home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


ЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ СУДЬБЫ

Егору на добрую память

Родившийся в атеистической семье после Великой Отечественной войны 1941—1945 гг., состоявший, как и полагалось, вначале в рядах Всесоюзной пионерской организации имени В. И. Ленина, затем Всесоюзного ленинского коммунистического союза молодежи, а впоследствии, хотя и недолго, Коммунистической партии Советского Союза, я по воспитанию, конечно, безбожник.

Наше поколение, чья юность и зрелость пришлись на закат социализма, потеряно для неба. Поэтому каждый из нас творит свои фетиши и обряды.

Я, например, верю в судьбу, удачу и некоторые приметы.

Увидев лежащую на земле монетку, обязательно подниму, потому что валяющиеся деньги вселяют в мою душу необъяснимую тревогу, но, подняв монетку, трижды плюну на нее от сглаза и положу дома в отдельный кошелек. Когда там накопится шесть рублей — раньше было пять, однако ползучая инфляция внесла и здесь коррективы, — я иду в церковь во имя св. князя Александра Невского и покупаю там свечку, которую ставлю чаще всего перед образом Николы-угодника. Эти найденные деньги не мои, и мне они не нужны, я просто с Божьей помощью снова пускаю их в оборот.

От природы у меня неплохая память, но из молитв знаю только «Отче наш». С Евангелием впервые ознакомился в двадцать лет и с тех пор несколько раз перечитывал, находя все новые оттенки ускользающего смысла, а вот с Ветхим Заветом знаком лишь поверхностно.

Я не могу понять, каким образом добродушный лысоватый старичок в псевдогреческой тоге, больше похожей на легкомысленную ночную рубашку, каким его изобразил в «Сотворении мира» Жан Эффель, управляет судьбой каждого из нас и всей вселенной в целом. Торжественные и суровые лики на иконах тоже мало что объясняют. Очеловечивание всемогущей и непознанной нами силы мешает моему восприятию.

Зато я верю, что человеческая мысль по сути своей материальна.

Подтверждение этому было обнаружено случайно.

Лет двенадцать-тринадцать назад я на Сямозере неподалеку от Чуйнаволока ловил рыбу. Выехал поздно. Пока догреб на верткой резиновой лодке до острова, восток уже отцвел. Поднялось солнце. Порывы теплого ветра ворошили воду. Клевало в то утро неважно. Я поймал пару плотичек и около десятка мелких окушков. Потом клев прекратился. Возвращаться домой не хотелось. Там перед женой и ее родителями опять пришлось бы разыгрывать деловую активность. Вообще крестьянские хлопоты на дачном участке придуманы пенсионерами только для того, чтобы чем-то себя занять. Достаточно сопоставить полученный урожай картошки или тех же кабачков, которые я, кстати, терпеть не могу, со стоимостью затраченного на дорогу бензина, чтобы понять всю эфемерность выгоды этого занятия.

Я распустил по бортам две донки и лег на дно, положив голову на теплый, уже нагретый солнцем баллон. В июньском небе низко плыли нарядные кучевые облака. Одно из них, похожее на восьмерку, висело как раз над лодкой. Я представил, что мой взгляд подобен полосе металла, только что побывавшей в горне. Медленно погружаю его в облачную плоть. Полоса темнеет, остывая, но я снова раскаляю ее до яркого соломенного цвета и неторопливо провожу по перемычке в центре облака.

И еще раз, и еще…

На моих глазах небесный тихоход нехотя развалился надвое. Какое-то время он еще пытался стянуть свои половинки тонкими прореженными нитями, но я безжалостно отсек их и был потрясен полученным результатом. Произошло чудо: только что силой своего воображения я изменил форму материального тела.

Потом я неоднократно повторял этот опыт, и вот какие выводы были сделаны.

Можно играть лишь с теми облаками, которые находятся поблизости. Плывущие высоко или далеко воздействию не поддаются. Пышные и большие лучше не трогать. Они успевают ускользнуть, прежде чем начнутся видимые изменения. Для очередного эксперимента лучше всего выбрать облако неправильной формы, у которого какая-то часть вот-вот должна оторваться, ей-то и нужно помочь это сделать. Длинные и слоистые, похожие на языки, довольно быстро делятся на две-три «колбаски» Слова при этой операции ничего не значат, думать необходимо образами, например, представить воздействие на объект раскаленного двуручного меча или газовой горелки, или мощного армейского огнемета. Сама операция требует сосредоточенности и, главное, веры в успех. Бывают дни, когда, сколько ни пыжишься, облака упорно не хотят делиться. Значит, ты просто устал, и воображение, как его ни настегивай, работает не в полную силу. Почитай книжку, сходи на рыбалку, а лучше всего истопи баньку, и должна она быть жаркой, с веничком, пивом и прочими прелестями, на следующее утро будешь как новенький, и вся белоснежная флотилия, плывущая над головой, опять в твоей власти.

