home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Третий рассказ о прикосновении к вечности

Я впервые осознал, что такое смерть, в одиннадцать или двенадцать лет — точно не помню, и эта мысль меня потрясла.

Произошло это летом, пыльным знойным летом.

Страну наших детских игр взрослые называли коротким и скучным словом «двор». Иногда говорили — «наш двор» или «большой двор». «Большой» — точнее отражает действительность. Даже не большой — огромный. С одной его стороны находились дома, построенные по улице Луначарского, а с другой — по улице Коммунистов. Там хватало места и мяч попинать, и в прятки сыграть, и в городки, и в «чижика», и в «щуку» или в беговую лапту — это то, что в Америке возведено в национальный культ как бейсбол.

Святое послевоенное поколение…

Девчонки ходили в дешевых платьицах, мальчишки — в ковбойках с закатанными рукавами и сатиновых шароварах. Из обуви мы предпочитали сандалеты и легкие парусиновые тапочки на резиновом ходу, они были только двух цветов — синие и белые; белые нужно было чистить зубным порошком, а синие — вообще не чистить, можете сами догадаться, какие мы выбирали. На ценниках в магазине эти тапочки назывались «теннисными туфлями».


Итак, это было лето, а одно из самых увлекательных летних занятий, конечно, «стрельба», точнее — плевание из дудок. Снарядами служили зеленые и твердые, как камушки, ягоды бузины. Наберешь их полный рот и ходишь, словно хомяк с надутыми щеками. Попадание в цель у нас почему-то не практиковалось, гораздо интереснее было пулять по кошкам или друг в друга.

И за дудками, и за бузиной мы бегали на Зарецкое кладбище, расположенное по соседству. То, что вся тамошняя растительность буйно прет практически из могил, нас совершенно не волновало. Об этом даже не задумывались.

Ребята пошли купаться на Лососинку, а я остался дома. Валяться на грязном песке не люблю, а плаваю до сих пор плохо, так что все эти купания-загорания мне не интересны. Полежал на диване, почитал книжку, потом поточил на бруске самодельный нож с ручкой из оргстекла и решил сходить на кладбище за новым «духовым ружьем».

Дудки мы обычно резали в углу, где давным-давно никого не хоронили. Могильные холмы там оплыли, кресты по большей части покосились, некоторые вообще валялись на земле, ни венков, ни обычной похоронной мишуры. Тишина воистину кладбищенская, лишь птицы возятся на деревьях.

Я срезал пару дудок и присел, чтобы подровнять их, на чугунную плиту. Она была почти наполовину засыпана землей. Виднелись какие-то слова. Присмотрелся — стихи. Интересно. Ладонями и пучком травы расчистил эпитафию, отлитую в металле. Вот что там было написано:

Листья уныло шумели

Поздней осенней порой.

Гроб опускали в могилу,

Гроб, окруженный толпой.

Тихо и с плачем зарыли,

И все удалилися прочь,

Только луна над могилой

Грустно светила всю ночь.

Ты счастья людского не знала,

Одним ожиданьем жила,

Мечтала, любила, страдала.

Страдала — и вот умерла.

Я внезапно подумал, что когда меня не будет на свете, эти стихи, отлитые на толстой чугунной плите, все равно останутся.

И вдруг понял, что когда-нибудь — когда? — могу умереть.

Конечно, все мы в детстве знали, что есть такое странное состояние, как смерть, что люди умирают. Нас иногда даже брали на похороны близких родственников, и мы вместе со всеми провожали их в последний путь. Они для нас словно куда-то уходили, но так далеко, что назад уже не могли вернуться.

Совсем другое дело представить, а, представив, внезапно осознать, что и ты умрешь.

Миг этот черен и ужасен.

Я был потрясен глянувшей на меня пустотой небытия.

А потом это чувство постепенно сгладилось, даже забылось, и через какое-то время, как и все сверстники, я снова считал себя бессмертным.

Только стихи на могильной плите, прочитанные всего один раз, врезались в память. И помнятся до сих пор.


— Странно, — сказал Стас.

— Что тебе странно?

— Мы ведь с тобой, Федя, дружим с первого класса. Так?

— Так.

— А ты мне о своем открытии не рассказывал.

— Это была моя страшная тайна. А сейчас я знаю, что тоже когда-нибудь умру, как все умирают. Закон природы. И никакой тайны нет. Вот и рассказал.

— У тебя все истории такие? — спросил Локки.

— Нет. Есть повеселее.

Но никто не сказал: «Так расскажи».

Горел, потрескивал костер. Мы молча смотрели на игру пламени, каждый думал о чем-то своем.

