home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Четвертый рассказ о прикосновении к вечности

— Расскажу один случай, — сказал Стас. — Как говорят греки, давно это было — никто не помнит. В то время литр бензина стоил семь копеек, а за пустую пол-литровую бутылку на пунктах приема стеклотары давали на пятачок больше. Я тогда держал катер на Онежском озере и был холостым. Мотался по волнам сизым селезнем без пары. Славная пора. Ни забот тебе, ни головной боли — где бы еще подзаработать.

Катер у меня был что надо, его еще отец построил. Семь метров длиной, с удобной рубкой-убежищем и стационарным двигателем. Штурвал, ходовые огни, миниатюрные кранцы по бортам — все как полагается.

Как-то мужики говорят: паровой окунь вышел на луды, берет на любую блесенку, лишь бы мало-мальски играла. Я уговорил заведующего дать мне пару дней за свой счет, а к ним прибавил три отгула, заработанных донорством. Вместе с выходными получился маленький отпуск. Не мешкая махнул на Шардонские острова.

Солнце сияет, спокойная вода, на ней блики кольцами — красота. Катерок бежит ходко. У меня вид заправского маримана — тельняшка, брезентовые штаны без ширинки, капитанская фуражка с «крабом». Буксирам, тянущим лихтеры, машу рукой, а они мне отвечают гудками — тоже приветствуют.

К середине дня добрался до места.

Шардоны — это группа островов на Большом Онего. Их в незапамятные времена ледник сотворил. Глубины там удивительные — любое судно может прямо к берегу причалить. Я нос катера к сосне привязал, а чтобы о камни не било, с кормы якорь бросил, двенадцать метров каната вытравил, пока он на дно не лег.

Первым делом, конечно, костерок соорудил, чай согрел и порадовался: какой же я молодец, сам себе праздник души устроил. Отметил это дело стопочкой и занялся разными хозяйственными делами в ожидании вечерней зорьки.

Ловил я спиннингом на самодельную блесну-вертушку. Пустых проводок почти не было. Хоть и азартное это занятие, но жадничать не стал и потому уже где-то через час вернулся в лагерь. Рыбу почистил и, пока варилась уха, меленько нарубил ольховых веток. У меня в катере всегда лежала небольшая коптилка. Заправил ее и пристроил на углях. На приготовление деликатеса потребовалось ровно двадцать пять минут. И какого деликатеса! Рыбаки знают, что нет ничего вкуснее копченого окуня — ни одна рыба с ним в сравнение не идет.

Наступили сумерки. От озера потянуло холодком. Лежу у костерка, табачный дым в небеса пускаю — блаженствую, и никто мне не нужен. Вот только, к сожалению, звезд не видно — ночь-то белая. Зато пламя костра играет и будоражит фантазию.

Есть к меня особенность — от людей устаю. У каждого ведь свой гонор, свои амбиции — не общение, а сплошная дипломатия. Одно время даже подумывал — не пойти ли в лесники. Или путевым обходчиком. Или смотрителем маяка. Тоже замечательное дело. Решимости не хватило бросить все и начать жизнь с чистого листа. Да и мать было жалко одну оставлять. Это я к тому говорю, что мне самому с собой не бывает скучно. Поэтому и на рыбалки, как в тот раз на Шардоны, почти всегда отправляюсь один.

Ночевал я в катере и проснулся поздно — укачало озеро, как в колыбели. Не стал нарушать тишину мотором, а потихоньку на веслах двинулся вглубь архипелага.

У одного из Шардонских островов есть уютная мелкая бухточка с песчаным дном. Туда-то я и направился на своем линкоре. Дошлепал кое-как, достал из рундука маску, дыхательную трубку, ласты и тихо, без плеска нырнул. Эта бухточка — местный детский сад. Здесь в теплой водичке резвятся тысячи мальков. Удивительно, но прожорливые чайки об этом не знают и тянутся мимо за пассажирскими теплоходами в ожидании щедрых помоев из камбуза. Чуть отплыв от катера, я замер. Лежал на поверхности воды эдаким добрым кашалотом и только чуть-чуть пошевеливал ластами, которые тянули на дно. Вскоре любопытные мальки обступили меня. Они тыкались в стекло маски, пощипывали волосы на руках, щекотали живот. «Вот я вас!» — задудел я в трубку, и они тотчас бросились врассыпную юркими зигзагами. Я замер, и минут через пять мальки опять собрались.

Так мы играли больше часа. Потом я вернулся в лагерь, доел вчерашнюю уху и растянулся на теплой древней скале.

