home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава 4

В ту ночь мне опять приснился Вяземский.

Сидел в покойном кресле темного дерева с высокой резной спинкой — их почему-то называют «вольтеровскими». Белоснежная сорочка, халат, ноги прикрыты пледом. Держа в правой руке лорнет, он читал какой-то рукописный текст. Почему-то раньше я думал, что лорнетами пользовались только постаревшие дамы, которые с помощью этого оптического инструмента рассматривали молоденьких кавалергардов и обсуждали шансы на успех каждого из них у доставленных на бал красавиц, что в свою очередь вызывало у них приятные воспоминания о бурно проведенных днях молодости. Это нескрываемое рассматривание мужчин называлось лорнированием.

После нашей последней встречи Петр Андреевич выглядел весьма постаревшим.

Я вежливо поздоровался.

— Любезный Федор Михайлович! Здравствуйте, здравствуйте, — радостно откликнулся он. — А я тут статью Батюшкова изучаю. «Воспоминание мест, сражений и путешествий» — вот как она называется. Сохранилась в бумагах покойного Дмитрия Васильевича Дашкова. Его строгому и верному вкусу, изощренному наукой и знанием многих древних, равно как и новейших языков, мы, тогдашние литераторы, помнится, вполне доверяли. Вот и Батюшков ему свой труд отнес. А было ли продолжение воспоминаний — сие неизвестно. Константин Николаевич, царствие ему небесное, к себе относился строго и многие бумаги огню предал. Кроме этого мемуара еще «Воспоминание о Петине» в списках того же Дашкова сохранилось. Вот читаю и явственно вижу — совсем другая эпоха. Светлая и свежая, с любовным сочувствием к совершенно другому порядку мыслей. Вслушиваюсь в когда-то знакомую, а ныне забытую речь. Она иная, Федор Михайлович, совершенно иная. Более звучная, мягкая, согретая сердечной теплотой и глубоким нравственным убеждением. Радостно встретить такое воспоминание. Грустно осознавать, что это уже старина. Тут все просто и стройно и все художественно. Да-а, годы, годы… А как ваше путешествие?

— Идем. Или лучше сказать — волочемся.

— По телевизору сказали, что у вас не просто прогулка по любезным сердцу местам, но акт протеста.

— Врут, Петр Андреевич. Самым бессовестным образом. Ничего такого мы и в мыслях не держали.

— Да не беспокойтесь вы с такой горячностью. Мне-то ведь все равно.

— Так обидно. Болтают всякие глупости. Глядишь, еще в революционеры запишут.

— А вам не хочется?

— В революционеры? Никоим образом! Я считаю, что прежде чем совершать революции, перво-наперво нужно знать, что потом, после революции, делать. А у нас вначале все сломают, а потом начинают думать: строить-то — как? Даже на даче, прежде чем снести покосившийся сарай, соображаешь, какую новую хозяйственную постройку на этом месте возводить будешь.

— Так то на даче. Там все свое и для себя. В государстве иные масштабы…

— А ответственности, похоже, меньше. Все тонет в словах.

— Речь для того и дана нам, Федор Михайлович, чтобы лукавить. Захватывая власть, всегда делают хорошо для немногих, хотя обещают другое. Остальным-то это хорошее для себя потом нужно отвоевывать. Свидетельством тому вся история наша. А ваш случай, Федор Михайлович, прямо скажу, из уникальных. Раз уж так карта легла, вы возьмите да и поверните свой поход в сторону завоевательную. Вот это будет умно.

— А ну как не выйдет из этой затеи ничего путного?

— Посмеетесь — и все дела. До дач-то своих вы все равно дойдете. Значит, поставленной цели достигнете. У смеха свойство всепрощающее. Помнится, у Алексея Перовского Пушкин читал «Годунова», еще немногим известного. В числе слушателей случился Иван Андреевич Крылов. После чтения Пушкин подходит к нему и говорит: «Признайтесь, Иван Андреевич, что моя трагедия вам не нравится и на глаза ваши нехороша». «Почему же нехороша? — отвечает тот. — А вот что я вам расскажу: проповедник в проповеди своей восхвалял божий мир и говорил, что все так создано, что лучше и быть не может. После проповеди подходит к нему горбатый, с двумя горбами — спереди и сзади. Не грешно ли вам, вменяет он проповеднику, смеяться надо мною и в присутствии моем уверять, что в божьем создании все хороши и все прекрасно. Посмотрите на меня. — Так что же — возражает проповедник, — для горбатого и ты очень хорош». Пушкин расхохотался и обнял Крылова.

