home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава 2

Выход был назначен на десять часов утра от типографии. Давненько я там не был.

В половине десятого позвонил Богданов.

— Надо бы перенести время старта. В десять телевизионщики подъехать не могут.

— Какие телевизионщики?

— Так я позвонил в «Экран дня». Хочется, чтобы все прошло торжественно, нарядно.

— Зачем нам эта помпа?

— Тебе что, Михалыч, жалко, если я пару минут покрасуюсь в телевизоре?

— Ладно, красуйся. Когда подойти?

— К трем часам. В три они обещали быть.

— К трем так к трем. Стас в курсе?

— Я ему уже сообщил. Он не против.

Я отправился на кухню варить прощальный кофе.

Всего около типографии нас собралось семь человек: трое с тележками — Стас, Генка и я, двое с туго набитыми рюкзаками, один со спортивной сумкой через плечо и один с тачкой — замечательной металлической тачкой на большом дутом колесе, как потом выяснилось, именно из-за этой тачки его не пускали ни в один автобус.

Волонтер со спортивной сумкой показался мне слишком молодым для пенсионерка, о чем я и сказал Стасу.

— Как знать, может, он вышел не по возрасту, а по инвалидности, — предположил он. — Или «афганец». Тогда мог по ранению.

Опоздав всего на десять минут, подъехали телевизионщики.

— Мужики, вы только молчите, я потом все объясню, — умоляюще сказал Генка и бросился помогать организовывать съемку.

Нас расставили полукругом — живописной и в то же время как бы непринужденной группой, тележки, словно боевые тачанки, выкатили на правый фланг, тачке было выбрано место в центре композиции. Откуда-то появился транспарант «Требуем обеспеченную старость».

Девушка-корреспондент достала из сумочки микрофон.

— Володя, подключи.

Спросила:

— Кто будет говорить?

— Друзья поручили мне, — скромно сказал Генка.

Общий смысл его выступления был доходчив, как пятак на протянутой ладони.

В стране прошла грабительская приватизация. Народное достояние досталось кучке олигархов. Люди, чьим трудом было накоплено это богатство, оттеснены на обочину жизни, влачат жалкое существование. Но хуже всего приходится старикам.

— Самое большее, на что они могут рассчитывать, — это пенсия в три тысячи рублей, а у некоторых она и того меньше, — говорил Генка. — Половину нужно отдать за коммунальные услуги. А на оставшиеся деньги как-то выживать. Арифметика простая: на день приходится не более пятидесяти рублей. На эту сумму пенсионер может купить буханку хлеба и пачку пельменей. На сахар уже не остается. Мы все поневоле стали блокадниками, мы считаем каждую копейку. Если приобретаешь лекарство, то потом несколько дней сидишь на чае с сухарями. Если покупаешь конверт, чтобы написать письмо родным, то вместо буханки хлеба берешь уже полбуханки.

— Здесь, — Генка обвел рукой нашу группу, — нет лодырей. Всю жизнь эти люди ударно работали. Их труд отмечен дипломами, почетными грамотами, нагрудными знаками и правительственными наградами. Они честно заработали достойную пенсию, но в результате финансовой политики их труд сегодня обесценен. Мы больше не хотим мириться с таким положением. Мы никого не обвиняем, мы решили быть выше этого. Просто пойдем через всю страну. По пути к нам примкнут сотни и сотни таких же обездоленных. Мы пойдем к берегам Тихого океана. Не все туда дойдут, не все, — сказал он горестно. — Умерших мы будем хоронить по дороге. И пусть их скромные памятники станут молчаливыми знаками укора и скорби.

Тут Генкин голос снова окреп:

— На восточном побережье мы сколотим плоты и поплывем к далеким островам, где организуем колонию русских стариков. Там мы закончим свои дни. Если мы не нужны своей стране, то и такая страна нам не нужна.

Он в приветственном жесте поднял правую руку и чуть помахал ею перед камерой:

— Счастливо оставаться. Мы пошли на восход.

— Очень хорошо, — сказала девушка-корреспондент и стала сворачивать шнур микрофона. — Живенько получилось.

Мы стояли столбами.

— Да-а, — наконец протянул Стас. — Перспектива интересная. Ну, что ж, друзья-пенсионеры, пошли встречь солнцу.

И мы небольшой и не очень стройной колонной потянулись в сторону одной из главных площадей города.

— Ну, как я выступил? — спросил Генка.

— Проникновенно, — сказал Стас. — Главное, все по делу.

Остальные молчали.

— А что? Неправда, что ли? Тебе такая жизнь не надоела?! — заорал Генка на всю улицу.

— Ты перед нами не выступай, — попросил Стас. — Нужно было заранее предупредить, что решил податься в депутаты Законодательного собрания. Или ты в Думу нацелился? Только программа у тебя, я бы сказал, м-м-м, сыроватая.

