home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава двадцать восьмая

Робкая весна пробивалась в степях Украины. А с ней оживали и надежды. Даже у обреченных.

Махно не торопился покидать Екатеринославщину. Пытался получше разобраться в обстановке. Отряд двигался вдоль Волчьей реки по скрытой в плавнях тропе. Доставалось и лошадям: весенняя бескормица быстро истощала их силы. Впрочем, люди тоже голодали. В эту зиму селяне Северной Таврии впервые до лета съели все припасы, даже кое-где и запас семян, который обычно никогда не смели трогать.

Нестор уже оправился от последнего ранения, хотя небольшая хромота останется у него до конца дней. Он ехал в тачанке вместе с Галиной и Чернышом. За ездового был Юрко.

– Мимо Гуляйполя проходим, – задумчиво сказал Махно. – Заглянуть бы хоть на денек-другой. – Он покосился на Черныша. – Хлопцев бы душевно поддержать!

– Там красных полно.

– На станции мы точно харчами б розжились, другим каким добром… Матир бы повидал. Почему-то мне кажется, что в последний раз.

– Заскочить-то можно, – не стал возражать начштаба. – Как бы при этом без потерь обойтись!

– Про это и думаю. Ты партизанске правило знаешь? – Он наклонился к Чернышу. – Замахнись налево, а ударь направо. Пошлем часть хлопцев и артиллерию на Комарь, а сами скорым махом на Гуляйполе. Пусть вцепятся в артиллерию. Тимошенко даст им там прикурить. Потом подорвет свои пушкы и вернется до нас…

– Что? Пожертвуем артиллерией?

– А она нам сейчас пока ни к чему, только мобильности лишает… Понадобится, всегда у красных позычим.

– А обоз? Там же раненые.

– Обоз тут, в плавнях спрячем. – Нестор тронул руку жены: – Галочка, тебя за главну при обозе оставляю.

…На развилке часть конных, телеги, пушки с передками и зарядными ящиками свернули в сторону.


…Над степью стелился туман. Было еще темно. Станция выделялась темным пятном и редкими огоньками. В гулкой сырой тишине разносились сиплые паровозные гудки, громыхание буферов – куда-то толкали и перетаскивали вагоны.

– Хлеб увозят, – сказал Сашко Кляйн.

– Кто тебе сказал? – спросил Махно.

– Так думаю. Продотряды по уезду хлеб отбирают… Шо ж еще?

Вернулись разведчики, ходившие на станцию и в село. Обряженные под нищих, с торбами. Их много в эту весну передвигалось по Украине.

– Ну что там? – спросил Махно.

– Охрана невелычка… ци, як их… киевски курсанты, – доложил один из «нищих». – А в Гуляйполи яки-то узкоглази. Полк, тысячи дви.

– Курсанты – это хорошо, – сказал Махно. – Их воевать по книжкам учили… А узкоглазых трошечкы припугнем. Виктор, соберы наших махновских басурманов!..

Вскоре перед Нестором встали шестеро узкоглазых повстанцев: то ли башкир, то ли татар. У батька воевали всякие. Широкие лица были бесстрастны.

– Значит, так, хлопцы. Пошуруем по станции, потом двинем на Гуляйполе. Ваша задача: первымы проскакать по Гуляйполю, поднять стрельбу, посеять панику, – инструктировал Махно. – Ну, покажите, что кричать будете.

– Ой, бачка Макно! Массай Макно! Тьма!.. Смерть… Кач! Кач! – прокричали «басурманы» нестройным хором. – Углялярь! Углялярь! Беги! Убьют!

– Красиво! – одобрил Задов…


…На станции раздалась стрельба. Схватка была короткой.

Махно вошел в аппаратную. Два убитых курсанта лежали в углу. Молоденькие. Остальных уложили возле блокпоста, у самых стрелок.

Телеграфист был все тот же. Длинный, худой, флегматичный.

– Как живешь, Данила? – буднично, словно они виделись только вчера, спросил Махно.

– Ничого! Если б меньше стреляли, совсем хороша жизня була б!

– Ну, отбый юзограмму в Харьков, Фрунзе. «Занял Гуляйполе, анархистскую столицу…»

– Ще ж не занялы.

– Займу. Пыши дальше. «…Обедаю. Прошу не тревожить… Батько Махно».

– Разозлятся, – покачал головой телеграфист.

– Нехай. Больше злости, больше путаницы.