Проснувшись наутро, я помнил нашу беседу от слова до слова. Это меня удивило: а еще говорят, что стоит открыть глаза, как сны тотчас же забываются. Но рассказывать о своем разговоре с Вяземским никому не стал.

Что снилось сотоварищам, я не знаю. Завтракали мы молча, даже Кот Баюн не балагурил по своему обыкновению.

В путь тронулись около девяти.

Через пару километров Стас стал отставать.

— Что случилось? — спросил я.

— Да вот в колени как по гвоздю вбили.

Я не стал ждать, когда он попросит о привале.

— Вот что, — сказал ему, — садись-ка на мою телегу, а свою держи крепче за перекладину — будет второй платформой нашего состава. Давай-давай, не кочевряжься.

— Садись, Казимирыч, я помогу, — сказал Говор и, забросив на мою тележку рюкзак, встал правой пристяжной.

Левой пристроился Лавуазье. Он даже сумку снимать не стал.

Племяш отобрал у Стаса оглобли его тележки.

— Давай я покачу. Все равно пустой иду.

— Эх, тройка, птица-тройка, кто тебя выдумал, — с пафосом воскликнул Кот Баюн.

— Не бей копытом, — посоветовал ему Локки. — Еще и половины пути не прошли.

Так мы добрались до тридцать пятого километра, где отходит вправо дорога на падозерские дачи.

Я остановился.

— Ты чего? — спросил Говор.

— Твой поворот, — сказал я. — Или ты не заметил?

— А мы решили еще немного прогуляться. Правда, Племяш?

— Точно. Компания хорошая.

— И как далеко? — спросил я.

— Там видно будет, — легкомысленно сказал Говор.

— До большого водоема. Хочется на водный простор поглазеть, — сказал Племяш.

Самым близким крупным водоемом было Сямозеро.

— Ну, тогда вперед — к Тихому океану, — сказал я и навалился на перекладину тележки.

Подъем в этом месте тянется около километра.

— Экие Гималаи, — шумно выдохнул Локки, когда мы забрались на вершину окружающего мира, и полез в карман за сигаретами. — Перекур, мужики. Некурящие могут хрумкать сахар.

— Коты сахар не едят, — заметил Баюн.

Среди нас он был единственный некурящий.

— Тогда соси пуговицу. Это одна старушка посоветовала своему соседу, когда он сказал, что у нее сахар несладкий, — сказал ему Локки.

— Старушки — они такие. Обожают отливать афоризмы, — поддержал беседу Лавуазье. — Стою третьего дня на перекрестке. Машины идут сплошным потоком — никак дорогу не перейти. Рядом со мной какая-то бабка. Минуты три она терпела, а потом и говорит: «Все едут и едут — никто не работает».

— Ее бы на эту трассу — с утра ни одной попутки, — вздохнул Локки.

— А зачем тебе попутка? Все равно с тачкой не возьмут, — сказал Кот Баюн.

— Так-то оно так, но хотя бы для разнообразия пейзажа какая-нибудь машинка мимо вжикнула.

— Накаркал. Вон смотри, внизу «четверка» объявилась, — показал Говор.

«Жигуленок» без натуги одолел подъем и притормозил рядом с тачкой Локки.

— Здорово, мужики, — сказал в открытое окно водитель.

— Здравствуй и ты, — степенно ответствовал Кот Баюн.

— Куда путь держите, если не секрет?

— А в Эссойлу. Там, говорят, навоз по дешевке населению продают.

Водитель засмеялся. Заглушил двигатель. Вылез из машины.

— Муромец, — представился он. — Это у меня фамилия такая. Только зовут не Илья, а Миша. Михаил Муромец, предприниматель.

— Видать, не шибко крутой, если на «четверке» ездишь.

— Это так, — снова засмеялся водитель. — Был крутой, да раскрутили меня в ноль. Сейчас снова поднимаюсь. Это не вас по всем телепрограммам показывают?

— Похожи? — поинтересовался Кот Баюн.

— Точно вас. Здорово вы чиновников уели. Мне понравилось. Будь я пенсионером, попросился бы в компанию. Тоже бы топал по дороге вольным человеком.

— А ты брось машину, возьмем сыном полка, — посоветовал Стас.

— Рано еще, — серьезно сказал Миша Муромец. — Нужно доказать, что не зря такую фамилию ношу. А вот вам могу помочь. Может, продукты нужны или еще что?

— Ребята, — вдруг сказал Говор, — а где мы привал будем делать? Как думаешь, Федя? — спросил он меня.

— Ты дорогу, что ведет к антенне, знаешь?

— К локатору? Конечно, знаю.

— Там есть еще один неприметный заезд, он сейчас кустарником зарос, а когда-то и на машине можно было проехать…

— На Лёшину поляну, что ли? Так бы и сказал.

