home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Послесловие

Авторы считают необходимым сделать пояснения, чтобы предупредить некоторые полемические отзывы.

Прежде всего: наш роман – не документальное повествование. Вместе с тем он основан на подлинных фактах, исследованиях, которые в большинстве своем стали известны в последнее десятилетие. Увы, это обычная практика: даже серьезные изыскатели зачастую из-за отсутствия документов вынуждены идти по пути легенд. Подлинных документов, касающихся Нестора Махно и крестьянского движения под его предводительством, и сегодня не так уж много. Больше всего никем и ничем не подтвержденных материалов появилось в послереволюционное время. Главным образом это были откровенные фальсификации: «воспоминания» откуда-то вдруг возникших в большом количестве различных родственников, друзей и сослуживцев Нестора Махно.

Разгребать эти нагромождения лжи ещё предстоит будущим биографам батьки. Далеко не простые головоломки при написании романа зачастую пришлось решать и нам. В тех случаях, когда легенды вступали в противоречие с реальными фактами или же когда документы были явно сфальсифицированы, мы тоже порой были вынуждены создавать нечто вроде своей легенды, не противоречащей, впрочем, логике событий. Ради придания цельности повествованию, а также из этических соображений мы изменили фамилии отдельных действующих лиц. Законы жанра потребовали от нас группировки событий и отказа от некоторых повторов, особенно это относится к боевым эпизодам.

В 90-е годы – в центральных и местных издательствах – вышло несколько документальных книг о Махно. Появились истолкователи и биографы. Но они давали лишь некоторое представление о нем. Их авторы словно бы в удивлении остановились перед вновь открывшейся картиной, они, как нам кажется, оказались в плену немногочисленных архивных данных и с трудом переваривали новые сведения. В их головы не укладывался возникший новый образ не бандита, а настоящего вожака украинских крестьян, которого выдвинуло то клокочущее страстями время. Махно в этих новых исследованиях зачастую выглядит как бы компьютерным человеком, сложенным из мельчайших квадратиков фактографического материала. Цельный, художественно осмысленный, эмоционально насыщенный образ не складывался. Поэтому, не имея в достатке фактического материала, они многое придумывают, порой сочиняют целые периоды жизни Нестора Ивановича. Один уважаемый автор, торопясь как можно быстрее сказать о Махно свое слово, а не менее уважаемое издательство столь же торопливо опубликовало сочинение, где среди других нелепостей можно прочесть и пространную главу о пребывании Нестора… на каторге, где он валит лес в глухой тайге. К каторжным работам Махно действительно был приговорен, но почти все восемь лет находился в 5-й камере Бутырской тюрьмы. По этапу никуда не отправлялся, в тайге, соответственно, лес не валил. Факт общеизвестный. Но автор монографии о Махно очень хотел сказать новое слово. Сказал, но не новое слово, а солгал. А ложь, она ложь и есть, и легкомыслие вкупе с авторским апломбом ничем нельзя оправдать.

В жизни Нестора Махно правда и вымысел переплелись самым причудливым образом. Начиная с самой даты рождения, в которой путаются многие исследователи. Казалось бы, историю его жизни теперь можно воссоздать довольно точно. Как бы не так! Сторонники батьки – анархисты, люди образованные, так называемые «теоретики и агитаторы» из Культпросвета его повстанческой армии – вначале создавали образ Нестора как народного героя, простого и безупречного защитника обездоленных. А позже, будучи завербованными ЧК или оказавшись в другой стране, стали разоблачать Махно, писать заказные вещи. На первый взгляд столь же искренние и правдивые. Но…

Вот какая метаморфоза произошла с известным теоретиком анархизма, сподвижником Махно Волиным (Всеволодом Эйхенбаумом). Сразу же после завершения Гражданской войны он опубликовал ряд покаянных статей, направленных против Нестора, где называл его «самовлюбленный диктатор», «палач», «создатель клана убийц». И все доказательно, с примерами. Но в 1922 году он был выслан из страны. Вернувшись в Париж, главный идеолог анархизма сразу же отрекся от всего прежде сказанного и написанного, участвовал в создании Издательского комитета им. Н. Махно и в своих статьях стал утверждать прямо противоположное.

Но таких, как Волин, было немного. Большинство анархистов под влиянием несомненных успехов и бурного развития социалистической России отказались от первоначальных убеждений, пересмотрели прошлое.

Нестор же непреклонно придерживался своих убеждений. До конца. До последних дней своей жизни.

Между тем родной брат Волина, Борис Эйхенбаум, стал в СССР известнейшим литературоведом, доктором филологии, знатоком творчества русских классиков и дожил до «почетных седин».