– Там десятка тры цых… красных юнкерив взялы, – появившись в дверях, доложил Юрко.

– Спросы, кто хочет у нас воювать? Остальных пострилять. Юнкера, хочь и молодые, а натасканные на нас, як собаки.


Они покинули станцию и по знакомой дороге двинулись на Гуляйполе. Махно смотрел по сторонам. Все ему было до боли знакомо. Вон вдали хутор с колодцем-журавлем. Какая там вкусная родниковая вода!

Поднял вверх голову:

– О, жаворонок! Весна тепла будет.

Юрко догнал его:

– Никто не схотел до нас. Даже ругалысь нехорошо. И правда, як собачата!

Нестор ничего не ответил. Слушал жаворонка в высоком небе.

– Хлиб взялы, три вагона, – продолжал Юрко. – Шо моглы – нам в обоз, а остальне людям роздаем… Вы чуете, батько?

– Помолчи трохи, Юрко! Я жаворонка слухаю… До чего ж красиво выводит!..

На станции между вагонами, вдали от глаз, Лёвка инструктировал Феню:

– Зайдешь до Кульбабы, хата коло Дусиной балкы, знаешь?

– Знаю.

– Там повно старух, як солдат в казарме. Хай разойдуться по селу. Як начнеться шум, стрельба – пиднимуть шум, крики. Шоб гарнизон думав, шо атакують со всех сторон. Ты поняла?

– Поняла.

Оглянувшись по сторонам и никого не увидев, Лёвка хотел поцеловать подругу. Небо уже поголубело, откуда-то с южным ветром, как из разогревшейся печи, понесло теплом. И кровь в жилах могучего Лёвки как-то разом согрелась. Он привлек к себе Феню. Любовь властно и ежечасно командовала бывшим своевольным анархистом-бомбистом.

Но Феня ловко вывернулась из медвежьих объятий. Зажав рот ладонью, понеслась за вагон, но не успела, ухватилась, чтобы не упасть, за скобу у вагонной площадки. Ее тошнило.

– Оце я так на тебе действую? – спросил Лёвка. Но тут же занервничал: – Може, заболила? Шо с тобой, Фенечка? Чи не тиф?

– Отойди, не дывысь… – Она отдышалась, вытерла рот, заслезившиеся глаза. Повернулась к Лёвке, рассмеялась вдруг: – Якый тиф?.. Беременна я, Лёва! От так ты на мене действуешь!


Махновские басурманы с криками пронеслись по улицам Гуляйполя. Лица были вымазаны красным:

– Тьма! Смерть!.. Кач! Кач! Углялярь! Беги-беги! Бачка Макно пришел!..

Из дворов, из присутственных зданий, даже из театра, совсем захиревшего и покосившегося, выскакивали полуодетые люди. Срочно запрягали… вскакивали на лошадей… на телеги… просто бежали в огороды…

Киргизский красный полк пришел в полное замешательство. В этой путанице забеспокоились и курсанты, многие побежали из села, не успев заседлать лошадей. Кое-кто отстреливался, но это уже не было для махновцев сопротивлением.

Следом за киргизами в село влетели конники Щуся, экономно и точно постреливая в красных юнкеров…

…В хате, где ютилась Евдокия Матвеевна, стояли шум и гам. Старая мать припала к груди Нестора. С улицы все еще доносились редкие выстрелы, но к этому здесь все уже давно привыкли, даже дети.

– А люды казалы, шо тебе в Крыму вбылы.

– Мамо, я ж «всегда возвертающийся додому»! – ответил сын без прежней усмешки.

Евдокия Матвеевна гладила его по лицу:

– Останний ты мий… осенний… И непутящий. Постарел як! Он, на ногу шкандыбаешь. Прострелылы?

– Та ни, мамо! Десь пидвернув!

– Не бреши матери!.. О господы! И угостыть тебе ничим. Корова молока почти не дае. Корма погани!

– Поотбыралы у нас все, – вмешалась в разговор Катерина, сильно постаревшая вдова Омельяна. – У всих одбырають, а у нас так вчисту. «Махновски стервы», говорять.

Махно хмурился:

– Зараз со станции пшеныци привезут. Мешков пять вам скинут! Та трохи шинельок, на штаны, на польта перешьете.

Это сообщение вызвало взрыв радости у обступивших Нестора родичей.

Евдокия Матвеевна словно не слышала этих восторженных воплей. Она смотрела на Нестора внимательно, будто старалась запомнить.

– А жинка ж твоя де? – спросила, хотя думала о чем-то другом.