— Ты был знаком с Лёшей? — удивился я.

— А кто ж из здешних старожилов его не знал? Когда-то это был самый известный человек на дороге от Чалны до Кутижмы.

— Вот на Лёшиной поляне я бы и предложил остановиться. Может, и заночевать, отдохнуть по полной программе, а завтра, глядишь, Стасу станет легче, тогда и двинемся дальше.

— Толково, — согласился Говор. — Слышь, богатырь, — обратился он к Мише Муромцу, — в четырех километрах отсюда есть хорошее местечко, отвези туда нашего товарища, он у нас сегодня обезножел.

— Почему одного? Я троих могу взять, — сказал Муромец.

— Поезжай и ты, — предложил я Говору. — Хоть заезд на поляну покажешь. Да Племяша возьми. Начнете потихоньку обустраиваться, а тут и мы подтянемся.

— Можно и так, — согласился Говор.

— Говорите, недалеко? — спросил добрый самаритянин и богатырь Миша Муромец. — Цепляйте тогда к фаркопу свои тележки. Я тихонько поеду, не растеряю.

Через четверть часа необычный поезд с «жигуленком» вместо паровоза тронулся в путь.


— Что это за Лёшина поляна и кто такой Лёша? — спросил у меня Локки, когда мы, четверо оставшихся, налегке двинулись вслед за машиной.

Я им рассказал.

В шестидесятые годы теперь уже прошлого столетия один из институтов электросвязи получил госзаказ на работу, связанную с устройством системы телевизионного вещания. Для этого на высокой горе неподалеку от Виллагоры была возведена большая параболическая антенна. Ее все в округе называли локатором и говорили, что здесь находится секретная часть ПВО. Еще одно такое же грандиозное приемо-передающее устройство была установлено за пределами Карелии.

Кроме антенны-«локатора» имелась пара лабораторий, а внизу на поляне стояли два жилых дома — по шесть комнат в каждом, просторный гараж, склад горюче-смазочных материалов, мастерская и так называемая «дизельная», где располагалась аварийная электростанция. Из транспорта были вездеход на гусеничном ходу, бортовой ГАЗ-51 и «козлик». Гору и поляну связывала километровая панель, сколоченная из толстых досок. Связь же с Питером осуществлялась по телефону и телетайпу.

Называлось все это хозяйство «Научный пункт „Горизонт“».

Мой давний приятель Алексей Мезенцев после окончания школы устроился сюда работать лаборантом. Отсюда он уходил в армию и сюда же вернулся, когда отслужил положенный срок на пограничной заставе.

Пока Лёша отдавал родине свой гражданский долг, большая часть плановой работы на пункте была завершена, а когда он вернулся, началось постепенное сворачивание исследовательской деятельности. Вскоре «Горизонт» законсервировали до получения нового госзаказа. Сотрудники института вернулись в родной город на Неве, под Виллагорой в лесу осталось четыре человека: начальник пункта, его звали Ефим Абрамович Рыбаков, мой приятель, которого повысили до заместителя начальника по хозяйственной части, уборщица Марта Осиповна и водитель Валентин. Их задача была жить и охранять оставленное оборудование. Кроме зарплаты все они получали командировочные, а, кроме того, из головной организации каждый месяц присылали талоны на бензин. Чтобы они не пропали, Рыбаков и его зам по очереди ездили в Петрозаводск пить пиво. Охраной лабораторий, конечно, никто не занимался. Такую жизнь можно было устроить только в нашей стране и только в эпоху развитого социализма.

В первый год этой вольницы Рыбаков занялся сбором даров леса. Около дома построили сушилку, которая с июля по сентябрь дымила день и ночь напролет и поэтому вскоре стала называться «крематорием». За сезон Ефим Абрамович заготовил две бочки клюквы, две бочки брусники, насолил три кадушки волнушек и рыжиков и насушил шесть мешков боровых грибов. Леша тоже собрал кое-что для своих родителей, но, конечно, не в таких промышленных объемах. Тогда же Рыбаков завел поросенка, который к осени следующего года превратился в нечто толстое и доверчивое.

В тот холодный октябрьский день, когда свиновод-любитель и начальник «Горизонта» Ефим Абрамович Рыбаков задумал лишить борова жизни, Леша находился в Чалне, где ухаживал за своей будущей женой, и поэтому своему непосредственному руководителю он никак помочь не мог. Сам же Рыбаков в деле забоя скота был подкован исключительно теоретически. Он вышел на крыльцо, держа в правой руке молоток, а в левой — краюху хлеба. Боров по своему обыкновению подкапывался под мастерскую.