— Что-то настроение у нас сегодня не то. Разговоры эти, — заметил Племяш. — Может, чукнем по грамульке для поднятия тонуса?

— А есть?

— В Греции все есть.

— Так то в Греции.

— А мы на пути к ней. Пошарим-ка по сусекам.

В сусеках обнаружилось две бутылки водки. Одну достал запасливый Говор, вторая нашлась в сумке Лавуазье.

— А что я говорил, — воспрял духом Племяш. — Сейчас сальца подрежем, лучку, хлебушка — и будет у нас пир горой. А завтра в Кутижме еще купим. Не пропадем. Так или не так, мужики?

— Болтун — находка для шпиона, — улыбнулся Говор, достал из рюкзака банку рыбных консервов, бросил ее Племяшу:

— Открой! У тебя это здорово получается.

— Я всегда был уверен, что когда-нибудь народ оценит мой талант.

С этими словами Племяш одним круговым движением ножа ловко взрезал баночную жесть. Раз — и готово!

В лагере наступило то несколько суетливое оживление, которое в мужской компании всегда предшествует выпивке.

— Интересное кино: третий день в пути, а уже второй раз гуляем, — сказал Стас.

— Разве это гульба — две бутылки на семерых. Так, губы смочить, — заметил Племяш. — Тостуй, начальник, и чтоб завтра был как огурец.

— Будем живы, — без улыбки сказал Стас и поднял кружку.

Чокнулись, выпили. Племяш, склонив голову, как бы прислушался к своему организму и торжественно объявил:

— Совсем другое дело. Я, наверное, в прошлой жизни был одной из павловских собачек. Налицо условный рефлекс: как привал, так хочется выпить.

— Цветком ты был. Балаболкой, — добродушно сказал Говор. Выудил из банки ломтик сайры, положил на хлеб. — На, закуси. А вообще правильно придумал. Здесь природа располагает к застолью. Ужас сколько водки было выпито на этой поляне. Ты, Федя, здесь раньше часто бывал? — спросил он меня.

— Лет семь ездил.

— Да ты что! — удивился Говор. — Как же мы не встретились?

— Помнишь, как говорил Лёша? Бывает.

— Точно, его присказка. А Козлодуя ты застал?

— Конечно.

— Лёша с женой жил в доме, который стоял во-о-он там, — пояснил Говор остальным. — А на противоположной стороне поляны был дом, который передали на баланс то ли связистам, то ли электрикам. В нем года два жил парень по прозвищу Козлодуй. Как его звали-то?

— Кажется, Саша.

— Правильно, Саша. Так же, как и меня. Он на релейке дежурным электриком числился. Именно числился, слово «работал» — не про него, он по большей части дурака валял да водку пил. Я из-за Козлодуя и ездить сюда перестал. То патронов выпросит, то денег займет и, конечно, не отдаст, сигареты всю дорогу стрелял, а уж к общему столу присоседиться да на халяву дерябнуть — это святое дело, тут его за уши не оттащишь. И все время с ним какие-то глупости происходили. Знаешь, как он соком отравился?

— Как же. Это я его и надоумил березы сверлить.

— Вот не знал. Рассказывай. Ребята не знают эту историю. Племяш, наливай по второй.

— Хочу я вас спросить, что сильнее страха смерти, — сказал я, когда Племяш набулькал всем по чуть-чуть для разговора.

— Лебединая любовь, — предположил Лавуазье.

— Это — поэзия, а в жизни — жадность и азарт. Причем они нередко идут вместе. Как-то приехал я сюда весенней порой. Взял у Леши ручную дрель, просверлил в березе небольшое отверстие, приладил лоточек из бересты, а под него повесил пол-литровую банку. Подошел Козлодуй, попросил сигарету и поинтересовался, что это я делаю. Да вот, объясняю ему, хочется соку попить.

— Он что, вкусный?

— Мне нравится. Между прочим, — говорю ему, — в городе стакан березового сока стоит одиннадцать копеек, а здесь свежайший и даром.

— Да ну! — поразился Козлодуй.

Что-то прикинул, подсчитал и тут же приступил к добыче ценного напитка. Насверлил в березах коловоротом дырок, под которыми развесил разнообразную посуду. К вечеру он собрал ведро сока.

О последующих событиях я знаю со слов Лёши, потому что день был будний и я вскоре уехал домой.

