home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава двадцать девятая

И вновь они шли и ехали по степи. Над ними пролетел аэроплан. Они даже не смотрели вверх – привыкли. Гул – и затем быстро пробегающая по траве тень. Лето уже вошло в свои права. Степь, скинув покров тюльпанов, прорастала дубровником, полынью, как голова тифозного после болезни.

– Скоро опять на нас кого-то наведут, – сказал Махно, бросив взгляд на небо. – Заганяют, заразы!

– Может, до ночи не успеют, – бросил Черныш.

Сколько позади уже было рубок, бегства, нападений, трофеев, потерь, плача, смеха, одно лишь оставалось неизменным и даже нарастало – чувство голода. Не раз, правда, случалось нападать на красноармейские обозы, на поезда, на сахарные заводы, но сахаром не наешься, разве что выменяешь на какой-либо скудный провиант, а доставшиеся в победном бою обозы приходилось бросать в следующем, неудачном.

Нестор даже выработал определенную тактику: в случае, если отряду приходилось трудно, давал захватить обоз. Тем более что на нем, как правило, ездовыми и охранниками были те же красноармейцы, которые доставались отряду вместе с добром, как приложение.

Прием ящерицы: если ухватили за хвост, оставь его. Новый нарастет.

Постепенно отходили на запад, теснимые войсками Эйдемана с востока. Все дальше от родных мест. Прошли по северу Херсонщины. Форсировали Ингулец, потеряв половину людей. Обошли Казанку, где ожидали засаду.

Ночь была теплая, облачная, степь дышала накопленным за день жаром. Решили передохнуть часок-другой. Лёвка с Феней устроились под бричкой, а наверху кашлял и ворочался Тимофей. Начинало моросить. Капли тихо шелестели, падая на прошлогоднюю солому.

Ладонь Лёвы лежала на Фенином животе, причем почти на весу: он опасался опустить свою тяжелую руку и тем помешать младенцу жить там, в темном и загадочном женском чреве. Лёвка впервые ощущал себя отцом, удивлялся своим новым чувствам и тому, как его любовь к Фене с каждым днем крепнет, становится необходимой частью жизни, частью сердца. Правда, времени на то, чтобы осознать все это, не было. Бои, дела разведки, допросы, расстрелы не самое лучшее занятие для влюбленного, чтобы порадоваться отцовству.

Отгоняя свободной рукой комарье от себя и от Фени, Лёвка был занят тяжелыми и неизбежными размышлениями. Страшно было думать о предстоящем, но, хочешь не хочешь, он был обязан обсудить сам с собой каждую деталь, взвесить. Не был бы он Лёвкой Задовым, разведчиком и контрразведчиком, если бы не умел раскладывать все по полочкам.

– Шо тебе мучае? – спросила вдруг Феня, будто и не дремала. – Про шо думаешь, Лёва?

– Спы. Спы, пока можно, – тихим баском прошептал Задов. – Думок багато, хочу вси передумать. Не мешай!

Поднялись в полной темноте. Было так тепло, что мелкий дождик даже не ощущался. Вдали вроде как загудел мотор грузовика. Все неспокойно, когда тебя преследуют и окружают неисчислимые силы противника.

– Ну шо? Трогаемся? – проходя мимо, спросил Махно.

– Чуть пидожды, батько. Минут десять. Мени з Феней надо потолковать и з Тимофеем, – обратился Лёвка к Нестору.

– Не больше, – ответил Нестор.

Трое отошли чуть в сторону от обоза.

– От шо, Феня! От шо, Тимофей! – необычно начал Лёва, и это сразу насторожило Феню. – Буде нам скоро дуже тяжело. Когось убьють, когось поранять. Я к чему? Должен тоби сказать, Тимош: у Фени скоро буде дытынка. Моя дытынка…Такое дело.

– Эге ж, – ответил Троян, а прозвучало это так: «А то я сам не вижу, как пузо ростет».

