home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава двадцать седьмая

В Гуляйполе, в махновской типографии, из-под валика «бостонки» выполз первый листок газеты «За свободу». Перепачканный краской Зельцер взял газету и в сопровождении торжествующих анархистов из Культпросвета направился к соседнему дому, бывшей управе, где обосновался Махно со своим штабом.

Холодный ветер развевал лохмы Шомпера и Волина. Они походили на средневековых алхимиков, наконец-то получивших элексир долголетия.

– Нестор Иванович! Послушайте радиограмму!

– Батьку уже читали, – сказал Аршинов.

– Не так читали! – заупрямился Зельцер и начал декламировать, подчеркивая голосом особо важные в его понимании места: – «Командующему армией батьке Махно! Срочно! Части вашей армии героически…» О, слышите? «Героически!» «…форсировали Сиваш, помогая Красной армии войти в Крым. И далее оказали серьезную…» О! «Серьезную!» «…помощь Второй конной армии, отражая контратаку врангелевской кавалерии, чем способствовали освобождению всего полуострова. Начальник штаба Южного фронта Паук»… Не, Паука.

Голос Зельцера звучал так, будто это он сам лично освободил Крым.

– Оставь газету, – попросил Нестор. Он стоял на костылях, раскачиваясь. Потом стал скакать на одной ноге, как подбитая птица, не в силах успокоиться. Черныш, Аршинов и Лёвка Задов вопросительно смотрели на него.

– Шо-то, хлопцы, мне в этой радиограмме не сильно нравится! – сказал Махно. – Даже, я б сказал, сильно не нравится!.. По-моему, опять начинаются якие-то большевицкие хитрости… Почему подписал не Фрунзе, а якаясь Паука… Кто такая?

– Латыш чи эстон, – подсказал Задов. – Начштаба у Фрунзе.

– Паука… нехороша фамилия… Паутиной пахне! И шо мне ще не нравится: «помогая Красной армии… способствовали…» Мои хлопцы не помагают, а сами первымы лезуть в огонь и в воду, я знаю… Зачем брехня? Зачем отталкивают нас от нашей победы? – Он остановился, раздумывая: – Чую, они шо-то затевают. Быть беде!.. Бери, Лёвка, Трояна и езжай до наших в Крым. И побыстрее. Спасай хлопцев. Пускай поскорее тикают оттуда. А встренемся мы…

– В Гуляйполи? – спросил Лёвка.

– Не, Лёвочка! Пусть они думают, шо мы в Гуляйполе. А мы будем ждать вас в Старом Керменчике.

– Батько, мы что же, Крым так и оставим большевикам? – спросил Аршинов. – Поторговаться надо бы. Хоть часть Крыма нам под автономию.

Махно смотрел на Аршинова пустыми глазами: казалось, он видит нечто такое, что скрыто от других. Какие-то тени. Или просто сходит с ума.

– «Помогали», «способствовали»… Это не просто слова. И Паука!.. Чую беду, хлопцы! Беду!

Его успокаивали, принесли кружку воды, ожидали, что вот-вот у батьки начнется приступ. Но это было что-то иное, непонятное. Нестор раскачивался, охватив голову руками, словно от невыносимой боли.

– Срочно юзограмму Каретникову! Пускай немедленно вертаются со всем своим корпусом… Та какой там корпус? То красни так назвали… Там вся наша армия! Вся армия… Скорее телеграфиста!

Через полчаса Нестору сообщили:

– С Крымом связи нет.


Фрунзе обосновал свой штаб в Севастополе в том же особняке на Приморском бульваре, в котором всего несколько часов назад располагался штаб Врангеля. И даже облюбовал для себя бывший кабинет Врангеля. Здесь была все та же обстановка, только со стены сняли забытый генералом при поспешном бегстве большой портрет жены и детей. Все такое же было за окнами море, но только без судов. Пустое, как тарелка до обеда.

Кроме Фрунзе в кабинете находились Триандафиллов и Паука.

