home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава 1

Фамилия у меня простая — Тюлькин, зато имя раскидистое — Федор Михайлович.

Люблю я у себя на даче в тихие летние вечера, когда после знойного дня наступает благодатная прохлада, посидеть на крылечке. Посидеть и поразмышлять. Вреда от этого никому нет. Впрочем, и пользы тоже, а мне нравится.

Крыльцо у домика низкое, о двух ступенях. Сбоку приступочек сделан, на первый взгляд, вроде как ни к чему, а я на него кофейную чашку ставлю и пепельницу. Курю-то я мало, здоровье уже не то, что лет двадцать назад, но под кофеек, под плавное течение мысли позволяю себе сигарету, а иногда и две.

В городской квартире, конечно, таких удобств нет — ни крыльца, ни приступочка, ни закатной зари. Там и мысли другие. Все больше о дороговизне. Хотя бы и кофе. В пору моей молодости он во всех продовольственных магазинах продавался вразвес. Конечно же, в зернах. На прилавке электрические меленки стояли. Возьмешь грамм двести, смелешь — дух на весь гастроном.

Жена Людмила почему-то ни запаха, ни вкуса кофе не понимает. Горький он, говорит, и голову дурманит.

Моя страсть к размышлениям ее тоже в последнее время стала раздражать.

На этой почве мы с ней и поссорились.

В середине мая, когда устанавливается долгожданное тепло, мы каждый год совершаем первый выезд на дачу. Она находится в деревеньке Сямозеро, расположенной на берегу одноименного озера.

После программы «Вести» я сварил маленькую чашку кофейку и собрался было устроится на кухне под «Букетом сирени». Эту картину, которая у нас проходит по разряду семейных реликвий, жена вышила болгарским крестом еще в школьные годы, так что процесса работы над живописным полотном я не застал, но помню незабвенный шедевр девичьих грез с первого дня нашей совместной жизни и даже научился его как бы не замечать. Но в тот вечер чудовищные кисти чернильного цвета почему-то бросились в глаза, и я подумал: «Лучше бы она на танцы бегала». Именно в этот момент на кухню заглянула Люся.

— Уже устроился, доцент (последнее слово она нарочито произнесла с ударением на первый слог и потому обидно). Опять свой кофей распивать, думы думать. Лучше бы мусор вынес.

— Люсенька, ты вот, к примеру, целыми днями лузгаешь семечки, но разве я тебя называю хомячихой?

— Еще б ты назвал!

Она зажгла газ, поставила чайник и ушла смотреть телевизор, бросив на ходу:

— Как закипит — выключишь.

Когда у женщины утекает обаяние, а некогда тугие щеки обвисают собачьими брылами, то у нее нередко появляется вот такое беспричинное желание командовать. Я мог бы ей об этом сказать, но промолчал — ведь обидится, а моложе и краше от моих наблюдений не станет.

— И не забудь мусор вынести! Д'oцент! — крикнула она из комнаты.

Это уже было лишнее, я ведь не только Тюлькин — нечто мелкое и пренебрегаемое, но еще и Федор Михайлович.

Подождал, когда закипит чайник, выключил газ, неторопливо сосчитал до шестидесяти, зашел в комнату и сказал:

— Знаешь что, Людмила, я тебя, пожалуй, на дачу не возьму.

Я думал, начнется семейная ссора, и уже заранее тосковал оттого, что придется выслушивать какие-то глупые ненужные слова и самому говорить такие же.

Но жена деланно засмеялась и спокойно, не отрывая глаз от экрана, ответила:

— Вот и хорошо. Надоели мне эти грядки, и эта будка твоя надоела и вообще все. Когда построишь нормальный дом, тогда и зови отдыхать на свое Сямозеро. Поеду Аннушку навещу.

Аннушка — это ее дочь от первого брака. Живет она недалеко, в Пряже, на родине моей благоверной. Конечно, разведенная, как и большинство нынешних молодых женщин, работает бухгалтером в районной администрации. Глаза у Аннушки карие, зубки ровненькие, характер легкий. Почему ее второй раз никто замуж не зовет — для меня загадка. Или сама не хочет ошибиться?

Спали мы с женой врозь.

