home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава двадцать четвертая

Август. Серпень по-украински. Самый разгар сбора урожая. Первый надломившийся от своей тяжести подсолнечник. Но уже и первый желтый лист…

Махно собрал своих командиров на совещание. Тревожные вести шли отовсюду. Черныш докладывал:

– Красная армия потерпела поражение под Варшавой. Польшу поддержала Европа. Начались переговоры о мире. Польша требует пятьдесят миллионов рублей золотом и большие территориальные уступки. Ленин как будто согласен. Он сейчас согласится на любые предложения, лишь бы сохранить свою власть. Повторяется история с Брестским миром.

– Трещат большевички, – обрадованно подал реплику Щусь. – Это нам на руку.

– Только на первый взгляд так кажется, – остудил пыл Щуся Черныш. – Высвободившиеся на Польском фронте дивизии будут направлены против Врангеля и против нас. А это уже не Внутренние войска и не войска ЧеКа. Посильнее. Сперва, конечно, ударят по Врангелю. Он обречен. И мы останемся одни против этой страшной силы. В Красной армии сейчас под ружьем около пяти миллионов человек. Хорошо вооружены. Нет недостатка в боеприпасах. Нас раздавят!

Совещание проходило на улице, под яблоней. Кругом был мирный пейзаж. Неподалеку стояли улья, гудели пчелы. Карту бросили прямо на траву. Кто сидя, кто стоя, а кто полулежа смотрели на нее.

– Молодец Черныш! – произнес Махно.

Все удивленно посмотрели на батька.

– Четко все изложил. Сделал хороший анализ обстановки, – пояснил Махно. – А было время, говорил: не сумею я начальником штаба. А сам, пожалуйста, не хуже тех генералов, хоть красных, хоть белых.

– Ну и шо? И ничего утешительного мы от него не услыхали, – заметил Щусь.

– Правду услыхали! Это важно! – сказал Махно.

– Ну, и шо делать с этой самой правдой? На шо настроюваться? – спросил Калашник.

– На войну! – с какой-то непонятной радостью заявил Махно. – Будем драться с Врангелем. Прорвемся до него в тыл – и будем громить также, як в свое время Деникина. Барон всю нашу Таврию заглотнул, а мы будем изнутри, як рыбальский крючок!

Хлопцы повеселели. Действительно, воевать с красными не хочется, да и бесполезно. А вот если они белых распотрошат, может, большевики на этот раз оценят наконец их верность революции?

Войско Махно растянулось по пыльному шляху. Артиллерия Павла Тимошенко, тачанки Фомы Кожина, конница Каретника… Внушительная сила.

Махно ехал на буланом коне, очередном трофее. Лёвка Задов выбрал себе, как всегда, невысокого, но выносливого селянского конька-горбунка. Нестору приходилось тянуться вверх, к уху начальника разведки:

– Ты, Лёва, хоть предупредил большевиков, шо мы на Врангеля идем? А то як всмалят нам на марше, придурки!

– Все зроблено, – ответил Задов. – Люды послани.

– Шо там у нас впереди? – спросил Махно.

– Хлопци-разведчикы од Врангеля пришлы. Докладають, видели окопы. Сплошной линии нема, ростянута. Видать, войск не хватает. Наш авангард их пробье. А в ту дирочку следом и армия заскоче. И почнем им там кишки рвать. Оттуда нас уже нихто ничым не выколупне.

Махно, однако, был серьезен.

– Твое дело, Лёвочка, все высмотреть и нам доложить, – сердито оборвал он Задова. – А як нам воевать, то вже наши дела – мои и штаба.


Близ села Успеновка окопались белые. Накануне они выскочили из Крыма на просторы Северной Таврии, как пена из бутылки шампанского. Артиллерия стояла прямо под яблонями. Пушкари влезали на лафеты, тянулись к самым красивым и спелым яблокам.

Перед полковником Данилевским стояли навытяжку двое селян, при оружии, похожие на махновцев. Но выправка выдавала в них строевиков. Разведчиков.

– Махновцы сразу за Успеновкой. В село не входят. Видно, опасаются.

– Похоже, обойдут Успеновку и выйдут прямо на нас…

Полковник подозвал к себе ожидающего в стороне и лениво жующего яблоко немолодого летчика в яйцеобразном пробковом шлеме, кожаной тужурке и блестящих крагах. Выше колена, на левой ноге, компас с кожаным охватом. На рукаве цветные шевроны углом и «адамова голова». Настоящий летун. Смертник.

