав, даже тех, которы у белых служили… абы рубака добрый. Так он таку армию собрав, шо ажник на поляков подался… Ну, пограблять малость, не без того, и додому возвернутся.

Черныш, Аршинов и Махно только переглядывались во время этого впечатляющего монолога.

– Ну а молодежь как?

– Молодежь тоже. Хто в ЧеКу, хто в продотряд. Молодое, жить хоче! Их с почетом беруть, воспитують! А место в продотряди жирное, зажиточное…

Махно с досады хватил добрую чарку самогона. Крякнул:

– С чего вы такую гадость гоните, дед?

– Дак хорошого матерьялу нема. Буряк подгнивший. А который хороший – детям заместо сахарю!

– Юрко! – обратился Махно к своему адъютанту. – Принеси головку. Мы его еще где-то натрясем.

Юрко метнулся к тачанке, принес нетронутую головку сахару, фунтов на пять, положил перед стариком. Молодуха схватила тряпку, завернула добычу:

– Сховаю, дед!

– Сховай, сховай… А вы, – погрозил он скрюченным пальцем обезображенной руки, обращаясь к детворе, – шоб никому!

– Донесут? – понимающе спросила Галина.

– Перед пацанами повыхваляються. Те – батькам. А батьки – кому надо. Комбеды у нас, вишь, из иногородних. Хто донес, тому пята доля. Многим любо такое занятие.

– Да, дед, ну и грязь промеж себя вы развели, – укорил станичника Махно. – Хотя и у нас не лучше…

…Спать махновцы легли во дворе. Одетые, с оружием под рукой.

– Видишь, как хитро все устраивают… – начал Аршинов. Он умостился в бричке, в ногах у Нестора и Галины. Земля дышала теплом. Над ними висели большие, какие можно увидеть только на юге, звезды.

– Хто?

– Да большевики. Тут недавно я читал: они намечают Донской край уполовинить, – продолжил Аршинов. – Самые неспокойные уезды хотят в другие губернии отдать. Часть Украине отойдет. Шахты, заводы. Иловайская, Кутейниковская… Границы с Кальмиуса на Еланчик перескочат. Спрашивать никого не будут: казачков надо разукрупнить. Сильно боевой народ!

Скажем наперед, вскоре так и случилось. Землю Войска Донского разодрали на куски, оставшуюся часть назвали Ростовской областью, внеся ее в обычный реестр. Украине досталась самая развитая и богатая промышленностью часть. Итоги этой политики «расказачивания» незыблемы и ныне. Что с возу упало, то пропало. Щедро раздавали русские земли вожди. Да и то: неизбежна мировая революция, всеобщий социализм. Братание всех народов. В это верили свято.

Светало, когда всех подняли на ноги выстрелы. Через четверть часа запыхавшиеся махновцы, стоявшие на посту у реки, в верболозе, привели связанного парнишку, уже отмеченного хорошим синяком под глазом.

Предводительствовал Ванёк-гармонист, у которого слух был не только музыкальный, но и по-звериному чуткий.

– Вот, батька, продотряд хотел с лодок высадиться, – сказал он. – Слышу, что-то шуршит в камышах. Ну, кой-кого стрельнули, кой-кто убег, а энтот вот – он в драку. Думал, свои, станичные. Я так понял, он командир ихний.

– Ну? – удивился Махно, рассматривая парнишку, которому, похоже, было не более шестнадцати. – Шо, и не побоялся в драку? Вас же там четверо было.

– Такой злой, – оправдывался Ванёк. – И руками, и зубами. Мне вон чуть палец не откусил.

На шум выскочили хозяин-дедок, молодица, детвора. На пленного смотрели без всякого сочувствия. Продотряд – он и есть продотряд, хоть и набран из своих, с соседних станиц…

Вокруг столпились махновцы. Интересно было взглянуть на донского продотрядовца. На своих уже насмотрелись.