— Боренька, — позвал ласково Рыбаков, — иди ко мне, мой хороший, уж я тебя угощу, — и спрятал руку с молотком за спину.

Боров хрюкнул, что следовало понимать как нечто вопросительное.

— Иди-иди, — сказал Рыбаков и показал краюху.

Боров оставил в покое мастерскую и побежал к любимому хозяину, от которого в жизни не видел ничего худого, только вкусную еду да ласку.

— На, — сказал Рыбаков, — жри, сволочь, в последний раз. Долго же ты надо мной измывался. Сучий ты потрох, лета из-за тебя, гада, не видел.

И с этими словами грянул борова в лоб молотком. Тот повалился на землю. «Даже не мявкнул», — рассказывал потом Рыбаков.

— А нож-то где? — спохватился Рыбаков, — тьфу ты, черт, дома забыл, — и побежал за орудием убийства. Пока он искал нож, боров пришел в себя, встал, чуть покачиваясь, но, когда увидел своего доброго хозяина со сверкающим тесаком в руке, опрометью бросился в лес.

Шесть долгих дней и ночей скрывался бедный Боря в чащобах, лишь на седьмые сутки снова вышел к людям. Башку его украшала неправдоподобно огромная шишка, и был он тощий, как велосипед. Что-то странное случилось в свинячьей психике: боров не мог есть, забыл, как и зачем это делается, лишь похрюкивал и затравленно зыркал по сторонам. Пришлось прирезать беднягу, чтобы не околел с голода.

— Интересная история, — сказал Локки. — Но я не понял, почему поляна называется Лёшиной.

— Потому что у этой истории было продолжение.

После того, как бедного борова насильственно лишили жизни, на пункт навалилась черная тоска. Как говорят в народе, «все смешалось в доме Облонских». Одна из лабораторий сгорела, имущество второй растащили, а кто — неизвестно, о том и другом были составлены соответствующие акты на списание. Служащие «Горизонта» настолько опротивели друг другу, что даже разговаривать перестали.

Первым не выдержал такой обстановки Рыбаков. Передал по телетайпу заявление об уходе по собственному желанию и, не дожидаясь ответа, уехал в Питер. Затем уволилась Марта Осиповна, хотя ее работу навряд ли можно было назвать трудной: лишь раз в неделю она приезжала на автобусе из города и немного прибирала за мужиками на кухне одного из домов. Вскоре ушел и Валентин, оставил своего «козла» и пересел в карету «скорой помощи». Лёша в лесу остался один. Вскоре из института пришел приказ о назначении его начальником пункта. На этой должности он пробыл восемь лет.

Леша был уникальным человеком. Он умел делать все. Или почти все. «Разве что песен не пишет, да и то лишь потому, что не видит в том толку», — говорила его жена. К Лёше постоянно обращались за помощью — кому нужно печку сложить, кому мотор у машины перебрать, кому корзину сплести, кому приемник починить… Он никому не отказывал.

Тамошние леса были богаты зайцем и боровой дичью, а я в то время активно занимался охотой и поэтому регулярно наведывался в этот дом. И не я один.

Летом и осенью у Леши постоянно жили друзья, приятели, знакомые, а порой и незнакомые грибники и охотники. На поляне всегда стояли машины и мотоциклы. Цена гостеприимства была обычной — бутылка. И Лёша потихоньку стал спиваться.

Однажды он смотрел телевизор. Показывали какие-то шпионские страсти. Нехороший человек ударил нашего пограничника чем-то тяжелым по затылку, вытащил у него документы и спокойно пошел на железнодорожную станцию.

— Вот ты как, значит, — сказал Леша. — Не уйдешь, сволочь, — снял со стены ружье и выстрелил в экран. Телевизор взорвался, на пол посыпался мусор и какие-то стеклянные орешки.

На шум прибежала жена. Все поняла.

Следующий год Леша встретил на метеопункте острова Маячный, что стоит на Онежском озере в двенадцати километрах от Сенной Губы. Бытие там походило на Виллагорское, но не было ни друзей-приятелей, ни винных магазинов — вообще никаких магазинов не было. Умные женщины всегда добиваются чего хотят, причем их спутники жизни обычно думают, что все перемены произошли исключительно по их собственному желанию.

Дома и постройки бывшего пункта «Горизонт» вскоре разобрали и куда-то перевезли, сама же поляна до сих пор называется Лёшиной.

— Вот теперь понятно, — сказал Локки.

Мы вышли на поляну, где уже полыхал костер, около которого хозяйничали Говор и Племяш. Стас сидел на перевернутом ржавом ведре и пускал в небеса табачные кольца.


Второй рассказ о прикосновении к вечности | Соло для одного | Глава 5







Loading...