– Нельзя ей с намы дальше йты… Мовчи, мовчи! – нежно остановил он порывающуюся что-то возразить подругу. – Не можу рисковать ни ею, ни дытынкою. Надо б десь оставыть. Но не у чужих людей. С дитем же… надо хорошее отношение. Такое дело! – Лёвка с трудом находил нужные слова и старался унять дрожь в голосе.

– Чого ж тут! Понятно! – сказал Тымофей. Лёвка удивленно на него посмотрел: «Ну, разговорился!»

– Ты, Тимош, по правди кажучи, уже тоже не дуже годышся для нашей компании. Не сьогодни завтра начнуться серьезни бои. Нас обкладають з усех сторон. А у тебе кашель. Пуля не убье, так хвороба задушить. И от… Та слухайте ж вы мене! Слухайте! – повысил Лёвка голос, хотя никто его не перебивал. – Тут десь у тебе родне село?

– Эге ж… Воскресенка. Недалеко, верст двести.

– Зельцер сделае тебе документ. Ну, шо ты красноармеец, з продармии, демобилизованный по случаю хворобы. – Задов передохнул, продолжил: – И ще одын документ при тебе буде. Щас в армии таки перетурбации, такый бардак, шо нихто ничого не провире… Так от, пускай буде у тебе ще бумага, шо ты зарегистрирував свой брак, Тимоха, з гражданкой Феней Гаенко. Иначе говоря, оженывся.

Феня охнула. Но Лёва уже полностью овладел собой.

– И поедете вы в ций «карете», на яку тоже буде документ од ЧеКа як на средство передвижения для пострадалого красноармейца. А там вже як судьба подскаже. Если верх возьме анархия та селянство… хоть надежды на это ниякой… ну, тогда я вернусь. А если большевикы верх возьмуть, в живых мене не оставлять. Та если и буду живый и попытаюсь прийти до вас – вас же погублю. Так шо надежи на то, шо ще встренемся, нема. Та й бои впереди кровави, не на жисть, а на смерть… От и вся моя правда.

Феня молчала. И даже Тимофей не сказал своего «эге ж». В словах Лёвки звучало столько горечи, что говорить не хотелось. И столько правды, что возражать было бессмысленно. Ситуация сложилась такая, что был лишь один выход. Один-единственный. И его предложил сдавленным от отчаяния голосом Лёва.

Блеснул огонек зажигалки у кого-то из махновцев. Но этой короткой вспышки было достаточно, чтобы заметить влажное лицо Фени. Наверное, из-за дождя…


Днем, на коротком привале, когда отряд таился от самолетов в густо заросшей балке, Зельцер сделал последние в его махновский период жизни документы. В его небольшом чемоданчике помещались несколько десятков печатей и штампов самых разных военных и гражданских организаций, начиная от Совнаркома, ВЦИК и до какого-то мелкого московского жилкопа. Он также возил как величайшую ценность хорошую мелованную бумагу, без которой любая печать выглядела бы фальшивой. Кроме того, в блокноте у него хранились подписи самых важных людей, которые так или иначе влияли на жизнь.

Наконец на все документы были поставлены печати, и Зельцер, сверив подписи в блокноте, виртуозно их скопировал. Снабдил и других хлопцев надежными справками. Словом, свою работу в отряде Нестора Махно он закончил. Навсегда.

Незаменимому мастеру были выданы на дорогу краюха хлеба, кусочек сала, три картофелины и соль в тряпочке. Оседлана лошадь.

– Ну шо ж! Прощевай, мастер, дорогой ты мой человек! – расчувствовался Нестор, прижимая к себе специалиста. – Извини, если шо было не так.

– Конечно, я дорогой человек! – сказал, утирая слезу, Зельцер. – Миллионов на пять грошей наделал. Царских! Это не то что деникинские фантики. Смотреть не на что!.. Так что если у вас, Нестор Иванович, что-то будет не так, обращайтесь. Адрес знаете. Создадим у меня на хуторе такой монетный двор, что сам, извиняюсь, товарищ Ленин обзавидуется.