– Воюет…

– Воюе?.. Таки жинкы сталы… – И наконец высказала, может быть, самое главное: – Мабуть, последний раз тебе бачу, Нестор!..

– Та шо вы, мамо. Вы ще довго проживете.

– Я, може, й довго… Дуже велыка сыла у бильшовыкив. А ты, бачь, якый, з карахтером… Помырывся б з нымы!

– Як кошка з мышкою? – улыбнулся Нестор.

Она снова стала обнимать сына. Плакала без слез.

– От так… Все було и все пройшло. Даже сыны…


Уходил отряд из Гуляйполя, отстреливаясь. Тачанки Кожина в арьергарде сдерживали красную кавалерию. Эйдеман быстро опомнился, не дал повечерять повстанцам в родном Гуляйплоле..

– Настырные, заразы! – чертыхался Фома. Он дал короткую, не прицельную, но отпугивающую очередь по преследователям. Красные конники мелькали в пыли, не особо приближаясь. Никому не хотелось умирать, когда, казалось бы, кончилась война, выбросили первые липкие листочки деревья и жаворонки так красиво запели в высоком голубом небе.

На развилке в махновскую колонну влились две артиллерийские упряжки с передками и зарядными ящиками, но без пушек, и несколько всадников.

– Живой, Павло? – прокричал Махно пушкарю Тимошенко.

– Та живой… – ответил командующий артиллерией. – А пушки пришлось бросить.

– То наживное. А ящики зачем тянешь?

– Так в них снаряды. Жалко. Снаряд, бывает, дорожче жизни…

Нестор промолчал.

– Голодни мы, батько, – продолжил Тимошенко. – Двое суток маковой зернынкы не було.

– И у нас ничего, – ответил Черныш. – В Гуляйполи, считай, голодают. Зерна на станции набрали, варить будем…

А кругом расстилалась плодородная степь. И было пусто. Время пахать, готовить землю под яровые… Некому.

– Тут недалеко, верст шесть, немецка колония Грюнталь, – подъехал к Нестору Щусь. На его лице не было обычной усмешки. – Може, заедем, пидхарчимся?

– По немецким колониям ты у нас профессор, – усмехнулся Нестор.

– Та шо ты все старе вспоминаешь, батько! – поморщился, все еще ощущая стягивающую боль от рубца, Щусь. – Молодой был, горячий!

Они въехали в колонию. Кирпичные дома, когда-то побеленные, теперь были в пятнах, напоминающих кровавые лишаи. Распахнутые ставни с сердечками висели на одной петле. Все безжизненно. Ни лая собак, ни мычания коров, ни детских голосов.

– Може, десь в степи? – спросил сам себя Щусь.

– А ты видел в степи людей? – ответил вопросом Черныш.

– Да, степ зараз – чиста вдова, – заметил ездовой Степан. – Без толку паруе. Откуда ж харчи визьмутся?

– От и я все время про харчи думаю. – Щусь въехал в какой-то двор. Спешился. Зашел в хату. Потом снова мелькнул во дворе, исчез в погребе.

– А багатюща була колония, – вспомнил Степан. – Таких свиней привозили на ярмарку. Лежить на возу свиня – сама як вагон. А сало яке робылы! Соломою смалене! Шпик называлось! Духовыте!.. Пиднесуть, бувало, тоби чарку того… шнапсу, а ты им, значить: «Ауф вир воль!» Смиються. Нравылось им. И тоби кусочка тры шпика, закусыть… Кулакы, конечно, сплотаторы, но хороши булы люды.

– Да замовкны ты! – не выдержал Юрко. – Якась буржуазна у тебе агитация!

– Та я шо? Просто думаю… От жилы б так люды, любылы б одне одного, жалилы, дилылысь всим… може, й не надо було б цю революцию устраювать?

Все промолчали. За такие речи годик-два назад батько по головке бы не погладил… Но что сейчас говорить? Голод – не тетка, а на ум действует!

Щусь вылез из погреба, отряхивая с себя паутину и известку.

– Пусто, толко шо не подметено, – сердито сказал он.

– Поехали в Вышневе, – предложил Махно. – Высылай разведку, Щусь.

Покинули брошенную колонию. Лица у всех были мрачные. Словно кладбище посетили.

Ночевали на хуторе близ Новониколаевки. Хозяева уступили Галине и Нестору свою постель. Маленькое окошечко вспыхивало неверным лунным светом, пробивающимся сквозь облака. Донеслась первая робкая трель соловья.