Окрестные мальчишки и девчонки охотно поверили в мои удивительные способности и, случалось, просили их продемонстрировать. Взрослые, включая жену, объясняли происходящие на небесах метаморфозы случайностью и дующими в вышине ветрами. Только один человек сразу и безоговорочно мне поверил — давнишний напарник по зимним рыбалкам этнограф Костя Логинов. Он сказал, что этот фокус из числа описанных в научной литературе. Именно таким образом некоторые колдуны показывали свою магическую силу, причем наиболее сильные из них делали это, заключив отражение облака в горшок с водой.

Поскольку в глубине души я как был, так и остаюсь материалистом, то природу обнаруженного таинственного дара объяснить не берусь, да, пожалуй, и не смогу.


Точно так же не понимаю, почему еще подростком ни с того ни с сего вдруг решил сочинять.

Не описывать героические будни своих современников, вкалывающих почем зря на благо общества, двумя словами — созидающих будущее, а придумывать нечто такое, чего не было, а если и было, то не здесь и не с нами.

Впрочем, это занятие такое же тихое и невинное, как игра с облаками.

Но если мысль материальна, то, значит, она не может возникнуть из ниоткуда. Не нашептывает ли кто на ухо сюжеты рассказов?

Не водит ли твоей рукой по бумаге?

Точно знаю, никто не нашептывает, никто не водит. Сам придумываешь, и сам же мучишься в бесконечных борениях с умными, коварными, ласковыми и непослушными словами. Их так много, а ты один.

Впрочем, никто не заставляет это делать.

……………………………………………этим я занимаюсь всю жизнь. Хотя никогда не называл себя писателем, стеснялся почему-то, иногда говорил «литератор», а чаще — журналист, тем более что проработал в газете много лет.

Именно въевшаяся в поры газетная работа приучила меня оглядываться на читателя, потому что написанное и напечатанное обязательно должно кого-то заинтересовать — или уходи из редакции и не изображай из себя непризнанного гения.

Когда я взялся за это повествование, то по укоренившейся привычке тоже вначале подумал о предполагаемом читателе и достаточно скоро понял, что по-настоящему оно может заинтересовать только одного человека, сына Егора.

Так появилось посвящение.

Мы с тобой, Егор, удивительно похожи, настолько, что я почти всегда понимаю и ход твоих мыслей, и твое молчание. Когда ты о чем-то рассказываешь, то я всегда знаю, когда говоришь правду, а когда слегка приукрашиваешь ее ради красного словца и — ты замечал? — никогда тебя не поправляю и тем более не уличаю.

Эта похожесть дает мне основание думать, что ты правильно поймешь, зачем я вообще решил все это написать. Потому что этот текст не перечень рекомендаций о том, как стать литератором, а лишь размышления о деле, которым я занимался достаточно долго.

Так что не будем говорить о писательстве.

Кстати, в черновом варианте это повествование называлось «Пособие по написанию писем».

Еще рукопись, если, конечно, она будет закончена, я обязательно вручу для ознакомления одной своей давней знакомой. У нее безупречный литературный вкус и тонкое знание русского языка. Ко мне она относится снисходительно, вероятно, щадит авторское самолюбие. Замечания ее точны, как математическая формула. О таком редакторе мечтает каждый пишущий. Мы с ней дружны со студенческой юности, так что мне повезло.

Попросит почитать текст и жена. Она уже проявляла интерес.

Итак, трех читателей я себе обеспечил.

А что будет дальше — время покажет.

На этот счет никогда не стоит обольщаться.

Помнится, как много лет назад я на воинских сборах по ночам читал мемуары Ильи Эренбурга «Люди. Годы. Жизнь». В них встретилось имя еврейского поэта. О нем говорилось только в превосходной степени. Мне даже стало стыдно за свое вопиющее невежество. Вернувшись под осень в родной город, я зашел в читальный зал публичной библиотеки, попросил сборник стихов этого друга Эренбурга и оказалось, что книгу даже из любопытства никто не листал. Имя поэта я давно забыл, а из всех его замечательных стихов помню только одну строчку: «Белые, белые козы…»


Сейчас я живу в Чуйнаволоке.

