home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Чаепитие в полдень

Проснулись мы около десяти. От порывов ветра дребезжало стекло в кухонном окне; надо бы закрепить его, да все недосуг.

— Душевно вчера посидели, — сказал Алеша. В голосе его было некоторое сомнение. — Разговор хороший. Не помнишь, о чем говорили?

— Голова не болит?

— Трещит малость. Это потому что пиво с водкой смешали. Идиоты.

— Чай поставить?

— Не стоит. Ехать нужно. Пойду Шалаву будить.

Я включил электрический чайник. Мысли были вялые, тягучие и как-то ни о чем. Мельком глянул на себя в круглое зеркальце, решая, стоит ли бриться. Подумал, что и так сойдет — красоваться здесь не перед кем, а лично мне щетина не мешает.

У Алешиного дома зарычал двигатель, и мощные динамики тотчас грянули нечто разухабистое.

Друзья-соперники перекуривали на дорожку.

Я подошел попрощаться.

Алешка был уже весел и бодр.

Бледный и как бы полинявший Шалавин где-то потерял свои травяные палочки и тянул обычную «Приму».

— Пока, — сказал он. — Может, еще свидимся.

— И не надейся, — сказал Алешка. — Я тебя по дороге придушу. Все грядки мне перепахал. Садись в машину. Ну, бывай, сосед.

Крепко заваренный чай не добавил ясности ни в мыслях, ни в жизни. Я накопал в компостной яме червей, взял удочку и отправился на речку ловить окушков.

Начинающаяся за кооперативом широкая тропа когда-то была обычной деревенской дорогой, по которой ездили на лошадях. Здесь, на берегу озера, издавна селились люди. Лес, по которому я шел, вырос на бывших крестьянских полях, о чем напоминали груды собранных камней в человеческий рост. Всех имевших корову или лошаденку раскулачили в тридцатые годы. Строящемуся на марксистской идее государству не нужны были свободные землепашцы. Оставшуюся бедноту вскоре подобрала война. Сейчас в деревне живет три старухи. Нет ни почты, ни магазина. Когда на околице поселения появился наш кооператив, то летом сюда стала заезжать автолавка. Чем питаются старухи зимой, я не знаю. Возможно, они, как медведицы, впадают в спячку.

Берега у речки болотистые, топкие, и сама она вся заросла кувшинками и рдестом. На любимом месте близ зарослей ивняка я быстро натаскал десятка три рыбешек с ладонь и отправился домой варить уху. По пути около одной из ровниц присел перекурить на упавшую деревину. Было тихо и по-осеннему знобко. Изредка перекликались синицы.

Я смотрел на замшелую ровницу и думал о том, что это памятник не только непостижимому мужицкому трудолюбию, но и светлой крестьянской надежде, что уж здесь-то, за дремучими лесами и гиблыми болотами, не найдут, не отберут плоды труда. А что из этого вышло?

За ровницей по взгорку поднимался ровный сосняк. Стволы деревьев словно светились изнутри.

Хрустнул сучок под неосторожной ногой. Зашуршала палая листва. По горочке меж красивых сосен шла, опираясь на палку, деревенская старуха. Она собирала сыроежки.


Придя домой, я почистил рыбу, растопил печку и сварил уху, заправив ее не только луком, перцем и лавровым листом, но и укропом, как это любит делать моя жена.

Заварил чай.

Подумал: сейчас пообедаю и займусь мелиорацией.

Я уже давно собирался прорыть от северной стены дома до конца картофельного поля глубокую канаву и забутить ее щебнем, чтобы по этой вечной трубе скатывалась с участка излишняя влага.

В это время в дверь деликатно постучали.

Гость, однако, пошел косяком. Кто бы это мог быть?

Крикнул:

— Дерни за веревочку, дверь и откроется!

— А где веревочка? — спросили с той стороны.

Ну, что тут скажешь?

— Стибрили веревочку. Теперь не закрываюсь.

На вошедшем был еще не обмятый камуфляжный костюм и модные туфли пронзительно желтой кожи. Явственно пахнуло хорошей туалетной водой и респектабельностью.

А я как на грех небритый.

— Простите за беспокойство, — вежливо сказал гость. — Мне сказали, что вы литератор.