Утром молчком позавтракали, и Людмила стала собираться, в мою сторону она даже не смотрела — знает, что так быстро не отхожу. Напихала каких-то шмоток в дорожную сумку.

— Ну, я пошла.

— Счастливо. Аннушке привет.

— Передам, передам, — скороговоркой.

И ушла.

А я, выпив еще кружку чая, отправился регулировать зажигание у машины, которое всегда немного барахлит после зимней стоянки.

Регулировать оказалось нечего.

Ночью, когда мы с Людмилой таились по своим комнатам и ждали, кто сделает первый шаг к примирению, мой гараж взломали. Машину «раздели» зло и беспощадно, даже задние фонари свинтили. Я прикинул размер ущерба, по самым грубым подсчетам он тянул не меньше, чем на четыре пенсии. А ведь нужно же и за квартиру платить, и за газ, и за телефон, да и жить на что-то.

Поездка откладывалась на неопределенный срок.

Вызванные на место происшествия милиционеры составили протокол и на том свою работу сочли завершенной. Я остался один на один со своей бедой. Сходил в магазин стройматериалов, купил двадцать килограмм цемента, принес его, заделал дыру в задней стенке гаража, через которую проникли незваные гости, да и пошел домой.

На следующий день я сходил на авторынок, поинтересовался ценами, расстроился, конечно, и, вернувшись домой, позвонил Стасу.

Вообще-то он, конечно, Станислав Казимирович, потому что, как и я, четвертый год на пенсии. Здоровый, плечистый, кулачищи — во! Животище в два обхвата. Бородищу дикую отпустил. По национальности он поляк, отсюда и Станислав. Но для меня всегда был и остается Стасом. Мы дружим со школы.

Спрашиваю:

— У тебя «Форд» на ходу?

Смеется.

— Нездоровится моему старичку. Как начал в прошлом году рассыпаться, до сих пор собрать не могу. Покупаю в месяц по одной запчасти, иначе без штанов останусь. Недавно подсчитал: если буду вести ремонт такими темпами, то он растянется на три года.

— А как же в Чуралахту попадать будешь?

— Кабы знал…

У нас с Стасом дачи, можно сказать, по соседству. Их разделяет несколько километров, но зато объединяет озеро.

И тут, наверное, от полной безысходности у меня родилась шалая мысль.

— Твоя тележка на велосипедных колесах еще не сломалась?

— Что с ней сделается?

— Может, совершим на пару марш-бросок к берегам Сямозера?

Стас на секунду задумался.

— Ну, ты авантюрист! Это сколько же мы будем в пути?

— Смотря как пойдем. Если в темпе, то за два-три дня управимся, а если не спеша, с вечерними беседами у костра, с рыбалкой на Сяпсе, то дней пять будем топать.

Он опять засмеялся — раскованно и победно.

— А давай! К тебе заглянуть, чтобы обговорить детали? Или ты соберешься?

— Уже еду. Ставь чайник.

— Подожди-подожди, не клади трубку. Возьмем в компанию моего соседа Генку Богданова, он хоть и шебутной, но веселый. Опять же на троих разливать привычнее — классика.

Когда я приехал, Стас своим рыбацким ножом, смахивающим на кубинское мачете, кромсал буханку белого хлеба. Чуть пахло мятой и прелым брусничным листом — значит, в заварном чайнике настаивался знаменитый «кудамский сбор № 3».

Генка сидел за столом и, как Чапаев-Бабочкин, вымерял что-то циркулем на карте.

— Привет, — сказал я. — Не занимайся ерундой, Гена. Я тебе и так скажу — по трассе до поворота на Кудаму ровнехонько шестьдесят два километра.

— Я определяю места дневок и ночлегов.

— Это дело простое: как притомимся — так и лагерь разобьем.

— Не, Михалыч, нужно планировать по науке. У тебя, кстати, тележка есть?

— Все собирался обзавестись.

— Я тебе сделаю. У меня в сарайке старый «орлёнок» валяется. Сегодня же вечером и займусь. Барахла придется брать много. Ночи холодные, значит, собираться надо, как на рыбалку: палатки, теплая одежда, спальные мешки.

Стас разлил по кружкам чай.