Проводили Зельцера. А через полчаса отправили и Феню с Тимофеем. Дождь прекратился. Дорога подсыхала. Бричка ехала мягко, почти бесшумно: у Тимоша экипаж всегда был хорошо досмотрен и смазан.

– Ты чего нос повесил? – спросил Нестор у Лёвки, глядя вслед удаляющейся бричке. – С таким Феня не пропадет. А там и ты заявишься.

Галина плакала. Она давно знала про положение подруги: даже завидовала ей. Лёвка же не смотрел вслед бричке, боялся выдать волнение, уронить слезу при обступивших его повстанцах. Только пудовые его кулаки то сжимались, то разжимались.

Позже, уже в пути, Лёва лежал на телеге, с головой зарывшись в солому, и плечи его вздрагивали…


Оторвавшись от преследователей, они какое-то время ехали спокойно. Даже перебрасывались шутками. Смеялись.

Конные, тачанки, подводы, артиллерийские передки и зарядные ящики растянулись на полверсты. Ехали медленно, выбирая самый безопасный путь.

Их шестеро было в тачанке. Кроме ездового Степана и Юрка, начштаба, Аршинов, Галина и Нестор.

День был уже совсем летний, солнечный, добрый. Самое время для аэропланов. И они прилетели, один за другим, три легких биплана.

Летчики не стреляли, не бросали бомб, только присматривались. И хотя отряд спешно укрылся в небольшой рощице, летчики их местоположение легко обнаружили. Один из аэропланов снизился над дорогой, и наблюдатель, высунув из кабины голову в шлеме, рассматривал жирные следы на влажной дороге.

– Ну шо ж, Петро Андреич, настал твой черед оставаться, – сказал Махно Аршинову, не поднимая головы. – Похоже, нас уже красни одних не бросят. Я всегда выслушивал твои советы, Петро Андреевич. Все они были полезни… Выслухай тепер ты мой совет! Последний! Уезжай от нас! В Харьков уезжай, до своих хлопцев. Чи в Москву. Ты там будешь даже нужнее. Человек ты умственный, безоружный. Увози свою голову, Петро Андреич, она сильно ценна для мировой анархии. Не мы первые, не мы последние. Все ще будет!

– А может, еще побуду?

– Не рискуй. Не надо.

Новый аэроплан ходил кругами, наклонившись, как будто привязанный к этой зеленой рощице.

– Мы тебе бричку оставляем. И Степана. Степан уже старый для таких приключениев. Пусть додому вертаеться, в Гуляйполе. Внуки заждались. Его не тронуть. Ездовой, мобилизованный.

Степан почесал затылок. Промолчал. Что говорить? Столько лет прошло с тех пор, как он отстегал кнутом хлопчика, первого гуляйпольского башибузука, до синих полос по всему телу! Никакими словами не объяснить, что нашло на него тогда! Старался забыть, не вспоминать. Но не забывалось. И Нестор, спасибо ему, ни разу не напомнил, не укорил. Было и было!

Степан тряхнул седыми лохмами, высморкался, вытер кулаком слезы. Вот и все прощание!

– Ну, мы сейчас поскачем, – сказал Нестор Аршинову. – А вы пока тут оставайтесь. Они за нами погоню устроят… Вам, главное, под горячую руку им не попасть – расстреляют. А там, подальше, вас уже Зельцеровы документы спасут.

– А вы куда?

– Може, в Румынию чи в Польшу. Тут пропадем. Добьют нас. Росклюють, як коршуны голубенят!.. И ты, Виктор Антонович, – обратился он к Чернышу, – тоже подумай. Може, найдешь для себя где-нибудь надежне пристанище?

– Я б в Турцию подался, – тихо сказал Черныш. – Там тоже борьба за свободу. Ататюрк против султана…

– Шо ж! Если кто с хлопцев захочет – бери с собой.

Снова раздался гул над головами.