Иоганн Христофорович Паука зачитал командующему Фрунзе едва ли не первую присланную по этому адресу шифровку:

– «Срочно секретно командюжфронтом Фрунзе. По поручению Высшего руководства республики. Немедленно окружить, атаковать и уничтожить все находящиеся в Крыму части армии Махно. Командиров предварительно расстрелять. Не дать ни одному махновцу вырваться из крымской “бутылки”. Это будет означать конец анархического повстанчества. Склянский».

– Но это подлость! – воскликнул Триандафиллов. – Они были честными союзниками и хорошо воевали. Даже очень хорошо!

Фрунзе смотрел в блестящий и чистый пол, как будто его натерли перед самым бегством Врангеля.

– Почему нет прямых подписей? – спросил он как бы самого себя. – Почему Склянский? Десятая ступенька на служебной лестнице.

– Кому хочется оставлять свои подписи под такими приказами? Это теперь уже история! – сказал Триандафиллов. – Никто пачкаться не желает.

Паука сжал губы. Твердый был прибалт. В обсуждение не вступал.

– Отправьте ответ: «Жду приказов с прямыми подписями. С заданием категорически не согласен. Фрунзе».

Паука вышел. Фрунзе поднял глаза на Триандафиллова:

– Лучше самому идти в атаку, чем руководить такими операциями… Впрочем, какая это операция! Казнь!

– Да-да! Черт знает что! Назначают нас палачами, – бормотал Триандафиллов.

Ответ был получен очень скоро.

Паука возвратился в кабинет с новым листком, зачитал с некоторым удовлетворением. Ему была по душе категоричность и революционная беспощадность высокого начальства.

– «Вы уже совершили одну ошибку, объявив амнистию оставшимся белогвардейцам. Мы исправили ее, направив к вам с особыми полномочиями Белу Куна и Розалию Землячку. Не совершайте второй. Других подписей не будет. Склянский».

Новая шифровка ошеломила больше, чем предыдущая. Фрунзе молчал.

– Приказ надо выполнять, Михаил Васильевич, – почти ласково сказал Паука. – И выполнять очень, очень усердно. Неприятности могут быть большими.

– Какими, например, Иоганн Христофорович?.. Ну, напишут где-то в анналах, что Крым был взят начштаба Паукой, а Фрунзе был связистом при штабе… – саркастически заметил Триандафиллов.

Паука был невозмутим и даже, в меру своего понимания происходящего, добродушен. Его акцент как бы припечатывал слова, давая им оттенок окончательных решений.

– Вы нервничаете, Владимир Кириакович, я понимаю. Что делать? Мы не на ярмарке, где можно поторговаться. В армии приказы не обсуждают. – И, не дождавшись ответа, продолжил: – Я уже продумал операцию. Соберем совещание. Пригласим махновских командиров. Понимаете?.. Ну а с обезглавленной махновской армией справиться не составит большого труда…

Фрунзе молчал. Он только что был на гребне успеха. Победитель Врангеля! Человек, поставивший точку в Гражданской войне. Народный кумир. Цезарь. Но в Москве его могут изъять из обращения так же просто, как и ввели в ранг монет золотого достоинства. Или девальвировать до стоимости медного пятака. Вот так, в одну минуту потерять все?

Он вздохнул.

– Назначайте совещание, – сказал он тихо. – И подберите надежную команду для… ну, вы понимаете.

– Латышские стрелки, – с легким оттенком недоумения ответил Паука. – Они всегда спасают революцию!

Триандафиллов сидел молча, сжав голову руками. Ему тоже некуда было деваться. В партию вступил лишь в девятнадцатом, не без колебаний примкнув к самым умным и всепобеждающим. А Фрунзе – в девятьсот четвертом, и царские судьи дважды приговаривали его к смертной казни. Он был честным борцом, своего рода знаменем. Его не могли наказать слишком строго. А кто такой он, Триандафиллов? Всего лишь бывший штабс-капитан. Щепка на блестящем паркете кабинета. Оставалось только смириться и выполнять решение РВСР. Такие приказы, и верно, не обсуждают!

Во всяком случае, так Триандафиллов уговаривал свою бунтующую совесть.