Вот Говор рассказывал, как почувствовал протекающее сквозь него время, а я там, на Шардонах, на прогретом солнцем гнейсе, вдруг ясно и отчетливо понял, что вселенная не имеет ни начала, ни конца. А наша Земля в ней не более чем малая песчинка. Об этом я раньше читал в популярных книжках, а тут вдруг почувствовал. Человек напрасно называет себя венцом природы, он лишь одна из форм жизни. А какая она в иных мирах? Никто не знает.

Вот такая получилась интересная рыбалка, в которой были и одиночество, и радость от хорошей погоды, и сквозной простор озера, и добродушная забава с несмышлеными мальками.

На приветливом острове я прожил пять дней и, прежде чем покинуть его, выложил белой галькой на скале лежащую горизонтально восьмерку — знак бесконечности.

— Интересная история, — отметил Племяш.

— «На песчаном берегу островка, затерявшегося в Тихом океане, я, не отирая влажных глаз, с маленьким играю крабом», — тихо сказал Лавуазье.

— Это еще что такое? — удивился Говор.

— Танка японского поэта Такубоку, — пояснил Лавуазье.

— Наш друг хочет сказать, что история, рассказанная Стасом, уже отражена в литературе, но не в философском, а романтическом ключе, — сказал я.

— Перевод неправильный, — авторитетно заявил Локки. — Лучше было бы — «я, не отирая влажных глаз, маленького жарю краба». А то уж очень жалостливо.

— Это точно, — согласился Лавуазье.

Локки с хрустом потянулся и, как в цыганочке, повел плечами.

— Не пора ли на боковую? Вечернюю сказочку для малышей прослушали, можно и ложиться. Завтра у нас последний переход.

— А ведь и правда, — сказал Баюн. — Больше ночевок не будет. Надо же — почти дошли.

Я долго не мог уснуть. Почему-то мерзла спина, в прошлые ночи не мерзла, а тут зазнобило. Вспомнил, как однажды побывал с приятелем-яхтсменом на Шардонах. Никакого символа бесконечности там не было, а было выложенное белыми камушками имя «Дима». Оно читалось метров за триста.

— Федь, — шепотом сказал Стас, — ты чего вздыхаешь?

— Не засыпается. Я уж триста верблюдов насчитал.

— Спросил у погонщика, куда шел караван?

— Да ну тебя.

— Федь…

— Ну?

— Хорошее дело придумал.

— Ты о чем?

— О путешествии. Хорошо все получилось. И мужики подобрались что надо. Ладно, спи. Завтра поговорим.

— Конечно, поговорим, — согласился я и увидел Петра Андреевича Вяземского.

— Не спится? — участливо спросил он. — Так ведь ясный день уже.

Действительно, кабинет был ярко освещен солнцем, а за окном цвела яблоня.

Петр Андреевич в бордовом халате сидел за ломберным столиком и раскладывал пасьянс «Могила Наполеона».

— Тоже практически бесконечное занятие, — сказал он. — Всю жизнь я его раскладываю, и только дважды сошелся.

Он смешал карты.

— Опять ничего не вышло. Позвольте полюбопытствовать, как ваш поход?

— Завершается. Одолеем последний участок трассы и выйдем к реке Сяпсе, а там до кудамского поворота рукой подать. И разойдемся по своим дачам.

— Очень хорошо. Только не говорите на прощанье никаких громких слов. Очень важно, чтобы последняя точка была естественной и необходимой. Я вам рассказывал, как поставил этот замечательный знак препинания в «Горе от ума»?

Я отрицательно помотал головой.

— Ну так слушайте. Что-то меня сегодня потянуло на воспоминания. С Александром Сергеевичем Грибоедовым мы ведь были коротко знакомы и поэтому не удивительно, что вскоре после приезда в Москву он читал у меня и для меня одного свою тогда еще никому не известную комедию. Это уж потом наши присяжные ценители и судьи причислили «Горе от ума» к бессмертным произведениям и стали торжественно закачивать автора на усердных своих руках. А в тот день всю публику и критику составлял только ваш покорный слуга. Доходим мы до падения Молчалина с лошади, испуга и обморока Софьи Павловны. Это второе действие, восьмое явление. Чацкий говорит: «Желал бы с ним убиться для компаньи». Тут я заметил, что влюбленному Чацкому, особенно после слов

«Смятенье, обморок…

Так можно только ощущать,

Когда лишаешься единственного друга» —

неловко употреблять пошлое выражение «для компаньи», а лучше передать его служанке Лизе.

Так Александр Сергеевич и сделал.

Точка разделила стих на два.

И эта точка моя. Следовательно, и на мою долю падает чуть заметная, можно сказать, гомеопатическая крупинка славы, о чем имею честь заявить нашим маклерам по части бессмертных дел.

Он тихо рассмеялся.

— Однако, сударь, просыпайтесь, вас ждет дорога.


Глава 6 | Соло для одного | Глава 7







Loading...