Махно, впрочем, рассматривал «командира продотрядовцев» без всякого интереса. Белесый чуб дымком вился над высоким, даже очень высоким лбом. Глаза светлые, рот еще по-детски нечеткий. Росточку небольшого. Симпатичный парнишечка и, видать, умный. Все пристально так рассматривает, вроде как запоминает. Такого можно было бы и к себе забрать, да вот беда: волка трудно перевоспитать в собаку. В неподходящий момент цапнет. Да и не просто он рядовой продотрядовец, а командир. Своими молодыми мозгами большевистскую науку хорошо запомнил.

– Ты шо, наверно, из этих… из комсомольцев, или як вас там? – спросил Нестор.

Пленный зыркнул на Нестора, но ничего не ответил. Только часто моргал. Боялся, конечно, но виду старался не подавать.

– От же заразы, шо придумали! – обратился Нестор к своим хлопцам. – У нас, анархистов, такого нема, шоб недорослых щенят втягивать в политику, и хуже того, в войну. Надо, шоб окреп человек, разума набрался. Даже при царе и то только с двадцать одного года лоб забривали… Комсомол. Они с малых лет в злобе, их до разбоя приучают. Паскудство!

Похоже, Нестор уже забыл, что сам-то он пришел в политический кружок Антони зеленым юнцом. Да и жена его Галина, будучи руководителем школьного образования в кратковременной анархической республике, велела организовывать кружки юных махновцев, проводить военные игры «батько против белых». Однажды в пылу такого «сражения» юные махновцы убили своего двенадцатилетнего товарища, изображавшего белого офицера.

Высокая политика не щадит детства…

– Одведите подальше, – сказал Нестор Задову и Юрку. – И расстреляйте.

Парнишка-продотрядовец не проронил ни слова. Его развернули и повели.

– Постойте! – приказала Галина и обратилась к Нестору: – Не наши это края, батько! Подумай! Пусть сами со своими разбираються. А нам негоже оставлять по себе память могилкой!

Задов и Юрко ждали. Спина парнишки вздрагивала.

– Понравился пацанчик? Чуб у него казацкый, только шо не черный, – усмехнулся Махно и вновь поглядел на парнишку. – А ну повернись! – крикнул он продотрядовцу и еще раз встретился с ним глазами. – Как звать?

– Мишка!

– «Мишка»! Ты шо, конь? – спросил Нестор под общий смех. – Может, у тебя и фамилия есть? Чи у вас, у комсомольцев, только клички, як у собак?

– Шолохов. Михаил.

– Местный?

– С хутора Кружилина.

– Ну от шо, Шолохов Михаил с хутора Кружилина. Ты запомны, шо спасло тебя от смерти бабье сердце. А баба – это семья, двор, дом. Не знаю, чему там вас в комсомоле учат, но баб надо уважать. Подумай над этим, когда в следующий раз дворы, семьи разорять соберешься. – И кивнул Задову: – Дай йому пару плетюганов. Шоб лучше мои слова запомнил. И пускай идее до мамки! «Вояка!»

Галина улыбнулась Нестору. Батько только рот скривил:

– Ну шо тебе так весело, Галя? Всех не спасешь… Скоро нам самим спасаться придеться. Кто тогда за нас слово замолвит? – И он повернулся к Чернышу, взглянул на него.

Черныш промолчал.

– Я в том смысле, шо нам дальше делать?

– Сам видишь, батько.

– Да. Ничего мы тут не взрастим. Дон – як степь после суховея. Большевики скосили казаков, як траву. Ни народу нема, ни хлеба. Один разор… Турки набегали, так и те шо-то оставляли, шоб снова выросло… А сейчас… этот… комсомол. Начисто все подметает!.. Надо возвертаться на Украину!

– Сколько сил потрачено, – вздохнул Аршинов.

– Дуракам пятьсот верст – не крюк. – Нестор смолк, посмотрел на своих бойцов. Те зашевелились. Поняли батьку: додому!

…Застучали копыта коней. В утреннем воздухе хрипло звучали команды ездовых. Маленькая армия тронулась в обратный путь. Поистине тихим стал Дон, голодная, мертвая река. С душевной болью бросали они этот оцепеневший, опустевший, расказаченный край.