…Верстах в двадцати от Евпатории, в выгоревшей степи, раскинулось татарское село Саки. Село немалое, здесь были соляные промыслы, грязелечебницы. Именно здесь и разместили основную часть армии Махно, принимавшую участие во взятии Крыма. Не для лечения, конечно. Для надзора: кругом пустынная степь, никуда не уйдешь незамеченным. Паука, распределявший районы для постоя частей, многое знал или предвидел.

По дороге Лёвку и Тимофея Трояна, ехавших в Саки, остановил красноармейский патруль. Почему-то очень большой патруль. С тачанками, с пушками…

Начальствующий проверил документы Задова. Конечно, они были в порядке.

– «Комполка Мозырской группы войск комкора Хвесина… Направляется в грязелечебницу по поводу ранения конечностей… в сопровождении…»

Патрульный посмотрел на Задова. Внушительный командир. Четыре кубика на рукаве. Физиономия тяжелая…

– Проезжайте, товарищ…


В селе Саки, в одном из корпусов грязелечебницы, махновские командиры не то ругались, не то советовались.

– Ну, какое совещание? Что мне с ними совещаться? – кричал Кожин. – Четвертый день харчей не подвозят. Боеприпас обещали пополнить!..

– Я тоже не поеду, ну их к свиньям! – угрюмо произнес пушкарь Тимошенко. – Я при орудиях буду… Полбоекомплекта ще есть…

– Я им никогда не верил! – подлил масла в огонь Щусь.

– Не, хлопцы, – возразил Каретников. – Батька з намы нема, а совещание – дело ответственне. Та й Фрунзе – дядько сурьезный, из каторжных. Як и батько наш, человек революционный. Я поеду. Може, там будуть решать, отдавать нам Крым во владение чи ни. Обещалы ж.

– И я поеду… Я тоже… – соглашались и командиры помельче.

– Послухаем, шо скажуть! А мо, й поспорым, если шо не по-нашому!

В разгар этих споров и сомнений и отыскал их Задов, войдя с шумом и заполнив собой палату грязелечебницы. Сзади него тенью встал Троян.

– Лёвка! – обрадовались махновцы. – Шо привиз? Може, хоть ковбасы?

Здоровались, обнимались.

– Ковбасы им… – ворчал Лёвка. – Вам кровяной, з шрапнелью?

– Шо такое, Лёва? Шо ты знаешь?

– Знать – не знаю, а бачить – бачу. Патрули з пушкамы. Такого ще не було. И вообще… – Лёвка вздохнул: – Слухайте приказ батька. Як можно быстрее собраться – и бегом з Крыму!

– А шо ж, Крым нам не отдадут, чи шо? – спросил кто-то.

– Догонять и ще дадуть! – отрезал Задов.

– А я ось узнаю, шо и як, – твердо заявил Каретников. – Я пиду! Двум смертям не бывать. А одна в свое время сама прийде!

Насчет смертей это Каретников сказал точно.

В Симферополе его и тех, кто пошел с ним, латышские стрелки связанными вывели в обнесенный кирпичным забором двор.

– Хлопци! Хоть поговорить с кем дайте! – попросил Каретников. – Шо ж так, без всякого объяснения? Вмести ж кровь пролывалы!..

Но расстрельная команда хранила молчание. Хлопцев поставили к стенке. Подняли винтовки.

– Ну, гады! – закричал Каретников. – Вам батько ще покажет, откудова у шашки зубы ростуть!

Залп. Только песок сочился из пулевых выщербин в ракушняке.

Махновцы лежали под каменной стеной серыми мешками.


Под крымским дождичком колонны понурых повстанцев покидали завоеванный полуостров. Кто на телегах, кто пешком. Дождь и туман были теперь их союзниками. Тоже ненадежные, но все же более близкие, чем вчерашние товарищи по оружию.

В полумгле на склизкой дороге перед ними возникла фигура человека в плаще. Ждал, когда они приблизятся. Задов, Кожин и Щусь насторожились, приготовили пистолеты…

– Сховайте пистолеты! Свой!

Человек скинул с головы парусиновый башлык, и они узнали комбрига Полынова.

– Какой ты «свой»? – оскалился Кожин. – Красная сволочь!