Лето нынче выдалось прохладное. Почти все время дуют северные и восточные ветры. Они приносят не легкие фрегаты июньских облаков, но тучи, которые затягивают небо серым солдатским одеялом. Часто идут дожди. Трава растет на глазах. Еще неделю назад куда ни посмотришь, везде желтели головки одуванчиков. Сейчас они отцвели, покрылись белым пухом. На смену подошел десант лютиков, которые цепляются за каждый клочок земли и тут же начинают неистово цвести. Лабазник у крыльца вымахал в мой рост. «Давай-давай», — подбадриваю его по утрам и поливаю спитым чаем. Каждый день я обкашиваю обочины тропинок и кусты смородины, пилю и колю дрова, после Троицы начну вязать веники.

Время от времени приезжают на мотоцикле с коляской лахтинские браконьеры, жалуются: «Сошла с ума природа — уже время идти „рябиннику“, а мы еще и „черемушника“ толком не видели». Я покупаю у мужиков лещей и копчу их, разводя огонь в старой летней печурке.

Ближе к вечеру начинает донимать мошка, работать на участке можно только в накомарнике и брезентовых рукавицах.

Перед сном читаю роман «Смилла и ее чувство снега». В предисловии сказано, что эта книга принесла датскому писателю Питеру Хёгу мировую славу и ее общий тираж достиг нескольких миллионов экземпляров. Наверное, так оно и есть, но я одолел еще только три десятка страниц и пока не знаю сути интриги.

Занимаясь хозяйственными делами, я часто думаю об истоках творчества, о литературе и ее месте в общественной жизни, о том, что порой заставляет взяться за перо. На эти простые вопросы на самом деле нет ясных и четких ответов.

Почти каждый день я наблюдаю одну и ту же картину.

В пять—начале шестого с дачного участка соседей раздается истошный крик Никулина-старшего:

— «Кармелиту» показывают!

И тотчас умолкают стуки и бряки. Кооператив словно вымирает. Все приникают к экранам и упиваются неистощимыми цыганскими страстями.

Ревет на озере мотор. Спешит к берегу, к своему телевизору запоздалый рыбак — «Кармелита» началась!

Почему-то не могу себе представить, чтобы таким же образом замирала жизнь на дачных участках после крика «Шнитке исполняют!»

А музыковеды в один голос утверждают, что Шнитке — гений.

Этот штрих моего нынешнего деревенского бытия можно воспринимать как иллюстрацию к известному пушкинскому тезису о поэте и толпе.

Кстати сказать, сам Александр Сергеевич не был избалован всенародным обожанием ни при жизни, ни после смерти.

Однажды, просматривая архивные материалы конца девятнадцатого века, я обнаружил сообщение о сборе средств на памятник Пушкину в связи со столетием со дня его рождения. Ну и как же на него отреагировала Олонецкая глубинка? Ответ нашел в небольшой заметке, опубликованной на страницах губернских «Ведомостей». Когда воззвание о добровольных пожертвованиях дошло до села Деревянное, говорилось в ней, то местные мужики долго обсуждали на сходе, кто такой этот Пушкин. Наконец решили, что генерал — вон какая фамилия боевая. В Петрозаводске же, где худо-бедно, но кое-какие книжки читали, юбилей поэта отметили тем, что Старополицейскую улицу переименовали в Пушкинскую. Это название она носит до сих пор.

Только в советское время, когда школьное образование обрело статус всеобщего, Пушкин стал известен народонаселению страны.

Что он там писал о памятнике, к которому «не зарастет народная тропа»? Вот-вот.

Долгонько же ему — на пару с Горацием — пришлось воздвигать памятник нерукотворный.

И это Пушкин!

А сколько других сочинителей затерялось во времени, пропало без вести, как солдат на последней большой войне.

Кто помнит Боборыкина, который нередко говаривал, что «пишет много и хорошо»? А ведь он еще при жизни издал полное собрание сочинений, которые у читающей публики пользовались небывалой популярностью.

Кто упивается прозой Максимова, слывшего за истинного знатока народной жизни?

Кому сегодня придет в голову рыдать над стихами Надсона, хотя имя еще, вроде, не забылось?

Уж не говорю о поэтах и прозаиках, живших и творивших за пределами нашего отечества…

Их тьмы и тьмы.

«О, слёзы тысячей печалей,

о, слезы нежно-голубые,

подобно каплям жидкой меди

текут из воспаленных глаз…»

Человеку свойственно стремление к успеху, к увековечиванию своих достижений и деяний.