Волин же безбедно коротал свой век в Париже. Кстати, там, в Париже, сотрудничая с Издательским комитетом, он немного помог батьке написать воспоминания. Но ни денег, ни славы им эти воспоминания не принесли. Там, во Франции, они уже были никому не интересны. К тому же Волин, вероятно, не слишком верил в это их «коммерческое» предприятие. А язык у новоиспеченного писателя был настолько коряв, что легкая правка рукописи, предпринятая Волиным, не сделала ее читабельнее. Если осилить косноязычие авторов, протолкаться сквозь сумятицу слов, то увидим, что все это – сплошная апологетика. Махно выглядит в высшей степени красиво. Здесь и придуманная беседа с теоретиком анархизма Кропоткиным, и всяческие иные подвиги. Излишне высоко оценивая свои поступки и мысли, Нестор Иванович… как бы это помягче сказать?.. вдохновенно привирал. «Простим поэтам!»

Существует ряд пространных работ проживающего в Париже знатока анархизма Александра Скирды. Очень полновесные труды портит одно обстоятельство: автор старается защитить Махно, обелить его (даже если факты противоречат этому) и всячески очернить «главных врагов» батьки – коммунистов. Эмоции никогда не способствовали воссозданию исторической правды. На этот раз – тоже.

Впрочем, подобные сочинения могут пригодиться теперь лишь тем немногим нынешним украинским историкам, создающим новую историю Украины.

Начальник штаба повстанческой армии Белаш (в романе он фигурирует под именем Черныша) написал очень серьезный, хорошо документированный труд о батьке и махновцах. Рукопись относительно недавно отредактировал и подготовил к печати сын Белаша. Казалось бы, вот она, подлинная история!.. Увы. Бывший начальник штаба писал свои воспоминания под бдительным оком чекистов – ГПУ, и это, безусловно, сказалось не только на оценках фактов, но и на самих фактах. Сам Белаш в декабре 1937 года был расстрелян, как и многие бывшие махновцы, которым дали какое-то время пожить в условиях относительной свободы. Кстати, часть книги была написана Белашом до заключения в камеру смертников харьковской тюрьмы. Остается удивляться лишь тому, какое количество несомненно правдивых документов ему удалось воспроизвести. Подвиг!

В свое время явились сенсацией найденные при случайных обстоятельствах так называемые «Дневники Галины Кузьменко», жены и соратницы Нестора, описывающие события февраля – марта 1920 года. Уж, казалось бы, кто мог лучше знать подлинные факты жизни Нестора этого периода, чем его постоянная спутница, убежденная (тогда) анархистка? Галина рисует своего мужа как беспрерывно пьющего алкоголика, совершающего ряд бессмысленных поступков.

Пил ли Нестор, доподлинно неизвестно. Зато не секрет, что он страдал эпилепсией, при которой употреблять спиртное он, человек разумный и ответственный, вряд ли стал бы. Да и сами факты говорят об этом. Во временной период, описанный Галиной, уже вторично после крымского разгрома объявленный советской властью «вне закона», Нестор сумел с небольшого отряда увеличить свое войско в десятки, даже в сотни раз, создал несколько рот боевых пулеметных тачанок, обзавелся артиллерией и даже дважды возвращался в «свою» столицу – хорошо укрепленное Красной армией Гуляйполе.

О других мемуаристах. Могли ли мы основываться на их материалах?

В 1920 году с одним из самых первых своих очерков выступил в «Правде» молодой журналист Михаил Кольцов. Очерк большой, назывался «Махно» и был написан по заданию и материалам, представленным ему Реввоенсоветом, высшим военным органом Республики. После этой публикации карьера Кольцова резко пошла в гору.

В надежде, что этот очерк содержит драгоценные для нас свидетельства, мы ознакомились с ним. Но оказалось, что этот очерк, от первой и до последней строки, довольно бойкое «разоблачение» Нестора Махно с чужих слов и подсказок.

Следует добавить к мемуаристике о Махно большое количество воспоминаний белогвардейцев, сталкивавшихся с батькой. В основном это очень тенденциозные – нет, не работы, а так, взгляд и нечто. Понятно, что бывшие офицеры или «представители буржуазной интеллигенции» (простите за термин), которых Махно уничтожал без проволочек по классово-сословным соображениям, не могли относиться к батьке объективно. Наиболее толково, с позиции военного человека, отозвался о Махно генерал Яков Слащёв в своей книге «Крым в 1920 году». Генерал пишет о нем уважительно, как о талантливейшем тактике партизанской войны, военном самородке.

В последние годы на Украине, еще до «майдана» (новое летосчисление?), появились псевдодокументальные исследования, рисующие Махно защитником «вольной республики», яростным борцом с большевиками и едва ли не крестным отцом Степана Бандеры. Извините за непарламентское выражение: брехня. Махно был ближе к большевикам, чем кто-либо из партизанских батек. В союзе с Красной армией он воевал несколько раз, в союзе с белыми – никогда. Как глубоко убежденный анархист-интернационалист и, отметим, анархист-коммунист (так он себя называл) он почти до конца своей жизни отрицал какие-либо националистические идеи.

И все же среди всей литературы о Махно выделяется «художественное исследование махновского движения» Василия Голованова, которое названо довольно общо: «Тачанки с юга». Это талантливая работа знающего дело и думающего исследователя и публициста. Она стоит на порядок выше, чем все, что писалось о батьке ранее.