– Не горячитесь раньше времени! – попытался успокоить махновцев Полынов. – Вот сюда! – Он указал на высокий кустарник. Там тоже виднелись всадники, среди них Кожин узнал Филиппа Миронова, брата их товарища-махновца.

– Вот шо, хлопци, – сказал Миронов. – Из Москвы вышел приказ, шоб весь ваш крымский корпус сничтожить – до последнего. Мою Втору конну послалы перехватить вас под Ишунью. Но мои хлопци за вас. Я пропущу… На Перекоп не ходить. Там Блюхер вас дожидается. С танками… Ничого, ще разок скупаетесь в Сиваше.

– Хорошее дело! – отозвался Кожин.

– Воды мало. Пройдете. Возьмить з собой два мои эскадрона, до вас просяться… Брату моему поклон. Жизня так повертае, шо вже й не свидимся!..

Колонна, приняв новых конников, двинулась дальше.

– А ты шо, смерти ищешь? – спросил Кожин у приставшего к ним комэска.

– Смерти?.. Тебе большевики как?

– Та поперек горла!

– А мне поперек жопы. Тебе не поесть, мне не посрать!

Расхохотались. Горе и смех рядом ходят…

В Сиваш полезли тоже с шутками. Тачанки, словно лодки, высились над водой. Кони настороженно фыркали, воротились от соленой воды и от трупов, которые до сих пор плавали в заливе. Крым в соответствии с приказом из Москвы брали «любой ценой».

Трехдюймовки катили по Сивашу, виднелись лишь дула да щитки. Раздался веселый голос:

– Хлопци, и чого мы сюды, в Крым, ходылы?

– Яйца помыть!

– Скажи краснопузым спасибо. А то ще полгода був бы не мытый!

И – дружный смех, плеск воды. Не поддаются печали закаленные в боях хлопцы.

Змеей ползла ночная колонна по Сивашу. Сверху дождь, снизу вода. Но зато не слышно их и не видно…

Обеспокоенный Паука доложил Фрунзе:

– Товарищ командующий, махновцы сумели почти без потерь выйти в Северную Таврию.

Михаил Васильевич – весь энергия и натиск. Кончились раздумья. Приказ есть приказ, и он обязан его исполнить.

– Почему пропустили? Как?

– Наши крымские части отказываются воевать с крестьянами. Разведка доносит, многие влились в их ряды. Местные и провели их через Сиваш.

Фрунзе склонился к карте:

– Вот здесь, под Тимашевкой, мы им устроим засаду. Сейчас в Северной Таврии суровая зима. Гололед. Они быстро выдохнутся. Другого пути у них нет. Пусть пройдут эти двести сорок верст без корма, на неподкованных лошадях, без еды и питья, без отдыха. А когда уже будут думать, что все позади, что уже совсем рядом их столица Гуляйполе, они потеряют бдительность. Тут-то мы и бросим на них свежие буденновские полки, которые не были в Крыму. Перебросьте Буденному всю полевую артиллерию. Пошлите в войска агитаторов. Тезис: махновцы – кулаки, бандиты, тайные пособники Врангеля…


Жители Токмака вслушивались в орудийную канонаду, смотрели на дымные сполохи за горизонтом. Старики, когда-то уже понюхавшие пороха, – самый осведомленный народ.

– Врангеля побылы… З Махной замырылысь… з кым же зараз воюють?

– Може, Антанта высадылась?

– Яка Антанта?

– Ну ции… румыны та японци. Чи хто там?

– Откудова тут визьмуться японци?

– А може, знов кайзер?

– Якый кайзер? Його скынулы.

– А ты бачив, як скыдалы?

– Матир Божа, нема вже людей воювать. Хто хлиб посие?

– А китайци! Бачив, скилькы у бильшовыкив китайцив? И посиють, и пожнуть… и зъидять. Трудящий народ!

– Ты мени разобъясны, чим сиять? Зерно все выгреблы. А у кого, мо, шо й осталось, до сева не дотерпыть. Зъисть. Або ж з голоду помре.

Разговоры. Домыслы. Смех, слезы …А в десяти верстах гибли, попав в засаду, их земляки, возвращавшиеся из Крыма к батьке.