— Да ну тебя, — Генка махнул рукой. — Михалыч, а ты чего молчишь?

— Наш двор вспомнился. Там, бывало, пенсионеры вечера напролет стучали в домино. И в других дворах так же было. Потом скамейки-столики обветшали, а где и хулиганы их сломали, в общем — не стало. Власть же строительством новых не озаботилась. Нынешних пенсионеров от телевизора за уши не оттянуть, и все стали ужасными вольнодумцами.

— Спелись, — буркнул Генка.

— Надо бы хоть пива выпить на остаток пенсии, — предложил Стас. — Чтобы отметить такую замечательную речь нашего товарища.

— И чего веселитесь, — сказал Генка. — Я все по правде говорил.

— Кто бы спорил, — поддержал сотоварищ с тачкой. — Лично я обеими руками «за».

— У вас, сударь, руки тачкой заняты, — заметил Стас. — Что же касается программы уважаемого Геннадия Евдокимовича, то, я полагаю, мы еще успеем ее обсудить. Путь нам предстоит неблизкий.

Мы с достоинством молча прошли весь город.

На одном из перекрестков прохожий назвал нас беженцами, и волонтер со спортивной сумкой подтвердил:

— Это точно.

Стоявший на развилке дорог пост ГАИ миновали уже в седьмом часу. Вышли на широкую прямую автотрассу, проложенную словно по лучу маяка.

— Дойдем до отворотки на аэродром да, пожалуй, и разобьем лагерь, — предложил Стас. — Что-то у меня ноги с непривычки болят. Если так и дальше дело пойдет, то я и до Сяпси не дойду, не то что до Тихого океана.

— Втянешься, — оптимистично сказал Генка. — Первая стопка всегда с напрягом идет. А нет, так мы тебя на тележке покатим.

— Спасибо на добром слове, но не хотелось бы.

Воду мы набрали на автозаправочной станции. У всех оказались солдатские фляжки, а у Генки была еще и десятилитровая пластмассовая канистра.

— Народ, похоже, подобрался бывалый, — тихо сказал мне Стас, когда мы двинулись дальше по шоссе.

Удобную полянку, закрытую от дороги густым кустарником, заметил товарищ с тачкой.

— Лучшего места не найти, — уверенно сказал он. — Здесь рота может устроиться, а нас всего лишь треть взвода.

Я вытащил из груды барахла свою любимицу — бензопилу «Хускварну».

— Свалю пару-тройку сушин на дрова.

Падозерские пенсионеры молча достали из вещмешков топоры и начали споро готовить еловую подстилку. Генка подыскал удобное место для костра, вырубил рогульки и перекладину. Через полчаса в чумазом казане уже булькала каша, свежо пахло очищенным чесноком и луком, а на расстеленном поверх лапника брезенте лежал горкой хлеб, поблескивали бутылки.

Первый тост был за благополучный исход нашего предприятия.

Налили по второй.

С кружкой в руке поднялся Станислав Казимирович. Внушительно откашлялся, прочищая горло.

Но тут, глянув на часы, встрепенулся Генка.

— Подожди, сейчас новости показывать будут. Посмотрим?

Он сбегал к тележке и принес маленький телевизор, из тех, у которых экран с ладонь.

Наш торжественный выход от щербатой типографской лестницы показали сразу же после выступления главы республики об экономических успехах края и начале строительства совместно с какой-то известной шведской фирмой нового лесоперерабатывающего предприятия. Генкино выступление девушка-корреспондент предварила словами о том, что пенсионерам не хватает тепла и участия и это является явной недоработкой социальных служб. Сам Генка на экране выглядел взъерошенным, как воробей, побывавший в жестокой драке, но говорил он гладко и убедительно.

— Орел, — сказал один из падозерских пенсионеров. — Спиноза.

— Почему Спиноза? — с обидой спросил Генка.

— Наш товарищ хотел сказать «Цицерон», — сказал Стас. — А теперь, с вашего позволения, я предложу второй тост.

Он снова поднял кружку с водкой.

— Мы с вами сошлись на этой дороге, чтобы вместе прожить какой-то отрезок жизни. Мы не единая команда, что бы ни говорил уважаемый Геннадий Евдокимович. Мы просто попутчики, семь пенсионеров, которым нужно попасть на свои дачи. Но поскольку нам придется вместе прожить неделю или чуть меньше, то пришла пора познакомится поближе. Я предлагаю это сделать сейчас, на первом нашем большом привале. Все мужчины, подчеркиваю — все и всегда, хотят быть чуточку старше, умнее, опытнее, чем они выглядят в глазах окружающих, и в то же время все они до плешивых голов и седых бород остаются в душе мальчишками. Это самый большой мужской секрет, о котором женщины не подозревают. Но мы-то здесь единомышленники и нам нечего скрывать. И смешно будет, если мы начнем друг другу «выкать» или обращаться по имени-отчеству. Поэтому предлагаю на некоторое время восстановить в гражданских правах наши детские кликухи. Так будет проще, удобнее и, даже скажу, естественнее. Я, например, Станислав Казимирович, но меня всегда называли Стасом или Паном, последнее указывает на мою национальность. Рядом со мной Федор Михайлович, с которым мы дружим уже более полувека. У него уличного имени нет. Однажды, это было во втором классе, Витя Акимушкин назвал его Тюлькой и тотчас оказался в луже.