Вот она, слава. Настигла-таки! И где? На задворках покинутой деревни, в богом забытом дачном кооперативе.

— Так сразу и литератор, — сказал я засмущавшись. — Журналист. К тому же бывший.

— Бывших журналистов не бывает, — солидно сказал гость. — Помните, как у Жванецкого, я — лев, и это у меня пожизненно. Вот так же и журналисты. Я больше скажу, они и после смерти остаются в памяти благодарных потомков журналистами. Только так и никак иначе. Разрешите пройти?

— Да конечно, конечно.

Он присел на лавку неподалеку от стола и с легкой улыбкой сказал:

— Не знаю, сможете ли вы мне помочь, но прошу отнестись к моей просьбе серьезно. Я и сам человек серьезный. И у меня есть дело. Надежное, знаете ли, и главное — прибыльное. Нет, с алкоголем оно не связано. С алкоголем, знаете ли, морока, все давно поделено, так что могут и пристрелить. Я специализируюсь на замках. Да, замках — висячих, врезных, кодовых. Или, если угодно, квартирных, гаражных, сарайных, сейфовых. Четыре постоянных торговых точки. Десятки надежных проверенных поставщиков. Всё, знаете ли, было рассчитано еще восемь лет назад, когда только начинал свой бизнес. Без надежного замка при наличии частной собственности не обойтись.

— А сюда-то вас, извиняюсь, каким ветром занесло? У нас кооператив пенсионеров. Замок вешают только когда в город выезжают, а так, если уходит человек по грибы или на рыбалку, то он просто палочку к двери прислоняет.

— Неужели? — рассмеялся гость. — Мне это нравится.

— Мне тоже.

— Извините, — сказал гость, как-то сразу посерьезнев. — Извините, что не представился. Меня, знаете ли, Петром Евлампиевичем зовут. С отчеством, признаться, не повезло, а имя хорошее, надежное имя, в переводе «камень» означает. А вас как?

— Так вы меня не знаете?

— Откуда же мне вас знать, если в первый раз вижу. Мне девочка сказала, высокая такая, лет тринадцати-четырнадцати. Идите, говорит, к журналисту, он вам все расскажет, — и дом показала.

— Девочка? Русая, высокая?

— Вроде бы.

«Лизка, — подумал я. — Лизка Селезнева. Самый пакостный возраст у девки. На всех мужиков засматривается и все про всех знает».

— Вначале-то я зашел в зеленый домик у дороги. Аккуратный такой, с резными наличниками. До крыльца дорожка камнем выложена. В доме мужчина был. Он сидел за столом, огурцом хрустел. Я ему говорю, хорошая у вас дорожка, красиво сделана. Откуда камень брали? С дороги, отвечает, откуда же еще? А с берега озера не проще было? — спрашиваю — вон там камней сколько! Тут он как рявкнет на меня, чтобы, значит, уходил, проще сказать, выметался, а дальше нецензурно и по-всякому. Я, конечно, вышел: если так говорят, обязательно уходить нужно, а тут эта девочка, она мужчину назвала моральным уродом и посоветовала обратиться к вам.

К Севке Скоробогатову он вначале зашел, понял я. Его Лизка терпеть не может, потому что Севка прилюдно пообещал ей крапивы в трусы напихать, если будет глазки строить, кошка малолетняя.

— Так как же вас звать-величать? — снова спросил гость.

— Нас-то? Нас Дмитрием зовут. Можно просто Митя, но это через год-два, если ближе познакомимся.

— А по отчеству?

Мне было немного обидно за то, что камуфляжный Петр по глупости и незнанию, а, главное, ни за что обидел Севку Скоробогатова, подумал: «Сейчас я тебя, милый, буду воспитывать», — тонко улыбнулся и сказал:

— У нас в редакции говорили, что у журналиста или есть имя, или его нет. Такая была присказка, потому что по имени-отчеству себя требуют называть разве что начальники с амбициями.

— Понимаю, Дмитрий, — кивнул головой гость. — Понимаю и охотно принимаю. Зовите меня тоже просто Петром.

— Вот и договорились. Обедать со мной будете?

— Благодарствую, я сыт.

— А чай?

— Если предложите.

— Предлагаю.

Я разлил по кружкам чай, подсыпал песок в сахарницу, достал пакетик с крекерами, которые специально держу для такого случая.