Мы долго и подробно обсуждали предстоящий поход.

— Классная идея, — сказал на прощанье наш приятель, простой российский пенсионер Гена — Геннадий Евдокимович Богданов, бывший судовой электрик, изобретатель и рационализатор.

На сборы было положено два дня.


В тот вечер я для полного ощущения свободы сварил себе большую кружку кофе, стал неторопливо, почти торжественно смаковать его мелкими глоточками. Как писал Радищев, «услаждать душу потом африканских невольников». А еще я курил прямо на кухне, чего раньше себе никогда не позволял.

Дела складывалось замечательно, но говорить об этом вслух было нельзя. Ведь нечистый только и ждет, когда человек проговорится, чтобы все испоганить. Тут и ангел-хранитель не поможет. Ни в нашем мире, ни в параллельных мирах бахвалов не жалуют.

Когда пришла беда, не стоит настежь распахивать ворота, а нужно непрерывно бороться с ней положительными эмоциями, свежим воздухом, здоровым смехом. Подумаешь, обокрали. Эка невидаль. Не меня первого и не меня последнего. Зато мы вон какую штуку придумали.

Перед сном мне захотелось снова перечитать «Фантастические путешествия барона Брамбеуса».

Я четверть века проработал печатником в типографии. Конечно, свинец, ночные смены и все такое, но зато, когда страна маялась от книжного голода, у нас на производстве всегда можно было найти что-нибудь дефицитное. Да и с подписками не очень-то зажимали — не просто рабочий класс, а его передовой отряд все-таки. Как любил говаривать на собраниях зав. идеологическим отделом обкома партии товарищ Жмуриков, рабочая интеллигенция. Глупости это, конечно. Но к чтению и к ежевечерней чашке кофе я пристрастился благодаря своей работе. Так что, как бы Людмила ни ёрничала, мне свои привычки менять уже поздно.

Нынешнюю литературу я не люблю. Она нахрапистая и циничная, как наше время. У писателей советской поры меня раздражает постоянное восхваление своего времени, этим грешат даже лучшие. А какое было время, и сами мы помним, и родители рассказывали. В пору моего детства жмых за лакомство почитался, а с высоких трибун заклинали: «Все лучшее — детям». Выходит, лучше жмыха у нас тогда ничего не было.

Наших классиков я тоже многих читал, а вот искренне полюбил литераторов начала девятнадцатого века. Почему — сам не знаю. Людмила, бывало, достанет какую-нибудь книжку с моей полки, полистает, да и бросит. «И что ты в этом нашел? — скажет. — Скукотень!» «Меня слог возвышенный привлекает и чувства неподдельные, — отвечу я. — А если почитаешь, так увидишь, они — настоящие и отечество любят не так, как мы, без визга и заклинаний».

Но больше всего мне, конечно же, нравятся остроумцы той поры.

Когда меня провожали на пенсию, то для поднятия настроения я рассказал своим гостям, как книгоиздатель Александр Филиппович Смирдин задумал объединить вокруг себя крупных поэтов и прозаиков. А решив так, он перевел свою книжную лавку из скромного помещения у Синего моста, что на Невском проспекте, в большой трехэтажный флигель лютеранской церкви и в честь этого события дал грандиозный обед, на который были приглашены все известные литераторы. За радушное угощение и приятную беседу гостей попросили дать что-нибудь для альманаха «Новоселье А. Ф. Смирдина».

В первом томе этого сборника были новые произведения Жуковского, Пушкина, Баратынского, Гнедича, Вяземского… Украшала альманах картина, написанная Брюлловым и гравированная Галактионовым, на которой собравшиеся запечатлены за общим столом. На председательском месте Крылов, близ него Хвостов и Пушкин, Греч произносит тост, ему внимают Семенов и Булгарин, за спиной Греча в пол-лица виден Вяземский…

Посмотрев на это художество, насмешливый Вяземский мимоходом заметил: «Я профилем, а Булгарин во всю харю».

Прелестная история.

Некоторые из моих гостей, когда я закончил, вежливо улыбнулись.

Потом выяснилось, что из названных имен известными для некоторых оказались лишь Пушкин и Крылов.