Ревнивый А.Скирда в одной из своих книг «Нестор Махно. Казак свободы» (Париж, 2001) обвинил Голованова в скучном изложении и ненужных размышлениях. Вот уж с больной головы на здоровую. «Тачанки» лапидарны для такого жанра, емки, полны находок и свежести мысли. Это в высшей степени интеллигентный труд.

И все же Голованов не сумел, при всем критическом складе ума, объективно оценить некоторые факты, кочующие из книги в книгу и ставшие штампами. Скажем, история убийства атамана Григорьева, союзника и соперника, изложена так, как рекомендует установившийся стандарт. Между тем батько вел себя на этой роковой для Григорьева «дружеской встрече» очень хитро, даже коварно и подло. Обертка у точных «фактов» явно прохудилась, из мягких бумажных фантиков стали торчать стальные острые углы. Но не будем останавливаться не деталях, как и почему.

И дневники Галины Кузьменко автор не сразу принял за подлинные. Благодаря въедливости исследователя, он установил, что такие дневники могли существовать. Но их содержание вызывало серьезные сомнения. А вот в замечательной беседе Махно с патриархом анархизма князем Кропоткиным Голованов сразу усмотрел «благородный вымысел».

Что же происходит с реальным героем, окруженным таким количеством противоречивых один другому фактов? Он превращается в миф. Как это уже случилось с героем несколько меньшего масштаба – Чапаевым. Ну и пусть. Не будем сетовать, следуя за Скирдой, на всяких «мифотворцев». Миф неизбежен. Образ Махно поистине соткан из противоречий. Он то ангел, то демон. Но он не более кровав, чем многие иные «герои революции и Гражданской войны». И не более благороден. Но в отличие от этих «многих» он обладает ярко выраженным самобытным характером. Как сейчас говорят: харизматическим. Иначе не возникли бы мифы. Махно жил не сообразно обстоятельствам, а наперекор им. Он не похож ни на кого другого, кроме как на самого себя. И дорого заплатил за эту непохожесть, за нежелание использовать попутное течение. Даже когда он пытался плыть по течению, какая-то неведомая сила разворачивала его.

Вот об этом мы и хотели рассказать. То есть создать свой художественно-романтический миф. Мы уверены, что Нестор был таким, каким мы постарались его увидеть. Без этой уверенности как напишешь такой труд, который стоил нам более трех лет тяжелой работы.

Разумеется, иной раз приходилось сдвигать, смещать, концентрировать факты, додумывать, менять некоторые фамилии, которые, однако, скрывают за собой прототипов. Но, смеем уверить читателей, мы не грешили против истины, описывая события и характеры. И не столь уж важно, что Белаш по нашей воле превратился в Черныша – иначе пришлось бы рассказывать слишком длинную историю и не имеющую почти никакого значения о том, как этот герой стал начальником штаба. Федос Щусь провел свое детство не в Гуляйполе, не рядом с Махно, а в некотором географическом удалении. Важно лишь то, что странная дружба-соперничество продолжалась у них на протяжении всей повстанческой эпопеи.

Мы постарались предельно аккуратно распутать этот туго затянутый клубок, состоящий из фактов и вымысла, догадок, предположений и откровенной лжи. Здесь, в этой возникшей по воле обстоятельств кровавой трагедии, все окрашено стремлением к милосердию, добру и справедливости. Но жизнь по-своему корректирует обстоятельства. Пример: судьба того же Нестора Махно. Трагическая фигура. Мечтал о счастье и воле для миллионов, а сам оказался узником обстоятельств. Страданием отмечена не только его судьба и не только судьба тех, кого он посчитал своими врагами. Погибли все четыре его брата. Погибли все его полководцы, «крестьянские маршалы». Погибли его жены и жены его друзей, дети. Все, кто так или иначе соприкасался с ним, за редким исключением, сгорел в огне костра, который он разжег.

Осталась лишь память о его делах, метаниях, исканиях.

Кровавых.

Но это, увы, цвет века! Но не в том дело, не в том.

Главной же нашей задачей было – объяснить необъяснимое. Насколько возможно. Потому что Махно и всё, что с ним связано – загадка не только для художника, но и для историка, социолога, психолога. Одна из трагических тайн Творца, граничащая с мистификацией.

Покинувшего Россию Нестора Махно не оставили в покое. Когда он оказался в Румынии, советское правительство обратилось к румынам с просьбой выдать его. Переписка тянулась долго. Не выдали.

Тогда в Румынию заслали чекиста Дмитрия Медведева с целью ликвидировать батьку. Да-да, того самого Медведева, который позже, в годы Великой Отечественной войны, руководил партизанским соединением под Ровно и в подчинении которого находился легендарный разведчик Николай Кузнецов.

Махно должен был прибыть в Бельцы на встречу с представителями тайной полиции – сигуранцы якобы для обсуждения возможности развертывания подпольной борьбы на западе Советской России. Вместе с представителями сигуранцы Нестора и поджидал Медведев.