— Прошу.

В преддверии светской беседы гость деликатно брякал в кружке чайной ложечкой.

Что ж, поехали.

— Так что же вас привело в эти края? — спросил я.

— Дом. Понимаете, я ищу дом. Избу, так сказать. Обязательно с палисадником. Состояние дома мне безразлично. Если он будет очень плох, то развалю и поставлю новый. Больше меня интересует вид из окон. Чтобы было озеро и банька, и мостки в рыбьей чешуе, и лодка, привязанная к свае. А в палисаднике я, знаете ли, посажу кусты.

— Воспоминание детства?

— Да. Такой дом был у деда. Мне очень нравилось там бывать. Я взял карту, очертил вокруг города круг в сто километров и решил найти похожее место. Ищу вторую неделю. Сюда вот добрался. Здесь мне понравилось. Озеро. Берег хороший. Вот только народ какой-то жлобистый. Неинтеллигентно, знаете ли, камни с дороги собирать.

— Это вы про Севу? Всеволодом Кузьмичем того мужчину зовут, который в зеленом домике живет. Вы его еще зауважаете. Сева мужик правильный. Он до пенсии был дальнобойщиком и поэтому привык к самостоятельности. Не любит Сева, когда его с порога учат жить. А за то, что камни с дороги убирает, так за это ему медаль нужно дать. Или премию выписать. Здесь ведь такая история. За нашей деревней километрах в семи лес стали заготавливать. Нынешние лесорубы в таежные массивы не лезут, ведь для этого дороги надо строить, поэтому всю заготовку ведут вдоль основной трассы. А трасса у нас здесь видели какая — обычная грунтовка. Разбили ее лесовозами до полного безобразия — ни пройти ни проехать. Наши остановили как-то водителя лесовоза и сказали ему, мол, доложи своим хозяевам, чтобы дорогу отремонтировали, иначе будем принимать меры. Сроку вам даем неделю. Прошла неделя — никакого ремонта. Они думали, мы прокурору писать будем или народным депутатам жаловаться. Ща, разбежались. Через неделю кто-то неизвестный взял бензопилу и за деревней точнехонько поперек дороги уронил елку. Лесовозные перевозки тотчас встали. Пришлось нашим заготовителям гнать трактор с делянки и оттаскивать деревину на обочину. Через день почти на том же месте лежала сосна еще толще. Приехали какие-то козлы, отрекомендовались комиссией, пригрозили самовольных порубщиков ловить и беспощадно штрафовать. Наши отвечают — не знаем, кто это шалит, но препятствовать не будем. А раз уж вы комиссия, то не скажете ли, как насчет разбитой дороги, собираются ли ее приводить в порядок или нет? Иначе ведь придется лесорубам от делянки до деревни посты устанавливать или организовывать конное патрулирование. А вдруг эти партизаны начнут еще и гвозди в колею подбрасывать, тогда точно без солдат с миноискателями не обойтись. Комиссия побазарила и укатила, а вечером того же дня поперек дороги лежало уже два дерева. В общем, вскоре появились ремонтники и стали отсыпать на разбитое полотно песок с гравием. Только гравий у них был не промышленного дробления, а природный, из местного карьера, в котором встречались камни с овечью голову. Наш местный олигарх Олег Пермяков газанул на песке и повредил картер двигателя. Вот тогда-то Сева и вышел на дорогу собирать камни, а к нему вскоре и остальные подтянулись — кто с тачкой, кто с носилками. Теперь по проселку можно ездить без боязни.

— Интересная история, — сказал Петр Евлампиевич. — А что партизаны, больше не беспокоят?

— Нет. Затаились где-то. Или ушли в другой район фашистские поезда под откос пускать.

— Интересная история, — повторил гость. Он задумчиво смотрел в окно, за которым отливало голубиным крылом осеннее озеро, желтел тростник, серели баньки. — Тихо у вас тут. Дачи не грабят, когда люди на зиму отъезжают?

— В этом году бог миловал, дорогу так замело, что сюда было не пробиться, бабульки в Сяпсю за хлебом на лыжах ходили. Здесь, если напрямик через озеро, четыре километра будет. А в прошлую зиму у нас все провода в кооперативе срезали. Очень трудоемкая работа, между прочим. Это ж нужно было вначале трансформаторную будку открыть, а она под замком и листовым железом обшита, потом линию обесточить, а потом еще на каждый столб залезть.

