home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава тридцатая

Очередная речка преградила им путь. Остановились, с высокого берега стали высматривать брод.

– Сколько тут этих речек! – словно пожаловался Кожин. – То Синюха, то Синица…

Осторожно, вцепившись в борта, в колеса, спустили тачанки, и человек двадцать махновцев, сдерживая храпящих, скользящих по осыпи коней, спустились к воде. Переправились сносно, нигде не проваливаясь в промоины. Но под самым тем берегом, однако, случилась беда: одна из тачанок увязла. Командирская. Кони кое-как вытаскивали ноги из грязи, топтались на месте.

Махно спрыгнул и вместе с Кляйном и Юрком стал толкать свою тачанку. И тут на оставшемся позади берегу возникли грузовики. Зазвучали неприцельные очереди. Пулеметчики были не очень опытные, видать, из курсантов. Но зато на борту каждого грузовика – по три пулеметных ствола. Упал Кляйн, следом рухнул в воду батько…

Невзирая на огонь, Юрко, Задов, Кожин, другие повстанцы бросились к командиру, к Кляйну. Кляйн был мертв, пуля попала ему в голову. Его тело уложили на застрявшую посреди речки тачанку. У Махно на спине расплывалось кровавое пятно. Но он был жив. Несколько рук подхватили его, понесли, гулко вырывая ноги из грязи. Скрылись в прибрежном кустарнике.

Огонь с того берега прекратился. Грузовики и не пытались перебраться через реку, знали: неминуемо застрянут в грязи.

Галина и хлопцы осматривали Нестора. В спине, чуть сбоку от позвоночника, увидели пулевое отверстие. Выходное отверстие было на животе. Сквозная рана. Галина изорвала на полосы свою ночную рубаху. Торопливо перевязывала.

Нестор лежал на мягких, мшистых кочках. Он был в сознании.

– Опять в газетах напишут, шо Махно убитый! – кривясь от боли, пошутил он. – Похоже, на этот раз не сбрешут.

– Что могла пуля задеть? – растерянно спрашивала Галя у бывалых махновцев.

– Почку, – подсказал кто-то.

– Не, почку не задело, – отозвался Нестор. – Не сильно болит… Выдно, кишки пробило. И только!

– Что же делать?.. Что делать? – искала совета Галина. – Надо ж их зашить.

– Не надо паниковать. И зашивать ничего не надо, – сказал Нестор. – Може, затянется як-то. На счастье, я уже два дня почти ничего не ел. Еще дня три не кормите. На тачанке усижу. До границы уже недалеко.

– Какая граница? Растрясет! И уже никто, никакой врач не поможет!.. Нет, надо что-то делать! Надо врача искать!


Бершадский Преображенский монастырь стоял в лесу, за речушкой Дихной. Он открылся каменными громадами, обнесенными полуразрушенной стеной.

Задов с Нестором на руках, Галина и Юрко, без оружия, прошли через приоткрытые ворота во двор. Их еще издали увидел тощенький монашек в скуфейке, с жидкой бороденкой. Ждал, когда они подойдут.

– Что, дите заболело? – спросил он.

– Да вроде того… – растерянно ответила Галина.

Монашек заглянул в лицо Нестора. Потом заметил пятно крови на бинте под завернувшейся рубахой. Монаху было едва за тридцать, но глаза его смотрели печально, умудренно, словно у старца. Он все понял.

– Больничка у нас есть, – сказал он. – Но туда не надо, все равно без врачей… Лучше ко мне в келью.

В монастыре было пусто, сумрачно. Лишь изредка кое-где мелькали фигуры монахов в черных одеяниях.

– Разбежалась братия, – пояснил по дороге монашек. – Скудость вокруг. Голодно. Но молиться легче вот так-то, без мирских хлопот.

На пороге братского корпуса он остановил Галину:

– Тебе туда нельзя, сестра. Вот он, – монашек показал на Задова, – он занесет, и одного его оставите.

Взгляд у монаха был добрый, но непреклонный.

– Как звать-то вас? – спросила Галина.

– В монашестве Афанасием.

Галина осталась у входа, дожидаясь возвращения Задова.

В келье стоял полумрак, но Нестор увидел лицо склонившегося над ним монаха.

– Здравствуй, Иван, – неголко и хрипло сказал Махно. – Чи мне тоже тебя отцом Афанасием теперь звать? Чего от родительского имени отрекаешься?