Кто-то спросил, на что я намекаю, кто-то поинтересовался, за что пьем.

«Пьем за дружбу и взаимопонимание», — твердо, даже как бы с металлом в голосе сказал я, но больше ничего такого из пушкинской эпохи никогда не рассказывал.

Я зачитался сочинениями барона Брамбеуса, под маской которого, как известно, скрывал свою личину талантливый ученый-востоковед, главный редактор самого массового в ту пору журнала «Библиотека для чтения» Осип Сенковский.

Спать лег уже далеко за полночь.


Мне снился обед у Смирдина.

Мы стояли с Вяземским под пальмой, что росла в огромной кадке, и он, блестя озорными чуть навыкате глазами и смеясь, рассказывал:

— Нет, я не могу, ей-богу не могу. Сил никаких нет. Вы читали последний опус нашего неподражаемого пиита Хвостова? О том, как голубка, невинная душа, запуталась в силке и, настрадавшись от отчаяния и безысходности, уже готовилась принять, как святой Себастьян, мученическую смерть, но тут прилетел ее голубок и зубами — рук-то нет, так он зубами — развязал роковые тенета. Я, как прочел, так чуть не упал с кресел от хохота. Ведь прекрасный человек наш Дмитрий Иванович, добрый, отзывчивый. Люблю его всей душой. Но как примется стихи писать — полный афронт и сплошное безобразие. Я ему на днях двух голубей послал, чтобы он приватно объяснил мне смысл своей аллегории.

Тут же случился и Хвостов. Он, оказывается, стоял с другой стороны пальмы и слышал наш разговор.

Хвостов шутливо погрозил пальцем.

— Не дразните старика, а то рассержусь. У верблюда — двадцать четыре, у собаки — сорок два, у человека — тридцать два. Тридцать два — это норма. Однако мне еще не встречался человек с тридцатью двумя зубами, а значит, я в жизни не встречал ни одного нормального. Вот и вам все смехи да упреки. Неужто голова дана только чтобы пищу ею жевать? Моя голубка — это наш исстрадавшийся народ, а голуби — это те, кто голубку постоянно имеют. Они только прикидываются невинными голубями, по сути же сущие птеродактили, как их описал французский ученый Линней. Пропасть они голубке, конечно, не позволят, но и спуску ей не дадут. Если бы я именно так все своими словами назвал, увидело бы мое стихотворение свет? Позвольте-ка вас спросить. Да тот же милейший господин Семенов, цензором над нами поставленный, что на брюлловской картине изображен рядом с Булгариным, первым бы на меня вскинулся и на седины бы не посмотрел. А так читатель задумается: почему это голуби зубастые, или старик Хвостов совсем из ума выжил? Задумавшись же над моим стихотворением, и о жизни начнут думать. Не все ведь в ней хорошо, не все…

Неубедительными показались мне объяснения Хвостова. Сморозил, небось, глупость, а теперь пытается туману напустить, изображает из себя природного вольтерьянца. В наше время, как только перестали преследовать за инакомыслие, тоже многие в диссиденты задним числом записались, а раньше-то не считали зазорным и жалобу в обком накатать.

Что ответил старому поэту умница Вяземский, я теперь уж никогда не узнаю, потому что в мой сон ворвался телефонный звонок.

Это был Гена Богданов.

— Ну, ты, Михалыч, силен подушку давить. Небось, отъезд жены отметил ударной дозой. Шучу-шучу. Я чего звоню-то: тележка твоя готова. Отличная получилась вещь. Легкая, ход мягкий — хоть на ВДНХ отправляй, или где там теперь демонстрируют наши достижения. Приходи забирай.

— Я что еще хотел спросить-то, — сказал Гена, — у нас число участников не ограничено?

— Участников чего?

— Похода.

— Вроде не было такого разговора. А что?

— Еще двое просятся. Такие же бодрые пенсионеры, как и мы. У них дачи в Падозере. Это по пути.

— Зови. Веселее идти будет.

— А если еще кого-нибудь организую, вы как с Казимировичем к этому отнесетесь?

— Положительно.

Еще один день прошел в сборах.


Вечерний стакан ключевой воды | Соло для одного | Глава 2







Loading...