На окраине Старого Керменчика, у слияния многих степных рек, Махно, Черныш, Аршинов и Сашко Кляйн, оставшийся с сотней добрых хлопцев для охраны штаба, выглядывали своих. Должны были бы уже вернуться. Махно опирался на палку, как пастух на посох, в ожидании заблудившегося стада.

Прискакал Юрко. На щеках его грязные потеки от слез.

– Едуть, едуть хлопци!

– А плакал чего? – спросил Махно.

– Витер холодный, батько. Зима!

Показались всадники. Десятка полтора. Три тачанки, одной правил Фома Кожин. Вдали маячили конные и несколько возов.

Кожин остановил тачанку возле Нестора, тяжело слез на землю, приложил руку к шапке:

– Батько! Крымский корпус возвернулся после победы… мать ее…

– А где ж армия? – спросил Нестор.

– Армию, батько, большевики побили. Загнали, как волка, в угол и палкой забили. Вот мы – все, что осталось. Может, еще кто придет. Но немногие… Это уже не война была, батько. Бойня!

– А это кого привели? – спросил у хлопцев Махно, указывая на мироновского командира эскадрона.

– Федор Федоров! – подтянулся новичок. – Комэск армии Миронова, пристал до нас с двумя эскадронами.

– Толковый хлопец, боевой, наш, – заявил Щусь под одобрительный гул.

– А где ж твои эскадроны? – спросил Нестор.

– Там же, батько, де й твои, – ответил Федоров.

Махно кивнул. Он поверил Федорову: человек на смерть пошел, отверг постылую жизнь. Какая еще нужна такому бойцу характеристика?

Махно смотрел на жалкие остатки своего лучшего войска. Потом, издав какие-то хлюпающие и хрюкающие звуки, будто его душила чья-то рука, молча поковылял к хате. Скрылся за дверью.

Галина заглянула в комнату: Махно лежал на постели ничком, зарывшись лицом в подушки. Не плакал. Молчал. Жена не решилась подойти, дотронуться. Вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

Хлопцы собрались у хаты. Кто распрягал лошадей, кто курил, кто жадно пил молоко. Из рук выпал глечик, разлетелся на куски.

– Тихо… – попросила Галина. – Батько хлопцев поминает.

Хлопцы понимающе закивали. Ничего не осталось у них в жизни. Ни анархической республики, ни Третьей революции, ни великой крестьянской воли. Никаких надежд. Только жажда мести и геройская погибель в неравном бою. Романтический лозунг первых лет анархии: «Свобода или смерть», казавшийся вроде песни или козацкого бунчука, стал прозаической явью. И с этим надо было жить и воевать до скорого конца.


Феня ждала Лёвку, а он все не приходил. Знала, что жив, что хлопцы видели его уже после ухода из Крыма. Она стояла на холодном ветру и вглядывалась в даль.

А Лёвка шел окольными путями, хоронясь, оберегая за пазухой знамя и самые ценные документы. Коней и бричку они с Тимофеем отдали для раненых, а сами шли пешком. Лёвка хромал: ноги стер в кровь. Сзади, слегка поотстав, плелся за Лёвкой согнувшийся в три погибели под тяжестью заплечного мешка и непрерывно кашляющий Тимофей Троян. Что у него было в мешке? Не штабные же документы он носил в Крым и обратно. В боях из всех «документов» бойцу нужны только шашка да винтовка.

Феня увидела их еще издали, помчалась навстречу. Припала к Лёвке, поддержала его, чтобы не упал.

– Идемте, – сказала она, поддерживая Лёвку и одновременно цепляя Трояна за ворот. – Горячего… Горячего вам щас налью!

Спустя несколько дней Махно собрал остатки своего Крымского корпуса. На этот раз, после очередного краха, он не впал в транс, в отшельничество, не запил. На его лице читалась решимость и сознание неизбежной гибели. И, конечно, жажда как можно больше неприятностей доставить врагу. А враг теперь был только один.

Довольно страшным было это новое лицо Махно, лицо человека, понимающего, что у него уже нет будущего. И взгляд его был не столько пронизывающий, сколько тяжелый, давящий.