– Здравствуй, Нестор! Хочешь, зови Иваном. Отвык я уже от мирского имени, – ответил монах. – Тебя вон, я знаю, среди своих батькой кличут. – И скупо улыбнулся: – У меня здесь тоже есть вроде как батько. Старец Филимон. От него я получил рясофорное монашество.

– Как же тебя занесло сюда из наших краев? Далеко ведь.

Со свечой в руке Иван осматривал рану. Потом подложил руку под спину, нащупал входное отверстие. Положил руку на живот, накрыв выходное отверстие, и стал словно к чему-то прислушааться. И лишь потом, определив то, что ему было нужно, коротко ответил:

– У Бога далеко не бывает. Всех куда-то выводит. Вот и тебя Бог ко мне привел. Ты, поди, и не знал, что такое наш монастырь и где он находится.

– Нельзя мне, Иван, тут долго лежать, – думая о своем, сказал Нестор. – Обкладывают нас со всех сторон. От силы три дня…

– Бог даст, и за три дня встанешь. Не даст – и за день преставишься… Но я чую, ты жить будешь.

– Есть мне нельзя.

– Знаю.

– Шо ж ты о брате не спросишь, Иван? С тех пор як ты тогда с моста ушел, считай, три года прошло…

– Помню, – ответил монах. – И что брат погиб, знаю.

– Кто сказал?

– Сон видел. Вещий. Когда я уходил, на Александре уже лежала печать.

– Смотрю, ты совсем в веру ушел, Иван.

– Я монах. По-другому жить не могу. Ты лежи, лежи. Я тебя вылечу. Я как сюда пришел, послушничество в больнице проходил. Два года. Врач у нас был. Большого опыта и ума, и крепкой веры. Научил!

Нестор смотрел то на икону, то на лампадку, то на отрешенное лицо Ивана:

– Позвал бы того врача.

– Убили его.

– Кто? За шо?

– Приехали четверо. Командир у них помирал. «Вылечишь, жить будешь». Не сподобил Господь того командира в живых оставить. Ну и они его… Сейчас спрашивать «кто» и «за что» – досужее дело. Стоит только начать кровь проливать, хотя бы и за правду, она уже будет литься, как вино из дырявой бочки. Начнешь за правду, а потом уже и за кривду – сам не поймешь. Дьяволу только палец отдай – по плечо отхватит.

– Это ты про меня?

– Про всех нас. Все грешные. Порушники, а не строители. Ладно. Сначала вспомним Евангелие. О Расслабленном… А ты просто слушай. Глаза закрой и слушай…

Махно вслушивался в страстный шепот Ивана. Куда делась отрешенность монаха? Он словно общался с кем-то близким и дорогим.

– «Опять сказал им Иисус: Я отхожу, и будете искать меня, и умрете во грехе вашем; куда Я иду, туда вы не можете придти… вы от нижних, я от вышних, вы от мира сего, я не от сего мира… потому Я и сказал вам, если не уверуете, что это Я, то умрете в грехах ваших…»

Нестор закрыл глаза и вдруг словно возвратился в детство. Увидел степь… жаворонка услышал, его песню… себя на коне увидел… несущийся табун… И еще он увидел Настю. Ту Настю, босоногую пигалицу, совсем девочку… И слезы покатились из закрытых глаз Нестора.

– «…Иисус отвечает им: истинно, истинно говорю вам: всякий, делающий грех, есть раб греха… но раб не пребывает в доме вечно, сын пребывает вечно… и так, если сын освободит вас, то истинно свободны будете…»

– Истинно свободны будете… истинно свободны будете… – слова эти как музыка звучали в странном сновидении Нестора…

Отряд ждал выздоровления Нестора в лесу, благо Бершадский лес был велик и запущен и в глубину его не осмеливались заходить в эти разбойные годы даже смельчаки. Бойцы-махновцы сидели у небольшого костерка, утешались едой. В этот вечер у них был разносол, включая домашнюю колбасу.

– Де твоя тачанка, Фома? – спросил у Кожина Задов.

– На колбасу променял. У селян.

– Продешевил ты, Фома! – сказал Задов, который пище насущной радовался, как ребенок. – В Одессе на Привози тоби б три цены далы…

– Треба було б продавать вместе с пулеметом, – подсказал Юрко.

– В Одессе – да!

– В Одессе тоби тилькы за одын пулемет далы б, скилькы ты счас за тачанку выручив.