Галина смотрела в потолок.

– А у нас с тобой ни свадьбы хорошей не было, ни любви, как у людей… – сказала она вдруг. Нестор не ответил, хотя и не спал. Думал о чем-то своем. – Вот убьют нас, и – все? – спросила она сама себя.

– А ты хочешь второй жизни, райской? – вдруг сердито произнес Махно.

– Я ласки хочу. Разговоров про любовь. Тихо так, на ушко. Поцелуев всяких-всяких хочу… И шоб соловей спивал…

Нестор вдруг усмехнулся. Раньше таких мыслей Галина не высказывала. Хотела быть атаманшей. Озабочена была больше своей ролью в армии, в недолговременной «Республике». Видно, мысли о близкой гибели порождали и желание любви, бабского счастья. Вот ведь какие странности в жизни случаются.

– Любовь, Галочка, у меня есть, – сказал Нестор. – И мечты всяки. А жизни такой, шоб эти мечты посбывалысь, мабуть, не будет… Да уже и не хочеться…

Вскочили они от звуков стрельбы, испугавших соловья. Светало.

Запыхавшиеся Задов, а за ним и Юрко вскочили в комнату:

– Пиднимайтесь швыденько!

Махно торопливо одевался:

– Что там?

– Красни. На конях, – басил Задов. – Якась бригада Котовского, вилок капусты йому в зад!.. Та одивайтесь быстрише! – прикрикнул он на полусонную Галину. – Юрко, подганяй тачанку!


Они мчались по шляху, сопровождаемые Черниговским и Задовым. За ними растянулся не слишком уж многочисленный отряд. Лёвка, как всегда, отставал.

– Конячка знову слабосильна! – оправдывался он. – Ленту хоть заправылы?

Махно возился у пулемета.

– Лента де? – спросил он Галину.

– Последнюю в Гуляйполе срасходовали. На тех калмыков и киргизов, – ответила Галина.

Нестор со злостью ударил кулаком по сиденью.

– Ну, хоть патроны для винтовки есть? В сумке шо?

– Казна. Червонцы.

Махно то ли закашлялся, то ли рассмеялся:

– От дура! Сейчас патрон дороже червонца! Он! Смотри!

И было видно: за ними наметом, явно пытаясь захватить тачанку, неслось несколько десятков всадников.

– А может, то наши? – спросила Галина. – Он вроде Щусь!

– Пенсне надень! Я наших за версту узнаю… Степан, не гони так, Задов отстает!

– Як не гнать, як не гнать? – с испугом в голосе отозвался ездовый. – Порубають наче дрова!

Преследователи приближались. Это были разношерстно одетые удальцы Котовского. Первейшие грабители и рубаки, не хуже шкуровцев.

– Батько! – закричал скакавший рядом Юрко, вынимая шашку. – Я их задержу!

– Ага, – оскалил зубы Махно, проверяя карабин. – Задержала муха ветер… В сторону отойдить! У меня ще обойма!

Задов и Юрко скакали теперь по бокам, часто оглядываясь. А котовцы все приближались. Кони добрые, лица у рубак веселые. Поняли, что не просто так молчит пулемет.

Галина торопливо раскрыла сумку, где, маслянисто и тускло блестя, лежали царские червонцы. Зачерпнула горсть и подбросила монеты высоко в воздух. Утренняя заря как будто подхватила тяжелые кружочки столь любимого людьми металла. Вспыхнул красновато-желтым огнем каждый червонец, прежде чем упасть на дорогу.

– А ну, заразы! Хватайте! – закричала Галина. – От батька Махно – товарищу Котовскому!

Конники даже не сразу осознали, что это засветилось перед ними. Но ребята они были хваткие, быстро поняли. Стали осаживать, останавливать коней. Некоторые джигиты подбирали монеты прямо на ходу. Первые ряды смешались, но им на смену вперед выскочили вторые… третьи…

Горсть за горстью летели на дорогу червонцы, катились по твердой уезженной земле… И еще!.. Еще!.. Пока самые последние всадники не стали соскакивать с коней. Еще бы! Сейчас, когда бумажные деньги становились трухой, золотой червонец стоил доброй лошади. И погулять на него можно всласть…

Тачанка влетела в нежную, весеннюю зелень балочки. Дорога стала влажной, приуставшие от скачки кони пошли чуть медленней. Сзади никого не было. Проехали еще немного – и совсем замедлили ход.