Но Нестор на встречу не поехал. Об этой операции каким-то образом узнал Лева Задов, и он в который раз предупредил батьку об опасности… Тесен мир, и переплетения судеб невероятны.

Из Румынии Нестор с семьей и несколькими соратниками бежал в Польшу. Новый запрос Советской России о выдаче Махно. Нестор, Галина Кузьменко и двое его сподвижников были заключены под стражу. Но после длительных разбирательств польский суд признал Нестора и его товарищей невиновными.

Потом была Германия. Новый арест. Побег. Сначала в Брюссель, оттуда – в Париж, куда к тому времени переехала из Польши Галина с дочерью.

Аршинов, верный друг-теоретик и бывший тюремный учитель Нестора, издавал в Париже копеечную анархическую газету. Неожиданно он обрушился на Махно, заявил о решительном разрыве с ним и вскоре уехал в СССР. Это был большой удар для Нестора.

Время от времени в белоэмигрантской прессе появлялись статьи о Махно, воспоминания. В них батька выглядел людоедом и палачом. Чему, впрочем, удивляться?

Однажды Махно пришел в процветающую в Париже фото-студию Шумова, надев тщательно почищенный пиджачок и повязав галстук. Дело в том, что Шумов явился автором очередной статьи о Махно. И Нестор решил вызвать его… на дуэль. Защитить свою честь.

Но такова теперь была парижская жизнь Махно, что драмы заканчивались комедией. Шумова в студии не оказалось, а его помощник Сосинский, бывший офицер, предложил почти нищему Нестору не дуэль, а бесплатное фотографирование. Произошло примирение, объяснение, возникло согласие. Так на свет появились последние – и лучшие – фотоснимки Нестора Махно, с дочерью и без неё. Не парадокс ли судьбы?

Махно тихо заживо гнил в своей крохотной каморке в дальнем пригороде Парижа Венсане. Туберкулез принял костную форму.

Изредка его навещала Галина, которая работала в прачечной и жила в другом парижском пригороде – Канси.

В начале 1934 года Нестора положили в парижский госпиталь для бедных Тенон. Его гниющее тело источало смрад, и зачастую он лежал в палате один. Операция – ему удалили два пораженных костным туберкулезом ребра – лишь ненадолго принесла облегчение. Он осунулся, похудел, жизненные силы медленно покидали его. Махно умирал. Умирал в полном одиночестве.

Не видел он дочери, не навещали его и немногие бывшие соратники, которые каким-то чудом сумели пробиться сюда из Советской России.

Умер Махно 25 июня 1934 года. Ему было неполных сорок шесть.

Но странная вещь: на его смерть отозвались не только французские газеты. Былая слава словно бы возвращалась к нему.

Вновь закипели нешуточные страсти вокруг его имени, точнее, вокруг его тела. Парижское анархистское общество хотело похоронить Нестора на недавно обустроенном русском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа. Но против этого решительно восстали белоэмигранты, не раз сходившиеся с ним в рукопашной на степных просторах Украины. Воспротивились и семьи тех, кто уже был здесь похоронен. Даже смерть не могла примирить с ним его врагов.

Наконец, анархисты договорились с администрацией парижского кладбища Пер-Лашез. Но у них не нашлось денег, чтобы откупить клочок земли для могилы, и тогда они приняли решение кремировать тело Нестора и захоронить в колумбарии.

В день похорон на кладбище собралось неожиданно много народу. Пришли не только его близкие, друзья, единомышленники и соратники, но даже кое-кто из его противников. Пришли, чтобы воочию увидеть тело их наконец-то поверженного врага.

На похороны приехали анархисты из Италии, Испании, Германии и даже из России. Во всяком случае, у гроба с телом Нестора была замечена небольшая группка русских анархистов.

Анархисты одного из парижских районов Сен-Дени пришли на кладбище организованно, строем, под черно-красным знаменем.

Ритуальный зал не мог вместить и десятой части тех, кто пожелал проститься с батькой.

Погребальную нишу закрыли патинированной под бронзу доской с портретом Нестора Махно. Волею посредственного скульптора его лицо было облагорожено, омоложено и упрощено. Скульптор старался. Но даже металл не смог передать неистового взгляда батьки Махно.

Воистину: чтобы обрести бессмертие, необходимо умереть. Вечный парадокс.

Возле ниши с прахом Нестора Махно с тех пор всегда, в любое время года свежие цветы. Много ярких гвоздик цвета крови, которую с такой легкостью проливал батька во имя туманного анархического счастья.

Глядя на эту плиту, нельзя не вспомнить о герое Достоевского Рогожине, человеке, в котором добрые качества были задавлены дикостью и лютью.

Крохотный уголок России на французском кладбище Пер-Лашез находится неподалеку от стены Коммунаров.

Конечно, Махно как русскому эмигранту подобало бы лежать на русском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа. Но как могли положить его рядом с могилами тех, кого он уничтожал как класс?