– Ну, мы сейчас поскачем. А вы переждить. Як стемнеет, отправляйтесь! А то поздно будет. А мы – на Ольвиополь: нови власти перенезвалы його в Первомайск. Там уже горы, леса. Дойдем – жыви будем.

Гул удалился. А на линии горизонта, поднимая степную пыль, появились грузовики.

– Хлопцы, вперед! – закричал Нестор. – Грузотряд!

Они выскочили из лесочка и помчались по дороге. Изношенная в походах махновская тачанка скрипела, качалась. Сзади за ней шли «артиллерийские» упряжки. Павло Тимошенко, оглядываясь, сидел рядом с ездовым на передке, держась за поручни.

– Эх, де мои трехдюймовочки! – вздохнул он.

А грузовики мчались по ровному шляху, придерживаясь поросших травой обочин, чтобы не слишком досаждать друг другу пылью. В кузовах сидели курсанты с красными и синими петличками. Три пулемета глядели в разные стороны. Грозная погоня!

– А вон еще! – показал Юрко в сторону, голос его дрожал.

И действительно, вдали возникли еще три столба пыли. И передвигались они очень быстро.

– Ну, гони же! Гони! – закричала Галина.

– Та кони устали! – пожаловался Юрко, сменивший Степана. – Паленые кони, та ще й недокормлени!.. Догонять, заразы!

Все отставали и отставали от стремительно уходящего от погони отряда зарядные ящики Павла Тимошенка.

– Бросайте свои корыта! Обрубайте постромки – и на коней! – приподнявшись, крикнул ездовым Махно.

Они так и сделали. На ходу забрались на лошадей и шашками обрубили сбрую. Брошенные зарядные ящики загородили проезжую часть дороги…

Остался возле ящиков лишь один Павло Тимошенко. Он торопливо перекладывал снаряды в один ящик, искоса глядя на приближающиеся машины. Достал из инструментального короба молоток на длинной ручке. Стал ждать…

Грузовики приблизились, затормозили. Несколько курсантов соскочили на землю, побежали, чтобы схватить махновца.

– Ну, идите сюда!.. Идить, дурачки! – позвал Павло. Боковым зрением он видел приближающихся курсантов… Взмахнул молотком, целясь в открытый взрыватель…

Мощный взрыв сотряс и всколыхнул вековую степь.

Махно оглянулся. Над шляхом высоко в небо поднималось дымное облако…

Махновская колонна въехала в заросли реки Мертвоводки, впадающей в Южный Ингул.

Махно слез с тачанки и, пошатываясь, подошел к толстому буку, прислонился. И долго стоял так, словно набираясь от дерева спокойствия и силы.

Галина пришла с берега реки с котелком, полным воды. Дала всем попить.

– Почему речку Мертвоводкой назвали? – спросила она. – И по карте так.

– Тут спокон веку войны шли, Галочка, – сказал Махно, – С татарами, турками, ляхами… И еще раньше… – Махно тоже напился. Потом взял из тачанки щетку, принялся стирать с коней пену. – И в книгах написано, и люды от дедов слыхали, шо тут были сильные бои. Тысячи мертвых в воде плавало. От и стала речка Мертвоводкою.

Нестор с видимым удовольствием старался за ездового. Лошадей всегда любил, и теперь такая работа успокаивала его, хотя в глазах все еще стояло огромное облако дыма, в котором растворился Павло Тимошенко.


…На рассвете они выехали на опушку и замерли. На насыпи, куда вела дорога, пыхтел замаскированный зеленью бронепоезд. На башенке сидел часовой. Курил.

Тачанки и конные махновцы попятились. Но подъехал махновец из арьергарда – один из рязанских пареньков, что пристали к батьке прошлым летом вместе с Ваньком-гармонистом. Мало их уже осталось, рязанских. И какая сила притянула их к Махно и удерживала? Поистине смертная сила.