– Много казны Котовскому подарила? – спросил Нестор, улыбаясь.

Галя порылась в сумке.

– А почти всю. Штук пять осталось.

– От бесова баба, – засмеялся Махно. – Пулемет бы так не сработал, могло ленту закосыть, чи ще шо… а тут… стреляла прямо в самое сердце!

Жена защелкнула сумочку.

– Прошу тебя, никогда больше не называй меня дурой. Не забывай, у меня тоже есть чувство собственного достоинства…

– Ох, ох! Я ж тебе ничего не говорю за растрату армейской казны. Гроши в грязь. А мог бы и это… по законам военного времени…

– Ты б еще про Лашкевича вспомнил!

Тут все рассмеялись… На память пришли последние любовные похождения казначея. У всех впереди теперь маячила погибель, так что жизнь и казнь Лашкевича выглядели неким курьезом. Ну, погулял хлопец. Никого шашкой не срубил. Никому горя не причинил. И так получалось, что он был не хуже всех их вместе взятых.

В поросшем деревьями буераке было темновато. Где-то в чаще соловей все никак не мог закончить ночную песню. Над головой сквозь легкую еще, поблескивающую по-весеннему зелень просвечивало солнечное небо.

Напились у ручья, набрали воды в ведра. Дорога стала карабкаться наверх. Кустарник и деревья как бы расступились, выпуская их в степь. Кони, напрягая сухожилия, вынесли тачанку с Галиной и Нестором на простор. И тут Лёвка смог только свистнуть!

Прямо перед ними стояла застывшая лава конников. Тачанки. Впереди двое или трое командиров. На многих красноармейцах буденновки со звездами, выцветшие рубахи расшиты «разговорами». Лица в большинстве немолодые, с печатью долгой и трудной войны.

Лава не трогалась с места, спокойно ждала, когда подъедет тачанка.

– Что, Галочка, а на буденновцев червонцев не запасла? – спросил Махно и прикрикнул на тормозящего тачанку Степана: – Давай вперед, Степан, ничего другого не придумаешь!..

Тачанка приближалась к красным командирам, ожидавшим с каменными лицами.

– Как ты говорила, Галя? «У нас есть чувство достоинства!» – Нестор поднял лежавшее в тачанке знамя, развернул его. Затрепетало черное полотнище: «Повстанческая армия батька Махна. Свобода или смерть». Череп и кости. Боевое знамя.

Лица командиров как будто разгладились. Первый, с двумя орденами Красного Знамени на груди, тронул жеребца, который, чуя среди тачаночных лошадей кобылу, пошел как-то боком, похрапывая и вскидывая голову.

Рука командира потянулась к козырьку:

– Комбриг Первой конной Маслаков!

Махно встал на тачанке:

– Командующий повстанческой армией батько Махно!.. Слыхав про тебя, Маслак! Добрый рубака, рассказывали!

Маслаков усмехнулся:

– Благодарю!.. А мы тоже багато хорошего про тебя, батько Махно, слыхали. А тут и ты сам, собственной персоной.

Буденновцы заулыбались. Ряды смешались. Всем хотелось поглядеть на батьку Махно. Маслаков еще раз козырнул:

– Батько Махно! Прими бригаду под свою руку!

– Ты… ты шо? Спьяну? – не смог скрыть удивления Нестор. И у Юрка, который все еще держался за рукоять шашки, готовый дорого отдать свою жизнь, отвисла челюсть.

– Такое дело… Вся бригада проголосовала, шоб податься до Махна, – пояснил Маслаков. – Нови цари надоели.

Казаки-буденновцы одобрительно загомонили:

– Всю дорогу одни расстрелы… И мы расстрелюем, и нас расстрелюють. Сколько ж можно селянына сничтожать? Не дело! Наш Дон и Кубань большевики, як метлой, подмели. Расказачили до голой жопы! Гутарят, даже холодну оружию изымуть. Не будет теперь у казака ни шаблюки дома, а може, и косы чи топора…

– А нашо? – спросил маленький донской казачок с большими, похожими на клешни рака, руками. Видать, лихой рубака. – Нашо голому шашка? Рази шо для сраму?