Но, ей-богу, писательство — самый неверный путь к известности и славе.

Уж лучше сжечь какую-нибудь большую библиотеку. Вот тогда имя действительно останется жить в веках. Что и доказано Геростратом.

Но здесь я обязательно должен сказать, что признание читателей — вещь не только приятная до мурашек по спине, но и крайне необходимая, по крайней мере вначале. Начинаешь верить в свои силы.

…Я набиваю табаком трубку, надеваю толстую рубашку, поверх нее набрасываю на плечи брезентовую куртку, нахлобучиваю на голову шляпу — не для интеллигентности, от комаров — и выхожу на крыльцо покурить. Уже почти ночь. Солнце закатилось за дальнее болото, за вторую ламбу. С востока на запад протянулась широкая, но как бы прореженная полоса облаков, похожая на расплывающийся инверсионный след реактивного самолета. Она подсвечена зарей и поэтому понизу играет алым. Небесная дорога. Куда? Для кого? Закурив, я по инерции продолжаю размышлять о только что написанном. Похоже, что одно и то же чувство подталкивает людей и в писательство, и во власть. Не потому ли об успешных литераторах говорят «властители дум»? Но хотя отправная точка одна, векторы движения совершенно различны. Эта разница особенно чувствуется в отношении к популярности. Для политика и вообще большого серьезного руководителя популярность — это верная соратница (Ремарк писал, что шлюха, которая три дня провела на передовой, уже не шлюха, а боевой товарищ), для литератора же — не более чем взбалмошная подруга, которая каждый день подталкивает его к новым подвигам и сама же не дает их совершать, потому что постоянно отвлекает от дела.

А разве популярность не помогает в успешной работе? Конечно же, помогает, и еще как, но, тем не менее, в упряжке она не коренная, а пристяжная и является лишь одним из сопутствующих условий.

Возможно, это и не так, но я так думаю.

Основой же творчества, на мой взгляд, может быть только независимость.

Нужно лишь помнить, по крайней мере для спокойствия окружающих, что ты бог не в обычном мире, а только в мире, созданном тобой же.

И вообще, необходимо почаще ощущать на пальце округлую тяжесть кольца Соломона, только тогда успеешь сделать все, что хотел…

Я выбил трубку и вернулся в дом, осиротевшие комары летели до двери с жалобным писком.


Довелось мне как-то присутствовать на поэтическом вечере, устроенном одной светской дамой. Во времена партийного диктата такое даже в принципе невозможно было вообразить, а сейчас жены мелких политических деятелей, особенно те, которые помоложе, обожают демонстрировать свою близость к богеме. Все было жутко красиво: свечи, палые кленовые листья, тихая музыка Грига. В этой романтической обстановке одна окололитературная девушка прочитала на память душещипательный отрывок о встрече Ганса Христиана Андерсена с влюбившейся в него дамой из Вероны. Звали ее Елена Гвиччиоли. Эта Гвиччиоли сулила сказочнику нежное отношение, безбедную жизнь и отдельную жилплощадь. Он ее сердечно поблагодарил и поспешил на дилижанс.

— Вот так знаменитый сказочник предпочел богатству свое творчество, — назидательно закончила девушка.

Да не творчество он предпочел, а свободу действий, независимость птицелова, потому что как человек благородной души и долга понимал, чем ему придется расплачиваться.

«Марта, Марта,

нужно ль плакать,

если Дидель ходит в поле,

если Дидель свищет птицам

и смеется невзначай?»

Можно допустить, что Ганс Христиан Андерсен не отказался бы от скромного достатка, если бы, к примеру, получил наследство от умершей тетушки. В красивой легенде о таком повороте темы не говорится, хотя в нем нет ничего необычного.

Мне не раз приходилось слышать вздорное утверждение о том, что художник должен быть голодным.

То есть априори предполагается, что художник сам по себе ленив, ненадежен, легкомыслен, но, к сожалению, талантлив — вот ведь беда какая! — и если за ним не присмотреть, то он не будет стараться, а то еще и запьет. Так могут думать только люди, совершенно не представляющие себе природы творчества. А не попробовать ли держать на голодном пайке, к примеру, председателя правления АО «Российские железные дороги», министра здравоохранения, дай ему Бог здоровья, главу администрации Президента, спикера Государственной думы? Будут ли они от этого лучше трудиться?