– Слыхал, Савельич? Все точно?

– Глазастые хлопцы, – одобрительно ответил летчик, надкусывая яблоко: летуны считали, что их статус позволяет им пренебрегать субординацией. – Я их на марше видел. Снизился. Вот! – Он снял с лысой головы шлем, показал дырку. – Хотели причесать меня. Не знали, что я лысый.

Данилевский крутанул ручку новенького, сверкающего телефона:

– Кутепова!.. Александр Павлович? Махно будет прорываться на участке моего полка. Прошу усилить артиллерией. Нет, прежде всего артиллерией. Боекомплект с картечью. Они воюют отчаянно, дойдут до позиции, не сомневайтесь!.. Выдержу! Благодарю!

По цепи, вдоль наскоро вырытых окопов, Данилевский прошел к пулеметной роте. Здесь были почти одни офицеры. С нашивками за ранения на рукавах. Кресты на груди. Бывалые, отчаянные.

– Ключников! – обратился Данилевский к прапорщику. – Передвинься вон туда, к балочке. И прихвати побольше лент!

Ключников мотнул головой:

– Смертельный номер ожидается, Владислав Иваныч? Их до черта, а нас жменька. Ногами затопчут. Как боевые слоны Ганнибала!

– Внезапность – не самое плохое оружие. Они нас здесь не ждут… Я буду у тебя вторым номером!

Отношения в офицерском полку были дружеские, простые.

– И зачем вам это нужно, Владислав Иваныч, в окопе сидеть? Могли б там, в холодочке, пока мы с Махной будем разбираться.

– Глядишь, какой-нибудь орден повесят, – улыбнулся полковник.

Прапорщик недоверчиво хмыкнул: ладно, мол, чуди, полковник! И потянул пулемет к балочке.

Спустя час на участке Данилевского разгорелся нешуточный бой. Вспыхивали над полем облачка шрапнели. Как солисты, заливались пулеметы. Комкор Кутепов понял Данилевского, оценил обстановку и быстро прислал три батареи, и еще, сверх просьбы, офицерскую пулеметную роту. И били, били равномерно стройные офицерские залпы. Прицельные.

Каретник на коне выскочил из пыли и дыма, как черт: лицо грязное, пороховое.

– Батько, хто ж нас так пидставыв? – закричал он.

– Лёвка, зараза, недоглядел! Сколько раз предупреждав…

Но Каретник не слушал его, кричал свое:

– Невозможно, батько! Уже дойшлы до батареи, гранатой можно було достать. А воны чи догадалысь, чи хто предупредыв? Картечью, як дождём! Перву сотню змелы в канаву наче мусор! Не пробьемся! Крепке офицерье!

Конь под Каретником горячился, то взвивался, то метался в стороны, несмотря на жесткую узду. Нанюхался крови и пороха.

– Шо значит – «не пробьемся»? – заорал Махно. – Собирай хлопцив, сам поведу! Мы их самих – в мусор!..

И они помчались по степи навстречу залпам и картечи. Конные махновцы постепенно обгоняли их, не желая подставлять командиров под пули.

…Под кусточком притаился пулемет. Данилевский и без бинокля видел, как конники обгоняли двух командиров. Он узнал Махно. Повстанцы были уже в пределах прицельного огня, метрах в ста. Владислав давно ждал этой минуты. Не из-за угла, не как Брут поразит он этого клятого батьку, а в бою.

– Вон он! – прокричал Данилевский прапорщику. – В белой полупапахе, с длинным волосом!.. Ну, попади, Ключник! Ты ж снайпер!

Но Ключников не отвечал. Данилевский бросил на него короткий взгляд: с виска пулеметчика сочилась кровь.

– Ленту подправь! – заорал полковник унтеру, третьему в расчете. А сам, торопясь, прилег за щиток, невежливо отвалив мертвого прапорщика в сторону.

Тщательно выцеливая, Данилевский нажал на гашетку. Дал длинную-длинную очередь. В нее он вложил всю ненависть, которую накопил в своем сердце за эти годы.

Махно и Каретник упали вместе с лошадьми.

– Есть! – закричал полковник, не сдерживая радости. – Есть, собака!

Он продолжал бить, срезая всадников одного за другим. Но вот кожух забулькал, закипел. Данилевский жал на гашетку, но верный старый «Максим» уже не захлебывался огнем.