– Ну шо вы все: Одесса, Одесса! Тут Подолия, народ смирный, оружия боятся. А за тачанку я торговался, как старый еврей за свой лапсердак…

Кожин сорвал с куста листы, вытер зеленым пучком жирные руки.

– И что, не жалко тачанку? – спросила Галина.

– Жалко, конечно. А только лишняя она была.

– Да черт з нею… наживное… – пробормотал Задов, который, оставшись на время старшим в отряде, видимо, и дал разрешение на продажу.

Все эти дни Лёвка был мрачен и даже ел, после полуголодных дней, без всякого интереса. Медленно жевал, уставившись на огонь. Слишком тяжелые потери понесли повстанцы только в последние дни, начиная с отъезда Фени. Лицо его осунулось, втянулись щеки, под глазами легли круги.

Разговоры между тем вокруг костра продолжались, и Лёвка невольно вслушивался.

– А вот если б хто спросил меня: Фома, хочешь мирно жить, садочок там, курочкы, гусочки – чи с пулеметом на тачанке? – задумчиво сказал Фома.

– Ну?

– Думаю… Не, хлопцы, я б с пулеметом остался.

– А когда б постарел? – спросила Галина.

– Пулеметчики не стареют, Галю. Они живут, живут – и враз умирают.

Мужики закурили. Галина ушла спать на тачанку.

– Як там батько? – забеспокоился Юрко.

– Выздоровеет. В монастырях все выздоравливают, – сказал рязанский солдатик. – У меня свояк в Богоявленском монастыре лежал. Почты мертвого привезли – выздоровел. Правда, потом, через три дня помер. Но это вже когда додому привезли.

– Типун тоби на язык, Савелий, – пробасил Лёвка.


А в келье Ивана Нестор уже поднялся, сидел на лежаке.

– Спасибо тебе, Иван, за приют, за все. Дальше отправлюсь, – сказал Нестор.

– Третий день всего. Мало, – заметил Иван.

– Ты ж сам говорил: як Бог положит.

– Бог-то Бог… Бог нам свободу выбора дает.

Махно обвел взглядом келью. Тесная убогая жизнь.

– Ты вот выбрал себе такую свободу?

Махно и вправду удивительным образом выздоровел. Огонек дерзости вновь засветился в его глазах.

– Свобода – в душе, – строго сказал Иван, в упор глядя на Нестора. – Без этого везде тесно, скучно.

Махно только вздохнул. Он был готов спорить, но не стал. Берег силы.

– Каждому свое, – сказал он. – Пойду!

– Иди… Знаешь, Нестор, когда я читал Евангелие, у тебя на глазах слезы были.

– И шо? – грубо спросил Махно, словно стыдясь этого.

– Знак это. Что душа может очиститься, а Господь может простить. Он любого раскаявшегося грешника может простить. Путь к Спасению всегда открыт.

Нестор встал, ничего не ответил. Но было видно: его все это уже не интересовало. Он выглянул в окошко кельи, заметил Юрка. Радостно усмехнулся: вот они там, внизу, люди его мира.

– Ты бы хоть помолился, – предложил Иван. – Все же чудо тебе явилось. На третий день встал. А дыра-то какая была! Насквозь!

– Не могу, – сказал Махно. – Помолись ты за меня, Иван.


И вновь началась погоня. И вновь они уходили от преследования. На этот раз к грузовикам добавились конники…

Кожин отстреливался короткими очередями, не давая конным приблизиться.

– С флангив обходять! – закричал второй номер, глядя по сторонам. – От вчепылысь! Ну як бешени собакы!

Махновский передовой дозор, несколько конников, оказались на берегу реки.

– Та сколько ж можно этих речек! – в отчаянии закричал Кожин. – Шо они тут, сдурели?.. Речки да речки. Одна вода да крутые берега.

Стали переправляться. На этот раз брод искать было некогда. Кони с храпом неохотно спустились с крутого берега, потащили в воду тачанки. Обе тачанки почти исчезли под водой. Люди плыли, держась за все, что выступало из воды…

Кожин вдруг схватился за плечо, отцепился от тачанки. Стал грести одной рукой. Ему на помощь бросился Юрко, помогал, подталкивал…

А сзади продолжали поливать огнем. То один, то другой махновец навсегда исчезали под водой, оставляя на поверхности кровавые пятна. Это была самая трагическая переправа.

Внезапно Нестор словно попытался подпрыгнуть, но тут же его голову накрыла вода…

Вечный спаситель Задов, на счастье, оказался рядом. Под шквальным огнем выбрались на берег.