Во дворе собрались оставшиеся в живых командиры.

– Ну шо ж! Будем заново рождаться! – сказал Нестор. – Не первый раз. Большевики решилы, шо на Украине уже нема нашей селянской силы. Продразверстка такая пошла, шо уже и за курами гоняются. Так шо люды до нас ще придут. Мы им будем нужни. Соберем армию и пидем в новый поход!..

– На волю надо йти. На Полтавщину чи на Сумщину, – неуверенно предложил. Щусь. – Там послободней будет. А тут ще войска повно.

– Для начала возьмем Бердянск. Там нас не ждут, – твердо сказал Махно.

– Опасно. До моря прижмут! – высказал сомнение Черныш. – И снова капкан!

– Нехай прижмут. У них такого, як Слащёв с его опытом, нема. А мы ж и Слащёва не раз в дурнях оставляли. Но пока чуток подождем, болячки залижем. А потом пробьемся на простор! Вырежем в Бердянске всех коммунистив и прочих там… ревкомовцев… шоб знали: наша месть страшна и безжалостна. А простых людей и красноармейцев обижать не надо. Кто захоче, примкне до нас. Все! Разошлите гонцов по селам, пускай вертаються, кто уцелел. Передайте им мои слова: ще не вечер!

Нестор обернулся к культпросветовцам:

– От что, дорогие мои ученые, профессора анархизма. Теории больше не буде. Кончилась теория, начнется одна только практика. За нами будут гоняться, и мы тоже – за ними. Нас будуть убивать, а мы их. Езжайте додому. Большевики вас не тронуть, вы для них не сильно вредни. И к тому ж, я почти уверен, многие из вас уже завербовани ЧеКа…

Анархисты негодующе загудели, но Махно резким жестом отмел все разговоры:

– Не надо. Лёвка тоже это знае. Но обиды на вас не держим. Потому шо пользы от вас было больше, чем вреда. И по природи вы все – люди хороши. Аршинова попрошу пока остаться, если, конечно, захочет. И Зельцер ще пока буде нам нужный. А потом отпустим. Он теперь человек семейный, где-то тут на хуторах его жинка ждет.

Махно еще раз вгляделся в лица своих учителей, с которыми провел в Бутырке незабываемые и, как теперь казалось, не такие уж мрачные годы. Сколько было веры в будущее, сколько добрых предчувствий!

– Хотелось бы все же объясниться! – заявил Барон, выступив вперед.

– От этого я не люблю! Я ж вас не виню и до стенки не ставлю, – сказал Махно. – И не заставляйте меня доказывать. Докажу! С голоду и собака на луну воет. А вы ж не рубаки, вы ораторы. Вам смерть – страшная сила, а нам козакам она вошла в привычку. Прощевайте! – И, как бы поставив в разговоре с анархистами точку, отвернулся.

– Так что, батько? Размечать маршрут по карте? – спросил пунктуальный Черныш.

– Зачем? До Бердянска куриный скок. Вся карта перед очамы. Я тут уже каждый кущик помню…

…Через несколько дней началась первая после крымской катастрофы операция Махно. Одна из тех, что потом вошли во все секретные руководства по партизанским действиям в тылу врага.


Фрунзе из Крыма вновь вернулся в Харьков. Но не было уже рядом с ним ни Пауки, ни Триандафиллова. Формально Гражданская война закончилась. Фронт был расформирован, хотя и здесь, и по всей России с особой силой разгоралась война против бунтующего крестьянства. Бывшего командующего Южфронтом не покинул его помощник, герой Каховки, ныне назначенный командующим войсками внутренней службы Украины Роберт Эйдеман. Латыш со строгим взглядом стальных глаз, всегда чисто выбритый и чисто одетый, с аккуратными усиками. И еще с Фрунзе остался чекистский начальник Манцев.

Карта на стене вся была исчеркана пометками. Махновские села, махновские отряды. Имя батьки в самых разных местах.