– Закипел! И лента кончилась, ваше благородие! – объяснил унтер Данилевскому, все еще сжимающему рукояти. – Тикать надо, оны артиллерию пидтяглы. Скоро вдарять!

…К позиции махновцев, где Тимошенко устанавливал орудия, подскочил повстанец на взмыленной, косящей бешеным глазом лошади. Он сам осатанел от тяжелого боя. Не те оказались белые. Каждый дрался за пятерых. Здорово их начистил Врангель. Как хороший казак шашку – до зеркального блеска.

– Хлопцы! Хто на конях! – закричал повстанец. – Там батько ранетый лежить вмести с Каретником!.. Пидибрать надо, хлопци!.. А ты грай! – обернулся он к Ваньку, который сидел на возу с перебинтованной головой.

Ванёк, схватив гармонь, начал играть нечто радостное, победное.

– Правильно играю? – спросил он у раненого соседа. – Не слышу ж ничего!

– Грай, рязанский! – ответил тот, морщась от боли. – Ты ж не вухамы граешь! А рукы цили!

Ванёк старался. И, словно на призыв гармошки, в самую гущу боя влетела тачанка Фомы Кожина. За кучера был Юрко Черниговский. На сиденье – Лёвка Задов.

Тачанка неслась вслед за осатаневшим повстанцем. Подпрыгивала, попадая в воронки. Дымы прикрывали ее от прицельного огня.

Виктор Черныш смотрел в бинокль на поле сражения. Он увидел, как тачанка на отчаянном ходу попала в большую воронку, осела. Люди вывалились из нее. А колесо, подпрыгивая, покатилось само по себе. В небе вспухали нежные, схожие с шарами одуванчиков, разрывы шрапнелей…

Лёвка Задов, не обращая внимания на свист пуль, на разрывы шрапнели, как младенца, нес на руках Нестора. Он снова выступал в роли няньки. А Юрко и Фома тащили на шинели Каретникова…

Желтые листья еще пока висели на деревьях. Заглядывали в окна хаты. Хлопцы, маршалы Нестора, сидели на завалинке, ждали. Некоторые прислушивались к тому, что происходит внутри.

Каретников тоже сидел на завалинке, держал под мышками самодельные, наскоро сделанные костыли.

– И смотри, якое дело, – философствовал он. – С одного и того ж пулемета. Мене в мякоть – и ничого… а батька в самый конець ногы. Вроде ерунда, а выходыть, хужее не бувае.

А в хате доктор в грязноватом переднике осматривал ногу Нестора. Рядом стояла Галина, держа лоток с инструментами.

– Тэк… тэк… В ступню-то как раз самые неприятные ранения, – говорил доктор, осторожно надавливая то там, то тут, отчего Махно едва не терял сознание, но, сжав зубы, терпел. – В ступне, знаете ли, двести косточек и сухожилий. Сложнейший из созданных природой механизм. Пуля тут все разрушила… Ну, в лучшем случае… в лучшем случае…

– Что в лучшем случае, в общем-то понятно, – нетерпеливо сказала Галина. – А что в худшем?

– В худшем… – Доктор был полноват, добродушен, он давно устал и от болезней, и от больных. – В худшем – гангрена, ампутация… Если вовремя, конечно…

– Да ты шо! – схватил доктора за воротник Задов. – Як ты можешь?

– К большому сожалению, я ничего не могу, – ответил доктор. – Я терапевт… то есть не хирург.

– А чого ж тоди поихалы з намы?

– А вы меня спрашивали? – Доктор посмотрел на Левку снизу вверх. – Вы меня схватили как мешок с картошкой… Здесь нужен хирург! И не просто хирург, а из хорошего лазарета, где есть отделение конечностей. Специалист по этим вот косточкам, который что надо – удалит, что надо – сложит, что надо – сошьет. В лазарете надо будет пролежать не меньше месяца. Потом гипс… ревизия…

– А где ж взять такого специалиста? – спросила Галина.

– Может быть, в Харькове. И уж наверняка в Москве.

Лёвка даже присвистнул:

– Ну вы даете, доктор! В Москви!

Махно приподнялся на локте:

– Та отрезать ее к свиньям – и все! Столяра деревянную ступню выстругают.

– Нет! – вспыхнула Галина. – Еще чего! Возьму пару хлопцев и привезу настоящего!.. Хоть из самой Москвы привезу хирурга…

Доктор покачал головой:

– Голубушка! Хирург – полдела.

– А шо ж тоди, по-вашому, дело? – язвительно спросил Лёвка.