— Зачем?

— Цветной металл. Его сдать можно. Идиоты. У меня около дровяника лодка лежит — двести килограмм алюминия, так ее не тронули, а провод, который к дому подходил, сняли.

— У меня тоже история есть наподобие вашей, — оживился Петр Евлампиевич. — Питерский приятель решил дачу в Карелии завести: рыбалка, грибы, то да сё, жена гипертоник, а здесь клюква даровая. Нашел под Ведлозером заброшенный хутор, с местной властью договорился, приобрел участок и поставил дом с камином и всеми делами. Даже дорогу к нему гравием отсыпал, чтобы в грязи не вязнуть. Сторожа нанял, вручил ему газовый пистолет — сторожи добро. Зима прошла спокойно, а весной звонит ему сторож, так мол и так, Михаил Хаймович, обобрали вашу дачу, меня связали и все как есть ценное вывезли, даже оконные рамы сняли. Мой приятель не стал обращаться в милицию, поехал разбираться сам, а для подмоги нанял шесть «братков». Грабителей они обнаружили сразу — те второй день отмечали удачно провернутое дельце, даже машину еще не разгрузили. «Братки» их били до тех пор, пока мужики не взмолились о пощаде. И рамы обратно вставили, и снятые двери навесили, и все вещи расставили по прежним местам. Ничего не пропало. Сторожу-наводчику, кстати, тоже навешали по ушам. Теперь мой приятель за свою дачу спокоен, ее местные обходят стороной, как зачумленную. А не спохватись Михаил Хаймович вовремя, не принял бы меры, то и дом бы раскатали. Так ведь?

— Наверное.

— Вы посмотрите, уже не компаниями — деревнями спиваются.

— А как же иначе, наша страна, как самолет, летящий в неизвестном направлении, а в авиации не пьют только автопилоты.

— Прямо кошмар какой-то.

Мой гость не на шутку расстроился.

— Водка — наше национальное бедствие, — сказал он и погрозил кому-то пальцем.

— Вы полагаете? — спросил я. — А мне представляется, что пьющее население — это благо для власти, которая может творить все, что ей угодно, и не отвечать за свои действия.

— Да? — удивился Петр Евлампиевич. — Тогда тем более необходимо прекратить это тотальное спаивание людей. У руководства должно наконец появиться чувство ответственности за свои действия.

— Именно так думал Горбачев, когда провозгласил печально знаменитую антиалкогольную кампанию. Ведь протрезвев, люди ужаснулись бы тому, что они строили-строили и наконец построили. А объявленная гласность должна была способствовать дальнейшему оздоровлению общества.

— А разве не так?

— Совсем не так. Дело не в водке, а в отношении к человеческой жизни, которая у нас веками ни в грош не ставилась. Может быть, вы не знаете, но после революции 1917 года большевики для восстановления порядка в стране объявили водку вне закона. Более того, с помощью пропаганды, которая изо дня в день била в одну точку, удалось воспитать презрение к пьянству как к некому «классовому явлению, унижающему рабочий класс». Такое положение в стране сохранялось до середины тридцатых годов. Лишь после укрепления нового строя была несколько расширена государственная торговля алкогольными напитками — водкой и креплеными винами. Многие иностранные журналисты и писатели отмечали, что большевикам удалось полностью искоренить такое печально известное во всем мире явление как повальное русское пьянство. Народ вел трезвый образ жизни, что не помешало той же большевистской власти начать массовые репрессии.

— Грустное у нас с вами чаепитие, — сказал Петр Евлампиевич.

— А с чего ему быть веселым? — удивился я. — Вы ищете и никак не можете найти свое золотое детство, а у меня типичный похмельный синдром.

— Спасибо вам за чай, за интересную беседу, пора и откланиваться, — сказал гость, вставая из-за стола. — Как вы думаете, смогу я в деревне найти избу на продажу?

— Почему бы и нет? Там полно заброшенных домов. У большинства из них есть хозяева, которым эти доставшиеся по наследству убогие строения совершенно не нужны. Когда будете возвращаться домой, заверните в Лахтинский поселковый совет, председателя зовут Галиной Александровной, вот только фамилию ее не знаю. Поговорите с ней, обязательно посоветует что-нибудь дельное.