В конце этого послесловия мы просим у читателей прощения за то, что снабдили роман историко-публицистическими отступлениями. Мы полагали, что без этого нельзя было понять, особенно молодому читателю, что же происходило в стране в те далекие годы, как и почему возник такой феномен (и мифомен), как Нестор Махно.

Многие спросят: а как сложились дальнейшие судьбы героев нашего повествования? Как мы уже упоминали, истории соратников Нестора Махно тоже таят в себе немало мифических загадок.

Ненадолго пережил Нестора его друг и сподвижник Лев Николаевич Задов (Зиньковский). Удивительная история: завербованный органами ГПУ, он ни разу и ни в чем не подвел Нестора. Несмотря на то что неоднократно получал приказы ликвидировать батьку. Почему он не исполнил приказы, почему до последнего оставался с батькой – не единственные загадки, на которые мы уже никогда не получим ответы.

Загадкой остается даже время, когда он был завербован ГПУ. Если только в 1925 году, как утверждается в некоторых источниках, то нет ответа на вопрос, почему, за какие такие заслуги он вскоре после возвращения из Румынии получил довольно высокую должность: начальника Третьего отдела Одесского управления ГПУ и занимался секретнейшим делом – отправкой наших агентов за рубеж по «южной линии» (Одесса – Румыния – Болгария…). Только одним: он был еще раньше завербован в эти органы. Многие архивы уничтожены, особенно в начале Великой Отечественной. Потому доказать этот факт нам пока не представилась возможность.

Ясно лишь одно: Левка любил батьку и вел себя по отношению к нему в высшей степени благородно. В этом смысле можно предположить, что он был «двойным агентом».

Более девяти месяцев Лев Николаевич мужественно держался на допросах и лишь в сентябре 38-го, не выдержав пыток, он оговорил себя, что является агентом румынской и английской разведок.

25 сентября 1938 года он был приговорен к высшей мере наказания и в тот же день расстрелян. Тогда же был осужден и расстрелян его родной борат Даниил Зотов-Задов, который вместе с Левой прошел махновщину, бегство в Румынию и даже недолго проработал в органах НКВД.

Фантастической выглядит история и первой жены Задова Фени Гаенко, о которой в романе тоже идет речь. Расставшись с Левой, беременная Феня переехала в родное село «красноармейца», а на самом деле махновца Тимофея Трояна. Родила дочку, очень похожую на Леву. А потом, сойдясь с Тимофеем и зарегистрировав брак, родила еще одну. Как писалось тогда, «получилась крепкая советская семья». Об этом лет десять назад рассказал нам племянник очевидца событий, хорошо знавший тетку Феню – престарелый Григорий Михайлович Рольянов (Троян), проживавший в селе Нововоронцовка на Херсонщине.

Задов, конечно, мог объявиться в селе и забрать Феню. Это накликало бы на нее много бед. И поэтому Лева женился на другой женщине, уже в Одессе. Еще недавно его сын от этого брака был жив. Он служил в советской армии, по достоверным слухам, служил хорошо и дослужился «до папахи».

Феня – пример редкого и относительно счастливого поворота судьбы. Чаще бывало хуже.

После смерти Махно его жена Галина Кузьменко и дочь Елена (родители еще звали ее Люся, а на французский манер – Люси) жили в Париже. В годы немецкой оккупации обеих вывезли на работу в Германию. Оттуда они попали в наши концлагеря, в Казахстан. Галина была приговорена к восьми годам тюрьмы, Лена – к пяти годам ссылки. Длительное время Галина содержалась в тюрьме в Казахстане. Среди заключенных вместе с ней в этой же тюрьме находились жены казненных командарма Якира и генерала-предателя Власова.

После отбытия заключения, 9 мая 1954 года Галина Андреевна вышла на свободу. Дальше ей определили ссылку в город Джамбул. Вскоре не без трудностей она разыскала свою дочь, и та поселилась возле матери. На хлопоты о реабилитации им приходили бездушные ответы: «Для реабилитации оснований не имеется». Лишь 16 января 1989 года им был направлен иной ответ: «Уголовное дело, по которому вы были репрессированы, прекращено, и в настоящее время вы реабилитированы». Галина Андреевна не прочла это известие. Она умерла 23 марта 1978 года. Люся ненадолго пережила мать и умерла в середине девяностых.

Здесь уместно вспомнить и мать Нестора Евдокию Матвеевну. Потерявшая четверых сыновей, она дожила без особых притеснений до глубокой старости и умерла в родном Гуляйполе. И все ждала возвращения своего последнего сына, верила в то, что не зря же он при крещении был наречен Нестором, что в святцах означало «возвернувшийся додому».

Не дождалась.

Вскоре после возвращения из эмиграции в Советскую Россию был осужден и расстрелян ещё один соратник Нестора, Петр Аршинов-Марин. Правда, существует и другая версия: узнав от друзей о предстоящем аресте, он скрылся, исчез. Опытный подпольщик, он сумел обвести вокруг пальца НКВД, под чужим паспортом прожил остаток жизни в городе Никополе и уже в начале шестидесятых годов глубоким стариком тихо скончался в своей постели. Эта версия нам почему-то больше по душе.