Козлодуй занес ведро на веранду, закрыл дом на замок и на попутке отправился в Чалну занимать деньги под будущие барыши. Где и как он собирался реализовывать собранный сок, неизвестно. Мне кажется, что он и сам этого не знал. В Чалне Козлодуй пил и гулял два дня и лишь на третий со знакомыми мелиораторами добрался до дома. Еще полдня отсыпался. За это время сок, стоявший под солнцем, забродил, помутнел, а по краям ведра появились мелкие красные точки, словно краской брызнули. В общем, вид у него стал совсем нетоварный. Козлодуй это сразу понял, как только увидел ведро. «Ну и хрен с ним, — подумал он. — Новый соберу. А с этим-то что делать?» Выливать было жалко, и Козлодуй решил: выпью. Тем более, что пить ему действительно хотелось. И выпил. Ведро. После этого его целый день выворачивало при одном взгляде на березы.

— Но это еще не вся история, — сказал Говор. — Тогда же я возвращался из Вешкелиц, купил по пути сушек-пряников и заглянул к Лёше на чай. Пока грелся чайник, вышел на поляну, вырезал на ближайшей березе латинскую букву «V» и начал прилаживать под ее острый конец кружечку. Откуда ни возьмись — Козлодуй. Изможденный, в глазах страдание и зеленый как лягуха. Не пей, говорит, тёзка, эту гадость, отравишься. Попросил закурить и побрел к своему дому. А за чаем Лёша рассказал мне о его несостоявшейся коммерции.

— Про меня не вспомнил? — спросил я.

— Может, и говорил, но в памяти не отложилось.

— Знаете, что напомнил мне этот случай? — сказал Лавуазье. — Одно из воспоминаний Вересаева. Это было на юге. Вересаев поздним вечером шел общественным садом. Навстречу сломя голову летит мальчишка:

— Дяденька, беги! Сторожа идут!

Вересаев было дернулся, однако спохватился:

— А зачем?

— Так ведь уши оторвут!

Вот ведь, — пишет Вересаев, — опасность была рядом, она буквально гналась по пятам, но остановился, предупредил. Спасибо, товарищ!

Все рассмеялись.

— Вообще-то Козлодуй был неплохой парень. Прижимистый, конечно, и на халяву падкий, но в принципе, неплохой, — заметил Говор. — Вот только удача постоянно обходила его стороной.

— Удача вообще вещь странная, — включился в разговор Кот Баюн. — Одних сопровождает от рождения до смерти, а другие даже не знают, что это такое. Я знавал одного хронического неудачника. Володькой его звали. На судне он числился боцманом. Капитан ему говорит: «Подкрась-ка планшир, видишь, весь облупился». Простое дело. Боцман — в свою каптерку, там у него стояла бочка с краской. Поставил ведро на палубу и стал бочку на себя наклонять, а в бочке двести килограмм, разве удержишь на весу. Конечно, уронил, вся краска ему на штаны, потом собирал ее с палубы совочком. Капитан ему все матерные слова разом сказал, ничего на потом не оставил.

— Дурак он был неумный, ваш боцман, — сказал Локки.

— Не без этого, — согласился Кот Баюн. — Только не дурак, а так — с придурью, и большой придурью. А то еще был случай. Приходим в Калининград, боцман погулял немножко по берегу и возвращается с каштанами. Насобирал где-то паданцев и говорит, мол, очень хочется попробовать любимое лакомство парижан. Обжарил каштаны на сковородке и штуки три съел. Больше не смог: они, как потом утверждал, по вкусу на хозяйственное мыло смахивают. Естественно, у него живот схватило. Старпом посоветовал выпить полстакана водки и закусить черным сухарем — продезинфицироваться. Он у нас вообще от всех болячек водкой лечился. Сколько боцман выдул, я не знаю, но вечером, когда пришла пора закрывать трюма, он выполз на палубу в хлам пьяный. Нас в тот раз песком загрузили, и этот песок нужно было смести с рельсов, по которым крышки трюмов ходят — они ведь тяжелые, по пять тонн каждая. А передвигают их лебедками. Минут через десять вахтенный матрос говорит: «Готово, Евдокимыч». А где боцман, спрашиваю. Спать, верно, пошел, отвечает вахтенный. Я и закрыл трюма. Прошли канал, вышли в море, стало покачивать, и вдруг крик, да такой жуткий, у меня не то что волосы — воротник рубашки дыбом встал. Капитан командует: «Человек за бортом!» Машины застопорили. Шарим прожектором по волнам — никого не видно. Тут опять крик: «А-а-а! Люди!»

Капитан говорит:

— Это у нас. Проверить средний трюм.

Проверили, а там наш боцман. Сидит — глаза выпучены. Рельсы подметал и упал в трюм на песочек. Как говорят космонавты — мягкая посадка. Он там и уснул. А как началась качка, стало его песком засыпать. Очнулся — темнота, везде земля сырая, и первая мысль, конечно, что заживо похоронили.