— Обязательно поговорю. Ох, не было у бабы заботы — купила порося. Приобретешь хлам, все переделаешь, а когда отстроишься, то обязательно обокрадут.

— Это близость к замкам накладывает на вас отпечаток — вы перестали доверять людям.

Гость фыркнул.

Получилось это у него смешно и как-то матерно:

— Пфуй. Я пока сюда добрался, три поселка проехал, где никто не работает и все пьют. Будешь тут, знаете ли, доверять. Хотя по природе я оптимист и верю, что наше руководство обязательно озаботится положением в стране, причем в самое ближайшее время.

— Вот-вот, и поведет нас к светлой победе капиталистического труда.

— Не знаю, к чему мы придем, но сейчас воровство приобрело всероссийский масштаб. И никто не считает зазорным бесцеремонно присваивать чужое.

— Плоды многолетнего воспитания. Эта традиция у нас освящена классиками марксизма. Если помните, одним из лозунгов пролетарской революции стала крылатая фраза вождя «Грабь награбленное!» Чтобы забыть ее, потребуются столетия, потому что вначале придется забыть о самом вожде.

— М-да, перспектива… Ну, счастливо вам оставаться. Еще раз спасибо за гостеприимство, Может, еще и увидимся. Озеро здесь красивое, так что я буду думать. Понимаете, кошки на душе скребут.

— А вы постройте дачу на берегу Женевского озера, там, я слышал, совсем иное отношение к частной собственности.


Проводив гостя, я выпил еще полкружки терпкого до горечи чая и пошел за лопатой, но по пути в сарай вдруг понял, что не лежит у меня душа к тяжелому физическому труду. Землекопское дело — суть призвание, которое сродни исследовательскому. Вгрызаться в толщу почвы, выворачивать камни, рубить корни и решать, что у тебя под ногами: супесь или суглинок, когда о том и другом знаешь лишь понаслышке — это, конечно, поэзия чистейшей пробы. Ведь известно же, что она — вся — езда в незнаемое. К тому же это ремесло одно из самых древних. Как утверждал Могильщик в «Гамлете», землекопы ведут свой род от Адама, при этом старый плут ссылался на Священное писание, где сказано: «Адам рыл землю».

Душа вкрадчиво шепнула: «Завтра покопаешь», и я решил её послушаться.

Осмотрелся — так чем же заняться?

Чем хороша дедовская дача — здесь, куда ни посмотришь, везде найдешь точку приложения сил. Не участок, а мечта Архимеда.

Взгляд мой упал на кусты смородины.

Вот оно, искомое: пообщаюсь-ка до вечера с друзьями.

С кустами у меня отношения особые.

На заре огородно-садового движения дед, обуреваемый мичуринскими прихотями, ткнул в землю без всякого порядка полтора десятка саженцев крыжовника и смородины. Пока строились времянка, баня, сараи, дом, пока из года в год, с компостом и навозом, возделывался и украшался огород, поднимались бесчисленные грядки, пока ловилась рыба и собирались щедрые дары леса, кусты потихоньку росли да росли.

Как-то бабуля заметила: «Ничего себе вымахали дерев'a, уже выше меня ростом. Откуда и взялись?»

Кусты на это ничего не ответили. Строптивые и гордые в своей дикой красе, они, тем не менее, выглядели заброшенными и неприкаянными.

Движимый необъяснимым чувством сострадания, я выполол из-под кустов крапиву, оборвал опутавшие их плети вьюна, несколько дней решительно, хотя и деликатно, отпиливал, обрезал засохшие ветки.

Это было весной четыре года назад.

Тогда я еще работал в газете и на даче появлялся только по выходным.