Сгинул в концлагерях талантливый начальник махновского штаба Виктор Белаш, который, по некоторым нашим соображениям, выступает в романе под именем Виктора Черныша.

Большую головную боль при изучении архивных материалов и позже, при работе над романом, доставило авторам наличие большого количества однофамильцев. Причем с фамилиями отнюдь не слишком уж распространенными.

Среди наших героев через весь роман проходит Семен Каретников (Карета) – под конец боевых действий командир пулеметного полка. Читатели помнят: его расстреляли латышские стрелки в Симферополе в 1920 году во время крымской эпопеи.

Но вдруг среди следственных материалов мы обнаруживаем ещё одного Каретникова. И тоже пулеметчика, больше того, командира пулеметного полка. Его расстреляли 14 ноября 1937 года.

Неужели это он, наш Семен Каретников, сумевший каким-то образом выжить тогда, в 1920-м?

Позже выяснили, что речь идет о младшем брате Семена, Пантелеймоне. Он, и верно, под конец боевых действий появился в полку у Семена и действительно стал пулеметчиком. А до должности командира пулеметного полка его повысили в НКВД. Для отчета. Не простую птицу расстреляли!

Или вот ещё. С Петром Шаровским черногвардейцы расправились за предательство. Но в допросных протоколах мы столкнулись с несколькими Шаровскими. И все они служили в повстанческой армии у Нестора Махно: Влас Корнеевич, Василий Михайлович, Григорий и Петро. Разобрались. Первые трое почти до самого конца достойно сражались в махновской армии и разошлись по домам уже в 1921-м по приказу Нестора. В 1937-м они были арестованы и расстреляны. Судьба Петра сложилась так, как она описана в романе.

О Михаиле Шолохове, всемирно известном писателе, лауреате Нобелевской премии. История, которую мы изложили в романе, подлинная, в несколько видоизмененном виде она упоминается в его ранних рассказах. Году в 1954-м Михаил Александрович не без юмора поведал одному из нас об этой своей встрече с Нестором Махно и о том, как он тогда, шестнадцатилетний комсомолец, руководивший продотрядом, случайно избежал смерти. Фактически спасла его Галина Кузьменко. Молоденький, жизнерадостный, дерзкий, он понравился Галине, и она упросила Нестора сохранить парнишке жизнь.

Странный зигзаг выписала судьба Вольдемара Антони. Помните? Первый учитель гуляйпольских анархистов. В 1906 году он удрал из России. Не близко и не далеко: в Южную Америку! И вернулся только в 1957 году, уже стариком, в родные места, на Украину. Зачем, почему? Ответа нет. Местные жители говорили: помирать приехал. Тоже мотив, конечно. Седой анархист благополучно, хоть и в бедности, прожил до дня своей естественной смерти.

Зато как высоко взлетела звезда (не одна, а две) человека, который, как мы не без оснований предполагаем, был хорошо знаком с Нестором Махно. Речь идет о знаменитом партизанском вожаке Сидоре Ковпаке, который, по воспоминаниям некоторых стариков-махновцев, почти весь 1920 год служил у Махно в хозвзводе. Был Сидор почти одногодок Нестора. В ту пору многие красноармейцы то прибивались к Махно, то опять уходили к своим.

В конце пятидесятых известный партизан-ковпаковец Михаил Иванович Павловский рассказывал нам, что Сидор Артемович иногда вспоминал о Махно. Дружить – не дружили, но, случалось, вели беседы про будущую жизнь. Тут Павловскому можно верить.

Во всяком случае, спустя десятилетия, воюя с гитлеровцами и их пособниками-бандеровцами, Ковпак обнаружил удивительное до тонкостей знание махновской партизанской тактики. Это и «звездные маршруты», и скорость неожиданных бросков, и распространение слухов о ложном месте пребывания вожака или о машрутах партизанского соединения и его намерениях, это и использование местных крестьян в качестве информаторов и разведчиков, раздача трофеев населению и многое, многое другое.

Две звезды Героя Советского Союза украсили грудь малорослого – они с Махно были одинакового роста – Сидора Ковпака.

Многое в нашей истории выросло из событий тех лет, с их лютью и круговертью. И 30-е – с их культом и террором, и тяжелый, мучительный ход Великой Отечественной… Нет в гражданских войнах чистых и нечистых. Все правы и все виноваты. Смещаются понятия о добре и зле.

Генерал Яков Слащёв-Крымский. «“Слащёв-вешатель”, “Слащёв-палач” – этими черными штемпелями припечатала его имя история», – писал в предисловии к книге Слащёва «Крым в 1920-м» Дмитрий Фурманов. Он единственный, кто побеждал батьку, одним из первых поверил советскому правительству, объявившему всеобщую амнистию, и вернулся в СССР. Вернулся вместе со своими двумя друзьями – белыми генералами. На Графской пристани Севастополя Слащёва и его спутников встречал, прервав свой отпуск, сам Феликс Дзержинский. Всесильный, по общему мнению, чекист не без оснований опасался, что и Слащёва, и его спутников расстреляют тут же, у ближайшей причальной стенки. Все вместе, в одном салон-вагоне, приехали в Москву.