Под кустами, у ручья, разожгли костер, беседовали, жарили нанизанное на вербовые прутики сало, взятое из неприкосновенного запаса. Нашлись и пляшки с первачком. В сторонке кто-то из повстанцев бил вшей. Обычный бивуак времен Гражданской…

– Зараз вместо Фрунзе карательными делами командуе Роберт Эйдеман, з латышей. Суровый мужик. У нас за то, шо селян пожалелы, двадцать чоловик в распыл пустил, – рассказывал Маслаков у костра. – А особенно не понравылась моим хлопцям ця бумажка… Приказ Троцкого…

Он полез за голенище сапога и извлек оттуда завернутый в тряпицу, сложенный в восьмеро и порядком потертый листок, протянул его Нестору. Махно пробежал глазами первые строки, потом крикнул своим хлопцам:

– Слушайте! Всех нас касаемо! «…Основной упор делать на части, которым чужды интересы так называемого крестьянского батьки Махно… Это красные курсанты из Харькова, Киева, Петрограда и Москвы, это эстонские части, китайские полки, башкирские гусары»… О, тут их до хрена перечисляеться! И туркмены, и чехи, и нимци… «…На территории, где действуют банды Махно, вводить режим временной оккупации. Угонять для нужд армии конский состав, который может быть использован махновцами для быстрых перемещений. Хаты, где давали приют бандитам, уничтожать. Всюду создавать из беднейших крестьян истребительные отряды, которых поощрять конфискованными у махновских элементов продуктами…» Зауважал нас Троцкий!

– Оны, заразы, супроть тебе зараз сил собрали бильше, чем супроть Врангеля. – Маслаков снова спрятал бумажку за голенище. – Конницу, бронепоезда, грузотряды…

– А это шо ще за зверь – грузотряд? – спросил Махно.

– Грузовики с пулеметами! Три пулемета на кажном. Лето начинается, дороги сухи… коняка с грузовиком не поспорит, тачанка тоже слаба… Тридцать грузотрядов на тебе выпустылы. Шоб ни поспать, ни поесть, ни коня выпасты.

Махно подкладывал ветки в огонь. Поблескивала на шинели знаменитого комбрига эмаль ордена.

– От слухаю я тебя, Маслаков, и думаю. Ну, а ты чого с намы хочешь на смерть итты? – спросил Махно, глядя, как огонь пожирает ветку. – Меня, другых крестянскых батек скоро добьют. А ты-то – в славе! Добре жил бы!

– Надоело! – коротко ответил Маслаков. – Обман надоел. Говорять одно, делають друге. Моими руками зло творять.

– А ты от шо! Ты под меня не иди! Много людей я не смогу повести: обкладают, як вовка, – сказал Махно. – Мы теперь попробуем малыми отрядами воевать: то соберемся до кучи на хороший бой, а то разбежимся… Большое войско малодвижне. Они його быстрише раздолбають… А може, на другие, не наши земли хлопцев веди. В Абиссинию чи ще куда. Там, чув я, селяны дуже от гнета эксплуататоров страдають. Може, им якась подмога нужна?

У Маслакова было лицо мудрого, многое пережившего человека.

– Ты серьезно?

– Всерьез!.. А то на Тамбовщину паняй. Там селяне хорошую кашу заварили. Одна моя бригада туда подалась… Только просьба у меня есть: куды б ты ни пошел, всем говори, шо с тобою батько Махно. От запорошим пылюкою мозги этому Эйдеману!

– Хорошо придумав, – улыбнулся Маслаков. – Жалко, шо росходятся наши путя. Тут ще Брова со своею бригадою хотив до тебе пристать.

– Пошлы до нього хлопцев, пусть скажут: мы зараз змеюкою по кустам прячемся. Не время до нас. Пускай идет кудась в другу сторону, там поднимает селян. Шоб Эйдеману было над чем ломать голову.

Утром они попрощались у погасшего кострища. Нестор и Маслаков обнялись, похлопали друг друга по спине. Гладиаторы Гражданской войны! Смелые, хитрые, жестокие, коварные, наивные и… честные.

– Прощай, Маслак!

– Прощай, Нестор!

…Когда Махно оглянулся, от бригады Маслакова, знаменитого буденновца, имя которого затем будет выброшено из истории, осталось лишь облако пыли.

А ночью, в каком-то хуторке, Нестор, плача, читал при свете плошки январскую ещё газету, наконец-то дошедшую до них.

– Панчо Вилью в Мексике убили, – сказал он Аршинову. – Из засады. Великий был крестьянский вождь! Борец за свободу! Для всех счастье добыл и стал не нужен!

Аршинов промолчал. И без того горько было на душе.


Глава двадцать седьмая | Горькое похмелье | Глава двадцать девятая







Loading...