Стас улыбнулся.

— Витя Акимушкин был в нашем классе самым сильным, но Федора это не остановило. Сам измазался в грязи по уши, но и Витьку извозюкал. Все кричал: «И ты со мной поплавай! И ты со мной поплавай!» После этого парного заплыва он и в школе и на улице всегда был просто Федей. Уважаемого Геннадия Евдокимовича в нашем дворе с детства звали Кот Баюн, он кого хошь мог заговорить и поэтому позже стал грозой зарецких девчонок, ни одна не могла перед ним устоять. Остальных я не знаю.

Поднялся один из падозерских пенсионеров, представился:

— Александр Васильевич Говоров, меня всегда звали Говором. А это мой двоюродный брат — Константин Петрович Коскинен. Он не очень силен в родственных связях и, когда обижали, обычно грозился: «Вот скажу дяде». Дядей он называл меня. Поэтому он вскоре стал Племяшом. Мы из одного поселка. Вместе в город после армии подались. Я работал плотником. Племяш — кузнецом. Оба мы охотники и где только не побывали. Машины у нас есть, у меня — «Москвич», у Племяша — «копейка». Да вот сбрендило пешком пройтись. В поход нас позвал Гена. С ним и Борисом Ивановичем мы уже лет десять ездим на зимнюю рыбалку.

Поднялся Борис Иванович.

— А моя фамилия Локтев. Поэтому детская кликуха была Локки. Кстати, она мне нравится. Коротко, ясно и со смыслом. Я даже в денежных ведомостях так раньше расписывался. До пенсии трудился слесарем по высшему разряду. А вот теперь никому не нужен. Дача у меня за кудамской развилкой.

— А я вообще не пенсионер, — сказал тот, которого Стас назвал «афганцем». — Я сосед Бориса Ивановича. Только что развелся и хочу попасть в Эссойлу. У меня там родственники. Поживу у них немного, буду раны зализывать. По лесу поброжу, на рыбалку разок-другой смотаюсь. Детская кличка, если она вас интересует, у меня необычная: Лавуазье. Как-то на уроке физики вызвали меня к доске, и понес я какую-то околесицу про этого самого Лавуазье, которому приписал закон Бойля-Мариотта. Через день я в школу опоздал, а физичка спрашивает: «Где же наш Лавуазье?» С той поры и прилипло. Меня до сих пор однокашники так зовут.

— Ну, — сказал пан Стас голосом генерала из «Особенностей национальной охоты» и поднял свою кружку: — За знакомство.

Семь кружек сошлись над центром брезентового стола.

— Люблю я этим делом заниматься на природе, — сказал Локки и аппетитно захрустел луком.

— Федя, у тебя есть что сказать? — спросил Стас.

— Есть, — сказал я. — Мы команда на неделю. Поэтому пусть все у нас будет, как в Иностранном легионе: живем настоящим, а в прошлое никто ни к кому не лезет. Захочет кто поделиться — это ради Бога, это не возбраняется, но никаких расспросов.

— Хорошее предложение, — сказал Стас.

— Хорошо сидим, — подвел черту под состоявшимся знакомством Кот Баюн. — Может, еще по одной, друзья-товарищи?

— Зачем же по одной? — рассудительно заметил Говор. — Этим, думаю, все запаслись, а завтра в Чалне еще возьмем. Жизнь пенсионерская не так плоха, как утверждают некоторые ораторы.

— Да ладно вам, — добродушно сказал Кот Баюн.


…Когда накатила ночная прохлада, мы перебрались поближе к костру.

Закурили.

— Интересная штука жизнь, — философски сказал Локки. — Мне уже шестьдесят, и одышка, и аритмия, и вены, а все кажется, что не больше тридцати. Вчера в овощном магазине засмотрелся на одну молодую особу и забыл, зачем пришел. Продавщица меня спрашивает, а я не понимаю, что ей нужно.

— Надо было с ней заговорить, — сказал Лавуазье.

— С кем?

— С той особой. Наваждение бы тотчас пропало.

— Ты сейчас на всех женщин зол, — сказал Локки. — Это пройдет. Самые смертельные обиды со временем затягиваются. Навсегда остаются в памяти лишь случаи на первый взгляд вроде как незначительные.

— Точно, — сказал Говор.


Глава 1 | Соло для одного | Первый рассказ о прикосновении к вечности







Loading...