По возвращении, буквально через несколько дней, Слащёв получил штатную должность преподавателя тактики высшей тактически-стрелковой школы командного состава (школы «Выстрел»).

По сути, Яков Слащёв, сам того не зная, исполнил роль козла, который ведет на бойню стадо овец. Во всяком случае, многие видные белогвардейские военачальники после такого теплого приема Слащёва в Советской России тоже стали возвращаться на Родину. Спустя короткое время почти все они были арестованы и расстреляны.

Исправно исполнив свою миссию, больше ненужным оказался и сам Слащёв. В 1929 году он был убит, якобы из мести, братом слушателя школы. Темна вода во облацях!

Не забыть бы кого!

Наверное, многие спросят: а что было дальше с Данилевским и Марией? Напомним, что эти образы собирательные, сотканные из нескольких судеб и характеров. Но читателю не составит труда додумать их дальнейшую историю. Можно предположить, что крепкая дружная дворянско-крестьянская семья укоренилась на новой почве, размножилась, офранцузилась. Многочисленные потомки Владислава и Марии Данилевских носят, допустим, фамилию Даниле или Дани, украинский и русский язык, вероятнее всего, они уже почти забыли, но бережно хранят фотографии и в памяти все, что относится к их роду и к их Родине.

И еще о судьбе одной покинувшей Россию в те годы пары, упоминаемой в романе. Полковник Куликовский и Ольга Александровна Романова в конце концов переехали в Канаду, купили небольшую ферму, хозяйничали. Младшая сестра последнего русского императора по-прежнему рисовала, устраивала выставки, немного зарабатывала на продаже акварелей. Они вырастили двух красавцев сыновей. Когда бывшего полковника разбил паралич, Ольга Александровна часами сидела рядом с мужем, держа его руку в своей. Эта история подлинная. История необыкновенной преданности и любви. Пример, которого нам сейчас так не хватает.

Словом, если хотите, это еще и роман о любви, в основе которой лежало созидание. И о любви, построенной на разрушении. Последнее о Несторе Махно. И не только.

Чем-то похожая судьба на судьбу Нестора и у командарма 2-й Конной знаменитого Филиппа Кузьмича Миронова. Взгляды махновцев (Советы без коммунистов, ликвидация ЧК, свободная торговля, справедливый подушный раздел земли, отмена продразверстки) были близки ему, он симпатизировал батьке и часто выручал его. Помогал оружием, боеприпасами. Направлял к нему казаков из маршевых эскадронов, прибывающих на подкрепление 2-й Конной.

Получив приказ об уничтожении Махно, Миронов лишь имитировал атаки, позволяя махновцам уйти. Ели бы не помощь Миронова, армия Махно была бы полностью уничтожена после «крымской бутылки» в ноябре 1920 года.

Безусловно, всё это послужило основанием для репрессий. В январе 1921-го 2-я Конная армия была переформирована в корпус, уволены старые мироновские кадры. Сам же Филипп Кузьмич был арестован 2 апреля 1921 года и вскоре в прогулочном дворике Бутырской тюрьмы «случайным» выстрелом охранника с вышки был убит.

Кстати, примерно в эти годы происходит целая серия убийств военачальников, выдвинутых революционной стихией, «вождей», как величали их в то время, или, если угодно, «батьков» («батек»?), народных любимцев, за которыми преданно и слепо шли войска. Наследников принципа выборности командиров. Преимущественно выходцев из крестьян, уязвленных ограблением села. Такие люди стали представлять опасность для новой, но быстро окостеневающей государственной системы.

В 1919 году при странных обстоятельствах были в спешке расстреляны комбриги Черняк и Богунский. Отравлен батька Боженко. Выстрелом в затылок убит Щорс.

1920 год. В результате провокации приговорен к расстрелу и спешно казнен комкор Думенко. Расстрелян начдив Сапожков.

1921 год. Убит восставший буденновский комбриг Маслаков, принявший «махновскую веру». Его зарезали ночью свои же, приближенные комбрига. До этого они две недели пробыли в плену у красных и были отпущены, хотя сказали, что бежали. Казак-комбриг поверил им и принял как героев.

Чуть позже при точно таких же обстоятельствах был убит атаман Брова.

«Тамбовский волк» Антонов и его атаман Матюхин тоже погибли в результате хитроумно сработавших чекистских ловушек.