В один из приездов я привез бумажный мешок с удобрением, похожим на козий горошек. Взрыхлил под кустами землю, подмешав к ней немного древесных опилок, и заложил в мульчу подкормку. После этого стал каждую субботу устраивать своим подопечным банный день, обильно и подолгу поливая их из шланга. В конце лета кусты ответили небывалым урожаем крупных ягод. «Ну, прямо вишни, — удивлялась бабуля. — Кто бы мог подумать? А ведь стояли задрипанные, как бомжи». Кусты и на это промолчали. А со мной, я это заметил, им хотелось общаться. Заходя в зеленые смородинные заросли, я словно окунался в теплую дружелюбную воду. Поднималось настроение, более плавными и весомыми становились мысли. Я подолгу разговаривал с этими независимыми гордецами, называл их «ребятами» и «моими хорошими», а они охотно и в то же время как бы невзначай отвечали шелковистыми прикосновениями крепких листьев.

Я еще раз коротко глянул на кусты. Они выжидающе молчали.

Решил: быть посему. Танец с лопатой будет завтра, а сегодня день отдохновения.

Взял пилку, секатор и пошел в свой зеленый народ.

— Заскучали, орёлики? — спросил я, забираясь в самую гущу кустарника. — У-у-у, как вы тут обросли, как переплелись в хороводе. Окуджавы наслушались? Нет уж, давайте жить дружно, но не забывая о природной индивидуальности. Каждый куст есть мера всех вещей, разумеется, там, где этой мерой не служит такое амбициозное явление, как человек. А вот вам, товарищ, требуется новая подпорка. А вы почему так распушились? Словно ворона на гнезде. Собранней нужно быть, стоять веником…

Так, добродушно болтая, я разобрался в хитросплетении плодово-ягодных взаимоотношений и приступил к работе. Кусты благоговейно замерли. Убирая засохшие омертвелые ветви, я вспомнил недавнего гостя, замочного купца Петра Евлампиевича, и подумал: как же все-таки сильна еще вера в сильную справедливую власть, которая должна заботиться о нас, грешных. Если смех бывает саркастичным, то — ха и еще раз — ха. Может, мы-то и не против, а ей, власти, это нужно?

Каждая власть, какие бы лозунги она ни провозглашала еще не будучи властью, встав у руля, в конечном счете начинает заботиться о себе, делая вид, что заботится о других. Проходит какое-то время, у высших властных эшелонов подрастает смена, которая тоже хочет иметь свой кусок от общего пирога. И она берет его. Расстрелы тридцатых годов начались как партийные чистки. Убирали бойцов «ленинской гвардии». На смену им пришли «верные сталинцы».

Однако здесь произошла непредвиденная накладка. К процессу подключили народные массы. Народ с большим энтузиазмом стал писать доносы на самого себя — у каждого отдельно взятого гражданина всегда найдется объект для зависти. А тут такой удачный расклад: можно прихватить чужое да еще при этом прослыть достойным сыном партии. Были области, которые просили у центра еще хоть на годик продлить репрессии и дострелять тех, кого не успели. Карелия среди них.

А смена хрущевского курса брежневским?

А «перестройка»?

Она была объявлена в восемьдесят шестом. Круто замешанная на политической трескотне, социалистическая экономика к тому времени уже исчерпала свои возможности. Это был благоприятный фон. Партийной верхушке давно и страстно хотелось жить «по-людски», многие бывали за границей и видели, как это делается. И средства для этого имелись, но их требовалось приумножить и легализовать. У номенклатуры рангом пониже тоже были свои резоны, и тоже вполне уважительные. Какое-то время ушло на раскрутку процесса, так что реально пошел он в начале девяностых, когда в политику пришли революционеры-романтики, трибуны, любимцы народа; их, раскачавших общество, довольно быстро переизбрали и забыли. На сцене появились хозяева. Недоучла партийная верхушка, растерявшая за годы социалистического застоя свои бойцовские качества, что при смене формации ее оттеснят более энергичные и ухватистые. Этих, в свою очередь, отодвинули еще более жесткие, которых политики сейчас пытаются склонить к сотрудничеству.

А где здесь мы, те, кого называют рядовыми гражданами? Мы сбоку. Статисты увлекательного процесса дележа некогда государственной собственности.

Я бы ввел в школьные программы вместо курса истории курс термидора. Вот тогда все встанет на свои места.

Ознакомив кусты с этой несколько упрощенной, но по сути верной теорией взаимоотношения власти и общества, я собрал выпиленный сушняк в кучу.

— Все, ребята. Красуйтесь дальше.

И пошел домой готовить ужин.


«Путинка» | Соло для одного | Вечерний стакан ключевой воды







Loading...