– Лазарет нужен. Чистота. Хороший наркоз. Специальный уход.


…Через некоторое время в той же хате собралось нечто похожее на военно-медицинский совет. Махно сидел на кровати, прикрыв глаза, положив перевязанную ногу на табурет. Его окружали все «маршалы». И «теоретик» Аршинов. Он-то и предложил первый:

– Мир с красными! На достойных условиях! Они тоже нуждаются в нашей силе!

– Шо? Из-за моей ноги? – открыл глаза и в негодовании привстал Махно. – Та я ее лучше сам пилкой отпыляю!

– А ты, батько, не один тяжело раненный, – заметил Черныш. – У нас тяжелых сотни четыре. Но и не только в этом дело… Первая конная уже тут. Появилась и Вторая конная. Побьют красные Врангеля… А договоримся по-хорошему, и нам будет легче.

– Уже було таке. Договарювалысь… по-хорошему, – сказал Каретников. – И чем кончилось?

– Нельзя большевикам вирыть, – согласился Калашник. – Все равно обмануть!

– Мы, товарищи – крестьянская армия. А у красных кругом начались крестьянские восстания. Может, поймут, что не та у них политика… Ну не может человек долго на раскаленной плите сидеть! – авторитетно заявил Аршинов.

Махно закашлялся. Все смолкли и смотрели на него.

– А если бумагу… с печатями? И шоб подписи ихнего правительства. Может, даже самого Ленина. Шоб нам кусок земли дали. Ну, хоть тот же Александровский уезд! Мы б показали, як надо на земле хозяйновать!.. Скажи, Аршинов: може быть Третя революция мирной? Ну, посмотрят люди на нас и сами захотят так, як мы, жить: вольно, по-анархистски?

Аршинов задумался:

– Вполне возможно. Вопрос неизученный. Ни у Кропоткина, ни у Бакунина ничего нет про Третью революцию!..

– Лёвка, связывайся с Харьковом, – велел Махно. – Поговори с ними… хорошенько так поговори. Прощупай, шо они думают по вопросу замирения?

Наступала зрелая осень. И хотя поля вокруг поросли бурьянами, над ними вились в последней рабочей радости пчелы, искали добрый взяток. Знали: у всяких позднецветущих будяков и чертополохов нектар самый густой и сладкий. Природа жила по мудрым законам, стараясь не замечать людей. Ну не посеяли подсолнечник, зато чертополох вымахал знатный.

К селу Ненасытное подъехала кавалькада: человек двадцать офицеров, кавалеристов с выправкой бывших гвардейцев, улан или гусар. Подрессоренная коляска. Кавалькада проследовала к окраине села и дальше, к хате Марии.

На этот раз Данилевский появился здесь, не скрывая своего полковничьего великолепия. На нем был мундир с орденами, шевроны, нашивки. Он рад был хоть один раз показаться здесь не в зипунчике скрывающегося беглеца, а так, как могло быть в лучшие годы.

Скрывшись в хате, он через некоторое время появился на крыльце с младенцем на руках. Младенец был еще очень мал и слаб, но орал уже громко, по-полковничьи. За Данилевским вышла Мария, смущенная, с двухлетней Винцусей. Спасительница пана Владислава светилась здоровой красотой украинской молодицы в расцвете лет. Право, было чему позавидовать!

– Господа! – заявил Данилевский. – Прошу любить и жаловать. Моя жена и спасительница Мария Афанасьевна, дочь Винцента, сын Иван…

Офицеры взяли под козырек. Почти празднество: и свадьба, и крестины, и дни рождений одновременно.

…Потом они ехали в коляске, которая, покачиваясь, мягко бежала по шляху. Офицерский конвой следовал за ними. Конь полковника бежал в поводу за коляской.

– Больно уж красиво ты приехал! – сказала все еще смущенная Мария.

– Второго такого раза, полагаю, не будет, – тихо ответил Владислав. – Надо же и тебя чем-то порадовать!

– Почему не будет? – так же тихо спросила Мария. – У вас же такая великая сила. Я танки видела. Ужас! Страшилища!

– Танки есть. Людей нет. Выбиты в боях. Самые надежные, офицеры и унтеры, вояки, ветераны… Нет их! Вообще нет – кончились, и не будет больше… Маша, красные победят, и скоро. Если выживу, уедем. Далеко.

– Говорят, красные какую-то амнистию объявили.