– Батько! Там, сзади нас, тоже конница. Полный лес. Не по-нашему голгочут. Так думаю, венгерцы. А може, те… – он путался, – …може, хранцузы?

Даже в таких трудных ситуациях Махно не мог обойтись без шутки:

– Французы, говоришь? А самого Наполеона ты там не видел?

– Полеона я знаю, – улыбнулся рязанец. – Полеон – то на Бородине, а тут какая-то Мертвоводка…

Нестор уже повернулся к Задову:

– Хороший день начинается, Лёва! Да, видать, не для нас… А может, ще раз кривая вывезет?

– Як, батько? Кругом же зажали, заразы!..

– Надевай свою униформу, бери удостоверение – и при на ных буром!

…Задов, Фома и Сашко Кляйн переоделись в рубахи и шаровары красных командиров, нахлобучили на головы фуражки со звездочками. На тачанках и бричках всегда имелась куча всякого трофейного барахла, многое годилось в качестве «театрального реквизита». Об этом заботился сам Махно.

– Може, и мне с ними, Нестор? – спросил Щусь.

– Не надо! – отрезал Нестор. – Характер у тебе, как у свекрухы… и вид с малых лет анархический. – Он указал на патлы, которые у морячка быстро отросли после короткой красноармейской стрижки и теперь снова волнами лежали на плечах.

Лёвка Задов, Сашко Кляйн и Фома на рысях отправились к бронепоезду. Махно из-за кустов наблюдал. Позади них лес тоже перекликался чужими голосами…

Из бронированной двери появился командир бронепоезда. Лёвка первым пошел ему навстречу, отдал честь, протянул удостоверение…

Махно, переждав немного и увидев, что переговоры начались, скомандовал:

– Ну, теперь мы пошли. Двигаться смело! Не робеть!

Его поредевший отряд выбрался из леса и, набирая ход, направился вдоль железнодорожного пути прямо к бронепоезду. Приближаясь к стальному чудовищу, они не без страха рассматривали стенки вагонов, прочерченные линиями заклепок, амбразуры с дулами «Максимов», крайне недружелюбно выглядывавших из бойниц. Даже лошади отфыркивались, чуя запах разогретого металла, пара и масла.

Тем временем командир бронепоезда закончил изучать удостоверение Задова.

– А сам Котовский же где? – с уважением спросил он.

– На Тамбовщину пошел. Антонова давить.

– Замечательный, говорят, мужик, – сказал броневой командир. – Слыхал, он в цирке выступал?

– Самого Поддубного завалыв в Одессе, – заявил Лёвка. – А супроть мене оказався слабоват!

– Боролись?

– А шо такого? И не раз… А хочешь, поборемся?

Командир посмотрел на Задова.

– В другой раз, – сказал он. – От с Махной покончим, тогда.

Отряд Махно тем временем приблизился к бронепоезду. На передней телеге развевалось красное знамя. Теперь, когда отступать было уже поздно, хлопцы держались уверенно, даже нагловато.

– Хорошо, шо тебя встренулы, землячок. – Лёвка показал на свой обоз. – Напоролись на махновцев. Малость нас потрепалы. По следу идуть. Так ты, братишечка, встрень их як положено. Подмогни нам од ных оторваться!

– Не сомневайтесь! Встречу по первому разряду, – пообещал командир бронепоезда. Он скрылся в бронепоезде. Заворочались башни…

А Задов, Кляйн и Кожин догнали махновцев, которые уже перевалили через железнодорожные пути и взяли направление на новый лес, темной грядой видневшийся вдали.

Позади раздался гул мощной стрельбы из всех стволов бронепоезда. Хлопцы злорадно засмеялись. Особенно был доволен Лёвка. Хохотал от души.

– Не шибко радуйтесь! Раз повезло, другой… – пробурчал Махно. – Не может же всю дорогу везти!


Ужинали на хуторе. На столе в миске невысокая горка картошки, скудный расклад хлеба. Хозяева были малоразговорчивы.