В Харькове, в знаменитом здании ЧК на Сумской, Дзержинский мерил шагами просторный кабинет. Здесь же был его заместитель Манцев. Они слушали отчет командующего Внутренними войсками и войсками ВЧК Корнева:

– Банды Махно орудуют в наших глубоких тылах, не приближаясь к линии фронта. Прерывают железнодорожное сообщение. Грабят сахарные заводы. Кое-где взорвали тюрьмы…

– Это общеизвестно! – прервал Корнева Дзержинский. – Избегайте банальностей. Нас интересуют подробности… Кстати, сколько у вас Внутренних войск?

Дзержинский говорил с неистребимым польским акцентом, часто делая ударения на предпоследнем слоге.

– Девяносто тысяч.

– Войск ВЧК?

– Тридцать две тысячи.

– А у Махно?

– Ядро – тысяч пятнадцать… Трудно подсчитать. Сегодня пятнадцать тысяч, завтра шестьдесят. Созовет крестьян для операции и тут же отпустит по домам. Все с оружием. Вчера был на Дону, а сегодня уже под Харьковом. Завтра, возможно, будет под Екатеринославом…

Дзержинский был едок и ироничен:

– У него что, бронепоезда, аэропланы, как у нас?

– Нет. Но в каждом селе его ждут свежие кони. Мгновенные броски от села к селу. Смена коней, как на почтовых станциях.

– Значит, это подлинно крестьянская армия?

– Ну, принято называть «кулацкие банды», – замялся Корнев.

Дзержинский посмотрел в глаза командующему. Редко кто мог выдержать его взгляд. И Корнев тоже отвел глаза.

– Владимир Ильич послал меня в Харьков для быстрейшего искоренения этих самых «кулацких банд», – раздраженно произнес Дзержинский. – С неограниченными полномочиями. Но я не знаю, как воевать с крестьянами. Вы знаете?

– Пока не получается, – честно признался Корнев. – Но, я думаю, нужны методы крайней жестокости. Крестьян надо напугать!

– Гм, – хмыкнул Дзержинский. – Разве мало они видели жестокости за последнее время?.. Ну, попробуйте! Издайте обращение. Составьте черный список сел. Села, зараженные этой анархической махновской болезнью, уничтожайте артиллерией…


И уже через несколько дней Корнев исполнил указание Дзержинского.

Орудия, стоящие на взгорке напротив села, били с открытой позиции. Словно порох, вспыхивали соломенные крыши. Горели скирды. Разлетались мазанки, устилая дворы сухой глиняно-навозной обмазкой. Метался скот. Перья от разорванных взрывами кур, словно конфетти, носились над селом…

А еще через неделю в тех же местах конница Махно налетела на отдельный карательный отряд Латышской дивизии, шедший под дождем по шляху. Латыши не успели перестроиться в каре и в три минуты были изрублены. Сдавшихся в плен, человек шестьдесят, после короткого допроса тоже изрубили. Тела оставили на шляху: пусть другие каратели посмотрят.

Огонь взаимной ненависти разгорался все сильнее. Чахлые поступления хлеба и иных продуктов с Украины в голодающие области резко уменьшились. Ленин слал грозные телеграммы. Но каждый пуд хлеба доставался кровью. Уже было совершенно непонятно, где махновец, а где просто селянин. По всей Республике продолжались где хорошо организованные, где стихийные, «вилочные» мятежи. Болезнь «махновщина» гуляла по стране. Где-то она называлась «антоновщиной», где-то «павловщиной»…

Разномастная, разобщенная, стихийная крестьянская война возникла из гражданской как ее внебрачная и неотесанная дочь. Политики она уже не знала. Лозунг был один: «Бей!» Кто кого перебьет?


В Харьковской тюрьме ВЧК, там же, на Сумской, перед Дзержинским стояли несколько мужиков, пойманных во время одной из акций. Председатель ВЧК ходил вдоль этого ряда, тяжелым взглядом изучал махновцев.

– Сколько имел земли? – спросил у одного из них.

– Пять десятин… А опосля раздела батько Махно дав ще пятьдесят.

– И сколько наемных рабочих… ну, батраков сколько держал?