– Думаешь, не остаться ли нам здесь?.. Нет, они не простят. Да и я их не прощу.

Мария посмотрела на его шрам, на изувеченную руку, потом взяла ее, прижалась губами:

– Спасибо тебе.

– За что?

– Не бросил. И с таким уважением приехал ко мне… простой бабе.

– Ты нужна мне.

– Скажи… – спросила она. – Ты его убил?

– Не знаю. Ранил. Кажется, тяжело… Если выживет, начну сначала.

– Господь не занимался местью, Владислав. И нам не завещал этого.

– А как же Содом и Гоморра? Великий потоп? Иерихон?

– То старый Бог. Из Ветхого завета. А Евангелие тому не учит.

– С тобой не поспоришь, – криво усмехнулся полковник. Поцеловал жену. – Но я, Маша, живу по Старому завету. И к тому же мне это завещано отцом и сестрой. Я все равно его убью, если сам не помрет, пока я жив.

Она вздохнула и прижалась к его плечу, пахнущему офицерским сукном. Разве переубедишь словами мужчину? Они все уже зачерствели в боях. Сами стали как шашки: и зазубрин не счесть, и сталь израненная, а все же готовы к сражениям.

Пускай. Придет время, сама жизнь уговорит. Нельзя настаивать, идти против воли мужа. Это она, деревенская баба, хорошо знала.

Орден Святого Николая Чудотворца, последний белогвардейский орден, подвешенный к бело-сине-красной ленте, колыхался на груди полковника. Простой железный крест с изображением святого Николая в центре. В Крыму в ту пору уже не было ни ценных металлов, ни эмали.


В Харькове, в штаб-квартире Южного фронта, образовавшегося после мира с поляками, находились четверо: Троцкий, Склянский, Манцев и Фрунзе – полководец новой формации, сын фельдшера, без военного образования и военного опыта. Фрунзе только что прибыл из Туркестана, как по привычке называли всю Среднюю Азию. Там он быстро и умело навел порядок, проявив себя как стратег.

Троцкий, умело скрывая свой скептицизим, посматривал на Фрунзе. Он знал, что Михаил Васильевич любит называть себя теоретиком. А что еще остается делать «невоенному полководцу»? Газеты всячески поддерживали такую репутацию. Мыслитель! Но Лев Давидович знал то, что от многих было скрыто. Недаром у себя в Реввоенсовете он создал скромный отдел под названием «регистрационный». Якобы бумажно-бюрократический. И потому председатель Реввоенсовета был осведомлен о том, что пишет за Фрунзе и снабжает его идеями подлинный военный гений-теоретик, двадцатипятилетний бывший штабс-капитан Владимир Кирьякович Триандафиллов, из обрусевших греков.

Фрунзе был только что назначен командующим Южным фронтом, но рядом с Троцким он держался скромно.

– У Махно четыре условия, – сказал Манцев. – Помещение тяжело раненных в наши лазареты. Сам Махно тоже нуждается в сложной операции. Самостоятельность повстанческой армии и выборность командиров. Свобода анархистской агитации и освобождение из тюрем анархистов…

– А четвертое? – спросил Троцкий.

– Просят выделить анархистам Екатеринославскую губернию для построения «вольного крестьянского строя».

Троцкий замотал головой и усмехнулся:

– Не много ли захотел батька? Выполнение только одного этого условия означало бы начало распада. Мы собираем наше государство, Федеративную республику, по частям, создаем мозаичное панно с цельным сюжетом, а тут появится атаман с куском черной смальты и положит свое анархистское пятно в центр картины!.. Что вы по этому поводу думаете, Михаил Васильевич?

– За эти три дня я произвел инспекцию частей Южфронта. Удручающее впечатление! – стал четко отвечать Фрунзе. Этот в прошлом сугубо штатский человек сумел довольно быстро приобрести отличную выправку и навыки командующего. – Прибывшие с Польского фронта войска нуждаются в отдыхе и пополнении. Тылы уничтожены махновцами. Снабжения нет. Голод. Красноармейцы раздеты. Многие переходят к Махно. Возможен бунт. А Ленин требует от этих войск разбить Врангеля и немедленно взять Крым. В такой обстановке нейтрализация войск Махно просто жизненно необходима. А лучший вариант – помощь нам со стороны Махно, превращение его в союзника. Эти партизаны хорошо сражаются. И если их вооружить, это принесет победу. Все!

Наступило молчание. Слова Фрунзе произвели впечатление. Первым пришел в себя Троцкий. Он привык брать решения на себя, без всяких «согласований».