— Не поседел? — поинтересовался Племяш.

— Допил водку и обошлось. И так всю навигацию. Постоянно с ним что-то случалось — не одно, так другое. Но что удивительно — ни разу физически не пострадал. Отделывался синяками да ссадинами.

— Обалдуй он, ваш боцман, — сердито сказал Стас.

— К тому же удачливый, — добавил Лавуазье. — Ведь морское дело само по себе рискованное. Еще древние говорили, что люди делятся на живых, мертвых и по морю плавающих, то есть тех, кто находится между жизнью и смертью.

— Плавает дерьмо. Моряки по морю ходят, — веско поправил Кот Баюн.

— Да брось ты! Это все профессиональная спесь. По воде, аки посуху, только Христос ходил, и это было чудом. Все остальное, включая и вышеназванное дерьмо, по воде плавает, а если не плавает, то тонет.

— Хладнокровней, друг мой, не возбуждайся так сильно, — сказал Говор. — Не все ли равно: к'oмпас или комп'aс — лишь бы направление правильно показывал. А нет ли у нас еще водочки? — спросил он Племяша.

— По последней осталось.

— Так почему не разливаешь?

— Жду сигнала.

— Внимание, Племяш, — сигнал.

— Есть, командор. За что пьем?

— Вот за правильно выбранное направление я бы и предложил выпить.

— Немного высокопарно, но в целом принимается, - сказал Локки.

— А теперь чай! — весело сказал Говор, занюхав водочку рукавом. — Я верю, что это будет ароматный крепкий чай. Только мужчины, собравшиеся у огня, умеют заваривать настоящий чай. Чай и еще раз чай! Отчаливаем, давай чалку!

Чай действительно был прекрасен. Крепкий, но без черноты, терпкий, душистый, чуть приправленный дымком костра.

— Напиток богов! — воскликнул Говор, сделал первый глоток и закашлялся.

— Прошу прощения, — сказал он, отдышавшись, — пожадничал. А его нужно смаковать мелкими глоточками. Разве жены умеют заваривать чай?!

— Моя умеет, — сказал Стас.

— Повезло.

— А моя пьет жиденький и меня потчует, — посетовал Племяш.

— Сколько ей?

— Пятьдесят четыре.

— Молодая еще.

— Ничего себе молодая. Ленин в этом возрасте уже умер, а эта до сих пор не знает, сколько ложек нужно в чайник сыпать. Я ее чай называю на французский манер пис де кок — петушачья моча. А теща утром заварит нормальный чай, сама попьет, а потом целый день только кипяток в заварник подливает.

— Экономная.

— Еще как, почище вашего Козлодуя. В прошлом году забыла яйца в холодильник положить, и они пол-лета пролежали в кастрюльке на полочке. Я сплю отдельно от женщин, на чердаке бани. Так со своего сеновала унюхал, какой яичницей она решила меня угостить. Отказался от ее деликатеса, так она из принципа умяла всю сковородку. Я ей говорю: по мне хоть скипидар пейте, но в городе, а здесь врачей нет. Хорошо, если дристуном все обойдется, а то ведь придется в больницу везти, бензин же теперь — триста рублей канистра. А она мне: плохо вам было при социализме, когда бензин ничего не стоил, так теперь не жалуйтесь.

— Ты смотри, какая политически подкованная теща. Повезло тебе, парень. Кто у нее в любимчиках из наших вождей?

— Жириновский, конечно. Этот, говорит, на любой вопрос ответ знает и в морду может дать. Решительный мужчина.

— А ты, чуть что не так, кулаком по столу — хрясь! Глядишь и зауважает тебя старушка.

— Больно нужно мне ее уважение, не доставала бы — и на том спасибо.

— Хорошо сидим, — сказал Кот Баюн. — Не остаться ли нам здесь на денек-другой?

В его словах был определенный подтекст, и Стас его сразу уловил.

— Нет, — сказал он решительно. — Сегодня балаболим до упора, а завтра — в путь. Говор, где лучше сделать следующий ночлег?

— В этих местах с водой плохо — ни ручейков, ни ламбушек. Я бы посоветовал пройти Виллагору, до нее от этой поляны четыре километра. Если там будет открыт магазин, то прикупить чего-нибудь из продуктов и в темпе топать до Кутижмы. Там, кстати, тоже есть магазин. А недалеко от Кутижмы есть небольшая речушка, где по весне местные браконьеры щуку бьют. На ее берегу и можно разбить лагерь.

— Значит, так и будет, — сказал Стас. Повернулся к Баюну:

— Понял, дипломат?


Глава 5 | Соло для одного | Глава 6







Loading...