– Боже упасы! Тилькы семья! Батько не дозволяв наймитов держать.

– Руки покажи!

Махновец послушно показал руки. Ладони были тяжелые, мозолистые, пальцы крючковатые, потертые, отливающие железом.

Следующий, не дожидаясь, выставил навстречу Дзержинскому свои руки. Это были такие же крестьянские клешни. Широкие, плотные, раздавшиеся от тяжелого труда.

Дзержинский остановился перед высоким, с ним вровень, красивым селянином. Тот быстро показал руки и продолжил смотреть в глаза Дзержинского. Председатель, видимо, хотел подавить его волю своим взглядом. Или разгадать душу? Этот поединок мог бы длиться вечно. Не опуская глаз, махновец спросил:

– Ну шо дывышься? На мене батько Махно дывывсь, а у нього очи як дуло трехдюймовкы. И ничого…

Дзержинский пошел дальше. Его трудно было вывести из себя. Последний махновец был маленький, щупленький, по пояс чекисту.

– За что воюешь? – спросил Дзержинский.

– За свою землю, – ответил селянин. – Руки показать?

Дзержинский отвернулся. Ушел, оставив арестованных стоять в недоумении.

– Что с ними делать? – спросил комендант тюрьмы на ухо у Корнева. Тот пожал плечами, неуверенно ответил:

– Ну… расстреляйте.

В свой кабинет председатель ВЧК Дзержинский вернулся расстроенный. Долго молча расхаживал по кабинету. Наконец сказал ждущему у двери указаний Манцеву:

– Василий Николаевич, пригласите, пожалуйста, стенографиста.

Манцев выглянул в приемную. Почти тотчас в кабинет вошел молоденький стенографист с тетрадью и несколькими карандашами в руках.

– Записывайте! – Не дав стенографисту опомниться, Дзержинский начал диктовать, словно боясь, что решимость оставит его: – «СНК, Ленину… Против армии Махно испробованы все возможные средства. Справиться не могу. Вообще не умею воевать с крестьянами и не расцениваю это как борьбу с врагами советской власти… Всегда считал себя карающим мечом революции, но только не по отношению к трудящимся. Дзержинский».

Стенографист с беспокойством поднял голову. Манцев тоже встревожился:

– Феликс Эдмундович, такая шифровка… она… вряд ли она понравится товарищу Ленину.

– Знаю. Добавьте: «Готов выполнить любое другое задание партии». – Он поднял глаза на испуганного Манцева, едва заметно улыбнулся: – Я так думаю, новое задание не заставит себя ждать.

…Через несколько дней Дзержинский в своем салон-вагоне ехал на Польский фронт. Сидя у окна, он смотрел на проплывающие мимо хатки, вишневые сады, украшенные зелеными, еще мелкими плодами. Какой мирный украинский пейзаж!

Но вот ему на глаза попался сожженный хутор. Дзержинский отвернулся от окна. Кончено! Он не хотел больше видеть уничтоженную им землю.

Впрочем, он так и не успел доехать до Польши. Красная армия там в эти дни была разгромлена.


В недалеком будущем Дзержинский под влиянием харьковских впечатлений откажется принимать участие в подавлении Кронштадтского восстания, Антоновского – на Тамбовщине. Уступит место Троцкому, а также плеяде красных карьерных маршалов, бывших прапорщиков, поручиков и полковников: Тухачевскому, Уборевичу, Геккеру… Они будут с превеликим старанием рубить крестьянские головы, травить деревни фосгеном. Получать за это ордена. Странный человек Дзержинский будет старательно вычеркивать из списков представленных к наградам своих ближайших помощников Лациса и Кедрова, которых не без основания посчитает патологическими садистами. Кедрова даже уложит в психушку на освидетельствование (диагноз окажется неутешительным).

Лацис и Кедров получат ордена Красного Знамени только после смерти Дзержинского. То, что увидел и пережил председатель ВЧК на Украине, безусловно оказало влияние на «железного Феликса».

Нет, он был вовсе не железный, этот Феликс!


Глава двадцать вторая | Горькое похмелье | Глава двадцать четвертая







Loading...