И после Гражданской, после «успокоения» страны продолжились покушения. В 1923 году в атамана Дутова стреляет его доверенный посланец, вернувшийся из Красной армии с письмом от единомышленников-казаков. В Варшаве убивают атамана Булак-Балаховича. Чуть позже в Париже убивают украинского самостийника, сына извозчика Симона Петлюру, пользовавшегося поддержкой селян Правобережья и Запада Украины. Бесследно исчезает уссурийский атаман Бермондт-Авалов, оказавшийся в Риге и мечтавший создать «Белую Балтию». Похищены и расстреляны атаман Анненков и его начальник штаба Денисов.

1925 год стал убийственным и для тех военачальников, которые остались на «красной стороне», но сохраняли ореол вождей и любимцев, склонных к самостоятельным решениям. Список из десяти героев Гражданской войны открывают Котовский и Фрунзе. Но это уже, как говорится, другая песня…

Маленькое открытие. Гражданская война длилась не три года, как об этом было принято до сих пор писать и говорить, а больше четырех.

Пролистайте газеты 1921, 1922 годов. Журналистские вести из «Кронштадтского фронта», «Махновского фронта», «Тамбовского фронта», «Самарского фронта», ожесточенные бои с басмачами и т. д. То есть признавалось, что война с крестьянством стала как бы продолжением Гражданской войны. Только и того, что нельзя было сослаться на роль интервентов.

Пожар крестьянской войны был затушен океаном голода. Классовая жестокость переросла в бытовое людоедство. Отмена продразверстки и НЭП стали неизбежностью.

После победы над крестьянской Россией (90 процентов всего населения были крестьяне) страна больше никогда не была вдоволь сытой. Данные времени НЭПа сильно сфальсифицированы. Воспоминания стариков об изобилии в период НЭПа следует подвергнуть коррекции по методу, знакомому всем психиатрам. На людей действовало подсознательное сравнение с голодными 1920–1922 и 1929–1935 годами и со временем Отечественной войны и двумя годами после неё.

И ещё. Советская Республика в ходе Гражданской войны отказалась от многих исконно российских земель: от Бессарабии, Западной Украины, Западной Белоруссии, Прибалтики, Финляндии. Заплатила сотни миллионов золотых рублей «откупного», чтобы обеспечить лояльное отношение к России новых государств. Одной Польше выдали 30 миллионов царских золотых рублей – на то время самую твердую валюту в мире. Возместили ущерб чужим заводчикам и помещикам.

На эти деньги можно было накормить страну, вползающую в жесточайший голод. Спасти четыре миллиона своих граждан.

Махно предвидел голод. Он не раз просил у советского правительства то Екатеринославскую губернию, то Крым, то всего лишь Гуляйпольский уезд для подконтрольного эксперимента: организации вольного крестьянского района. Обещал расплачиваться хлебом. И хотя он без конца выступал на стороне Красной армии и громил белых, уничтожал их тылы, на такой эксперимент ни Ленин, ни Троцкий не решились пойти. После четырех лет кровавого опыта Махно действительно мог бы стать неплохим хозяином. Кое-что осознавшим. Не побоялись ли советские вожди, что он действительно будет с хлебом?

А Махно постепенно свыкался с мыслью, что он воюет с «Москвой». Под конец Гражданской войны его твердый анархоинтернационализм стала греть идея отделения Украины.

Уходя летом 1921 года к западным границам (как близки они стали после Рижского договора!), он размышлял: в Румынию податься или в Польшу. В Польше он собирался включиться в борьбу за освобождение Галиции (Краковщины, Львовщины, Тернопольщины), населенной в основном украинцами, но усиленно полонизируемой.

Поверни тогда Махно севернее, к Польше, возможно, стал бы он крестным отцом Степана Бандеры, который начинал свою борьбу с лозунга освобождения Галиции и с убийства польского министра иностранных дел?

Со стороны, глазами Европы, Россия с её Гражданской войной и дикой самоуничижительной смутой, кажется непонятной, страшной и чуждой западной цивилизации. Но как бы то ни было, три противоборствующие, не признающие одна другую стороны (белые, красные и зеленые, то есть люди крестьянской идеологии) дали примеры удивительной талантливости, дали яркие характеры, дали личности исторического масштаба. Если бы все вместе, да в мире, да в созидании – какой могла бы стать Россия! В истории о Махно мы видим важнейший урок для будущих поколений: не повторите!

В книге «Дороги Нестора Махно» бывший начальник штаба Повстанческой армии Виктор Белаш, довольно интеллигентный для махновской среды человек, говорит о необходимости взаимопонимания и милосердия – речь идет о жестоких карательных акциях против махновцев. Но разве сам Махно начинал с милосердия? Жестокость превратилась в бумеранг. Взаимная вражда превратилась в общее недоверие друг к другу и подозрительность. Это и сейчас не до конца изжито.

Размышляя о девяти жизнях необыкновенного человека Нестора Махно, мы не можем не подумать и о судьбе России. Прошлое оставляет след, по которому мы идем, не замечая этого.

История Нестора Махно – это не эпизод в истории нашей страны, это гигантская народная эпопея, такая же, как эпопеи Разина и Пугачева…


Глава тридцать вторая | Горькое похмелье | * * *







Loading...