– Ну сколько ж можно в батьку пулять! – в бешенстве заорал Лёвка, унося заливающегоя кровью Нестора в спасительные кусты. Здесь уже собрались несколько уцелевших махновцев и Галина.

Ранение на этот раз было очень тяжелое. Пуля вошла в нижнюю часть затылка и, раздробив всю правую часть челюсти, выбив зубы, вышла через щеку. Кровь заливала лицо батьки, булькала сзади, растекалась по одежде.

– Пере… вяз… скор… риш… кровь… изо… йду… – с трудом выговорил Махно.

Галина и Задов торопливо обматывали его голову тряпками, стараясь как можно лучше расправить лоскуты кожи и прочнее стянуть самодельные бинты вокруг раны.

Юрко, посланный высмотреть дорогу, возвратился:

– Курсанты… сюда йдуть…

Задов и еще несколько махновцев бережно подняли Нестора, понесли. Всего их осталось двенадцать. Кожин, несмотря на раненую руку, тащил за дугу «Максим».

– Вы идите – сказал он Задову и Галине. – Идите. Я задержу.

– З одной рукой? – удивленно спросил Юрко.

– Как-то приспособлюсь.

– Я з тобой.

Юрко снял с себя ленту, заправил ее в пулемет.

– Прощайте, хлопцы! – уже издали крикнул им Задов. – Радый був трошкы з вамы повоювать!..

И исчезла за поворотом поляна, на которой остались Юрко и Кожин. Отряд скрылся среди деревьев, кустарника и невысоких каменных гряд.

Кожин кое-как управился с «Максимом». Закрепил винты наводки, просматривая поляну, на которой должны были появиться преследователи. Поводил стволом, попробовал прижать левую рукоять раненой рукой. Вроде получилось.

Залегли, затихли, ожидая. Кожин стал различать вдали, в кустах, фигуры курсантов. Молоденькие хлопцы, юркие, как муравьи. За ними, петляя по сеновозной дороге, окутанные синим дымом, двигались грузовики, готовые оказать огневую поддержку.

– Недолго повоюем, – процедил сквозь зубы Кожин. – Господи, сколько ж я людей покосил за свою военную жизнь! Большое село можно было бы заполнить. Такое, как Гуляйполе. А может, и большее.

Он уточнил прицел и, морщась от боли, чуть опустил ствол.

– Слушай, Юрко, уходи ты от меня. Сам справлюсь.

– Не. Ленту подавать… а вдруг перекосит…

– Жалко тебя. Я уже старый черт. Мне через год тридцать будет.

– А мне через год двадцать.

– О, самое время жениться, – улыбнулся Фома. – А ну давай, придави сюда, на рукоять… От так!

…Хлопцы и Галина услышали длинную очередь кожинского «Максима». Нестор на тачанке даже приподнял голову, чтобы лучше слышать. Пулемет бил прицельно, по цепи – это они знали. Фома просто так ленту не распатронит. Потом начался огневой бой, очереди «Максима» и винтовочные выстрелы слились в один звук, сильнее которого оказались разрывы гранат.

Через несколько минут, когда они уже порядком удалились от той поляны, наступила тишина.


Тачанку пришлось бросить: в приднестровском лесу они потеряли дорогу, ведущую к Днестру. Сунули в заплечные мешки кое-какие вещи, патроны. Лошадей отпустили на полянке с сочной травой. Нестора вели под руки.

С пригорка они увидели Днестр, показавшийся им очень широким и быстрым, несколько лодок, пограничный дозор…

– Я цых хлопчикив вмиг приголублю. – Лёвка поправил на поясе штык-нож.

– Не надо крови на границе… тихо… надо… – неожиданно выдавил из себя булькающие слова батько.

…Лёвка с петлицами и нашивками комроты и еще двое «красноармейцев» спустились вниз, к воде…

Связанные пограничники лежали на земле. Нестора бережно уложили в лодку. Три челна с последними повстанцами отчалили. Махно полулежа глядел на удаляющийся родной берег. Один глаз его был скрыт бинтом, второй выражал тоску, отчаяние и боль…

Галина поддерживала рукой голову Нестора.

Всего сотня мощных взмахов веслами, и уже чужая вода, а дальше – чужая земля. Нестор понимал, что это до конца жизни. Навсегда.


Глава двадцать девятая | Горькое похмелье | Глава тридцать первая







Loading...