– «Партизаны»… Хорошо. Если так хотите, назовем их партизанами. Допускаю даже, что мы подпишем с ними соглашение. Но насчет земли… Екатеринославскую губернию – это слишком!

Он посмотрел на высоколобого Склянского. Знал, что тот способен быстро подсказать выход из самой запутанной ситуации. И заместитель председателя РВСР оправдал ожидания.

– Надо намекнуть… – осторожно заметил он. – Кинуть крючок… Крым! Блаженный кусок земли, почти остров, где можно чувствовать себя самостоятельным… Помните, как Махно рвался туда полгода назад? Намекнуть, что мы отдадим ему Крым, если он поможет его взять!

– Хм! – Троцкий явно заинтересовался таким неожиданным предложением. – Вы думаете, он поверит, что мы отдадим ему Крым? Разве он не понимает, что тот, кто владеет Крымом – владеет положением на юге России?

– Понимает, должно быть, он не настолько наивен. – Склянский протер пенсне. – Но, знаете ли… вы ведь изучали психологию у Фрейда и Адлера, Лев Давидович! Мечта сильнее доводов разума. Кроме того, анархисты со своими идеями… они немного дети…

– Кровавые дети, – добавил Манцев.

– Мысль хорошая. – Троцкий вскинул голову и обратился к Манцеву: – По своим каналам, Василий Николаевич, забросьте этот крючок в стан Махно.


На небольшой станции Святовая Лучка, недалеко от Харькова, Нестор Махно со своим штабом встречал эшелон. Красный командир, при всех знаках отличия, одетый явно парадно, в новенькой форме, с «разговорами», в буденновке, ромбик на рукаве – и не поверишь, что за ним стоит разутая и раздетая армия, – придерживая шашку, твердым («царским» еще) строевым шагом подошел к батьке:

– Товарищ Махно! В ваше распоряжение доставлено оружие, боеприпасы, а также передвижной лазарет с хирургами… Комбриг Полынов! – Рука четко взлетела к козырьку.

Сам Нестор сидел на перроне на стуле, положив ногу на табуретку. За ним стояла повстанческая свита. Юрко держал костыли.

– Здорово, браток комбриг! – Нестор протянул руку, весьма польщенный видом командира.

Чуть позже несколько хлопцев поднесли Нестора к госпитальному вагону. Распоряжался врач в безукоризненно белом халате.

Раздвигая провожающих, к Нестору подошел Калашник:

– Доктор, разрешить с батькой сам на сам, на двойку слов.

Провожающие отступили. Сашко наклонился к Нестору:

– Батько, не вирю я им!

– Шо? Думаешь, зарежут? – улыбнулся Махно.

– Я не про то. Не вирю я бильшовыкам. Не получиться у нас з имы дружба. Це не тилькы моя мнения. Так вси мои хлопци думають, а их чуток больше трехсот… Дозволь, батько, питы нам од тебе… с оружием, с конямы.

– Куда ж ты пойдешь, Сашко?

– Кажуть, на Тамбовщини селяны против большевыкив пиднялысь. И на Волги, и в Самари… Найдем, кому мы сгодымся!

– Иди, Сашко, если так серце подсказывает. Жалко з тобою расставаться. С малых годов вместе… Иди!

Они обнялись. Нестор даже смахнул слезу. Как ни крепок был батько, а прощаться с товарищем, которого знал с самых малых лет, нелегко…

Два санитара понесли в вагон носилки с Нестором. Следом шел Юрко.

– Вам куда? – строго спросил врач. – Посторонним нельзя!

– Я не посторонний!

Доктор посмотрел на Юрка. Кроме костылей, которые он нес, на парне было много грозного оружия.

– Хоть халат наденьте!

Вслед за доктором Юрко поднялся в тамбур, застыл у двери.

…Следующим поездом на Святовую Лучку из Харькова, в отдельном вагоне, прибыли анархисты-теоретики Волин, Сольский, Шомпер, Тепер, Барон. Хлопцы приняли старых друзей радостно, но не без подначек.

– Глянь, Федос! Шо то наши батькы анархии дуже покраснилы.

– Вы о чем, хлопцы?

– Долго вас не було. Покы мы з краснымы воювалы, вы тоже… того… большевицький паек зничтожалы. А сичас опять, значить, на наше продовольствие?


Глава двадцать третья | Горькое похмелье | Глава двадцать пятая







Loading...