– Великий голод иде, – сказал хозяин, как бы оправдываясь. – Сухо, як у печи. Погано будет усем! Треба кончать воевать. Хочь большевики, хочь турки… абы жить дали. Дитей жалко…

Ели картошку, подбирая упавшие на стол крошки. Запивали молоком.

– Коней на наших сменяешь? – спросил Нестор у хозяина.

Хозяин смотрел в пол.

– Кони ваши хороши. Но шибко изработаны. Полсилы в их. А як откормить? Трава росте погано. Клевер вот такой. – Он показал пальцами высоту клевера. – Прошлогодней соломой не шибко откормишь.

Галина высыпала на стол последние пять червонцев. Они заманчиво блестели при свете плошки. Хозяйка даже вернулась от двери, чтобы поглядеть.

– Ну, если в рассуждении помочи, то можно, – сказал хозяин, не отрывая глаз от червонцев. – Настоящи?

– Разве батько может допустить дурную славу? – спросила Галина.

– Оно конечно. Мы с понятием. – И хозяин сгреб со стола монеты, сунул их в глубокий карман штанов.


Спали на полу, на полатях. Одетые, при оружии.

– Батько! – с криком ворвался Кожин. – Беда, батько!

Повстанцы повскакивали. В окнах брезжил слабый рассвет.

– На том конце хутора селяне наших вилами перекололи… Я Щуся привез. Поколотый.

Махно, а вслед и остальные выбежали на улицу. В тачанке, откинув назад голову, полусидел Федос. Его подхватили, опустили с тачанки, положили на расстеленное посреди двора рядно. Защитная рубаха Щуся была в дырочках и в крови. Крови было немного…

Махно задрал Щусю рубаху. На животе и груди пять-шесть красных пятнышек, из которых слабо сочилась кровь. Дышал Щусь тяжело, судорожно, с хрипом.

– Надо перевязать! – засуетилась Галина.

Но Нестор отстранил ее:

– Видишь, крови мало. Внутрь пошла… Все!

Они смотрели на агонизирующего Щуся. Поснимали шапки.

– Батько, у меня еще есть ленты, – сказал Кожин. – Давай хлопцев! Сейчас всех там перестреляем, а хату спалим!

Нестор поднял голову, посмотрел на дальний конец хутора, где ночевала часть махновцев.

– Не, Фома. Я с селянами не воюю. Все… Кончилась наша война. Раз селяне махновцев началы убивать, значить, все кончилось. Скорее за кордон!

– Так где же цель? Зачем тогда жить? – спросила Галина.

– Ты, женщина, меня спрашиваешь? Жить надо! Всегда! Закон такой! Если б я его не знал, еще б в детстве помер.

Щусь неожиданно приоткрыл мутные глаза, с трудом встал на четвереньки, а потом на колени. Перед Нестором. С усилием раскрывал рот. Но его голоса почти не было слышно.

Махно наклонился к нему, рукой отстранив тех, кто хотел помочь Щусю.

– Батько… Нестор… Ты чуешь меня, батько? Покаяться хочу… То я… Настю… з твоим хлопчиком… застрелил…

После длительного молчания Махно сдавленным голосом ответил:

– Давно это было… Не помню.

– Прости, Нестор!.. Прости…

– Я не поп и не Бог, Федос. Если есть хтось там, наверху, пусть он тебя прощает. Пускай Вадимчик и Настя простят. Их там молить будешь.

– Я думал… Я думал…

Но Нестор уже не слушал, пошел со двора. Не хотел вспоминать. Губы его дрожали.

Щусь откинулся назад. Глаза его были открыты, но зрачки закатились.

Фома наклонился, прикрыл пальцами веки.

– Настоящий был анархист. Отчаянный, – вздохнул он. – Таких уже никогда больше не будет.

Махно стоял у ворот, прислонившись лбом к морде своего коня. Желваки играли на его скулах…


Глава двадцать восьмая | Горькое похмелье | Глава тридцатая







Loading...