– В Бердянске Махно буквально вырезал весь наш актив, – безучастно докладывал Эйдеман. – Мы стянули туда все Внутренние войска. Создали тройное кольцо окружения. Был создан почти двадцатикратный перевес. Разведка доносила: он будет уходить морем. А он воспользовался слабым управлением Сорок второй дивизии и нежеланием ее красноармейцев воевать. Многие к нему примкнули… Словом, он пробил коридор, взял трофеи, пленных. Сейчас у него порядка двух тысяч человек, две батареи, тридцать пулеметных тачанок. Рейдирует стремительно. Агенты Махно в каждом селе распускают слухи о том, что он находится именно там… Наши войска мечутся, как собака без нюха. Среди наших активистов нарастает паника.

Фрунзе явно не знал, что сказать Эйдеману, какие дать указания. С Бердянском он просто сел в лужу. Припер батьку к морю стальной подковой и уже даже доложил Москве, что проблема с Махно решена. Оставалось признать, что он, Фрунзе, все ещё не понял законов этой налетной войны с казацкой удалью, с хитростью, да еще с прекрасной разведкой, поскольку агентами повстанцев являлись почти все селяне.

Связист принес юзограмму:

– Из Москвы. Срочно. Секретно.

Откозыряв, он положил юзограмму на стол и исчез. Лента была аккуратно наклеена на листок серой оберточной бумаги. Фрунзе прочитал, но не спешил поделиться содержанием с самыми близкими своими помощниками. Потом, в раздумье посмотрев на Эйдемана и Манцева, прочитал им текст:

– «Связи ликвидацией Южфронта назначаетесь уполномоченным Реввоенсовета с непосредственным подчинением Троцкому и Склянскому. Ленин приказал…» – тут голос Фрунзе несколько дрогнул, и он продолжил почти шепотом: – «…ежечасно в хвост и гриву гнать, и бить, и драть главкома Каменева и Фрунзе, чтобы они добили или поймали Антонова и Махно… Непосредственное руководство операциями против Махно предлагается передать Роберту Эйдеману. С коммунистическим приветом. Склянский».

Фрунзе поморщился. Нелегко зачитывать такие юзограммы. А Склянский! Мог бы найти иные слова, не такие жесткие, не такие злые, более доброжелательные, что ли.

Не выдержав, Фрунзе съязвил:

– «С коммунистическим приветом!» Да он и в партию-то вступил, когда я уже с десяток лет отсидел! Тоже мне вершитель судеб… – Тут он опомнился, посмотрел на застывшее лицо Манцева и затем обратился к Эйдеману: – Роберт Петрович! Выполняя указание Реввоенсовета, передаю вам полномочия… Доложите ваши соображения!

– Предложения следующие, – сказал латыш. – Удалить все части, сочувственно относящиеся к Махно. Думаю, упор надо сделать на кадры, которым чужда крестьянская армия Махно, ее идеалы. У нас есть петроградские, киевские, харьковские курсанты, хорошо политически обработанные. Есть бригада Котовского. Полк красных китайцев. Башкирские красные гусары – до двух тысяч человек. Интернациональные части, прежде всего кавалерийская бригада Мате Залки: венгры, чехи, немцы, хорваты. Киргизская дивизия. Туркменские «удальцы». Воевать будут отменно. Знают, что Махно в плен их не берет, считая наемниками. Преследовать Махно непрерывно, используя тачанки, грузовики, бронеавтомобили. Устраивать засады из бронепоездов в местах переходов. Постоянная аэроразведка. Отбирать у крестьян годных к военному использованию лошадей, чтобы их не получил Махно. Уничтожать хаты, в которых находили себе приют или просто ночлег махновцы и их пособники. Создавать истребительные отряды из крестьян, которых за это не подвергать продразверстке, а даже, напротив, поощрять зерном, конфискованным в семьях махновцев.

Эйдеман умолк. У него была обширнейшая и действенная программа. Такую программу применить бы где-нибудь не в собственной, а в оккупированной стране! Идеи! Размах! И продуманность!

Фрунзе одобрительно кивнул.

– Ну что ж… с Богом! – неожиданно сказал он.

«Допекло коммуниста! Бога призвал!» – подумал Эйдеман. Но улыбку, естественно, скрыл.


Глава двадцать шестая | Горькое похмелье | Глава двадцать восьмая







Loading...