Глупая сентенция о голодном художнике становится очень даже умной, если ее воспринимать не как экономическое предложение, а политическую форму управления. Действительно, как же еще направлять в нужное русло литературный процесс? Пока что самый эффективный способ в данной процедуре — это распределения благ. Чтобы сочинители сочиняли не только то, что взбредет им в голову, а заботились о духовном росте народонаселения, утверждали преимущества существующей формы правления, ну и так далее — ряд понятен.

Кстати сказать, подвергая сомнению действия власти, не нужно идеализировать и самих художников. Им ведь ничто человеческое не чуждо. Кто-то почувствовал небывалый подъем и решил обогатить сокровищницу мировой литературы еще одной короной сонетов, а кто-то просто сводит счеты с теми людьми, которых считает своими недругами.

Самое взвешенное решение проблемы «голодного художника» предложил, на мой взгляд, прозаик Михаил Веллер.

Он сказал: «Писатель имеет право писать все, что ему заблагорассудится, а издатель — издавать все, что ему нравится».

По крайней мере, это путь эволюционный, что уже само по себе хорошо. Потому что все революционные решения и декреты у нас заканчиваются эпохальным полотном «Начальник политотдела МТС осматривает поля». Это символичное художество мне довелось видеть в Пермской галерее.


Между тем лето в Чуйнаволоке явно налаживается. Как там у Алексея Толстого? «Солнышко светит. Птички поют. Хорошо». Незаметно наступили теплые дни. На огороде проклюнулась картошка. С озера доносится радостный детский визг, хотя вода еще вряд ли прогрелась. Я работаю ночи напролет, поэтому встаю поздно. Сегодня в качестве разминки решил поколоть дрова. Физзарядка затянулась на пять часов и закончилась только когда развалил последнюю чурку. Плечи и спина налились усталостью. Пришлось топить баню. Пока каменка напитывалась жаром, связал два свежих веника, одним мы с женой парились, а второй висел в предбаннике для запаха. А потом мы немножко выпили под пельмени, неделю грустившие в холодильнике, и салат, срезанный с грядки.

Этот абзац я написал в качестве паузы или, если угодно, лирического отступления. Такая вот у меня лирика — с дровами и вениками.


И не говорите ничего про соцреализм и прочие «измы».

Художественная правда, в конечном счете, это вопрос веры.

Гайдар верил в мировую революцию и самую справедливую в мире Страну Советов, поэтому он написал «РВС», «Голубую чашку» со сказкой о Мальчише-Кибальчише, «Чука и Гека», «Горячий камень»…

А Северянин верил в торжество красоты, изящества, гармонии:

«Голубые голуби

по просторной палубе

все дождинки попили,

а дождинки капали.

Голуби их выпили».

И перед обоими я склоняю голову, потому что мастера.


В этих заметках я не пишу о таланте.

Что такое талант?

Природная склонность к какой-либо деятельности, причем не обязательно писательской, или же творческое отношение к своей работе, что всегда заметно.

К нам домой иногда заходит плотник Булат. Родом он из Казахстана. После окончания школы ему нужно было где-то поработать. Пошел устраиваться в редакцию районной газеты, потому что у него всегда хорошо получались сочинения. Редактор спрашивает: «А заметки ты писать умеешь?» «Не знаю, — отвечает, — еще не пробовал». «Сходи, — говорит редактор, — напиши о чем-нибудь, после этого поговорим». Булат никуда не пошел. На столе у редактора стоял телефон, и Булат написал рассказ от лица этого телефона: кто по нему звонит, о чем говорят и что думает об этих разговорах сам телефон. «Да ты талант», — сказал редактор.

Потом Булат уехал из Казахстана. На Севере он женился. Семью нужно было содержать, и он пошел на стройку. Его мне рекомендовали как талантливого плотника. Таковым он и оказался. Я могу держать в руках и рубанок и молоток, но если предстоит ответственная операция по переделке квартиры, зову на помощь Булата, он всегда поможет. О своей миниатюре, посвященной телефону, он как-то к слову рассказал за вечерним чаем. Булат ко всему прочему очень скромный человек.


Нередко талант проявляется еще в раннем детстве.

Но это не более чем удобные стартовые колодки для забега длиною в жизнь.

«Ну, конечно же, он так талантлив», — говорят подчас, оправдывая чье-то превосходство. Я заметил, что это чаще всего утверждают люди не то чтобы ленивые, но предпочитающие работе удовольствия.

А талант, прежде чем он вырастет и превратится во что-то стоящее, требует немалых усилий. Муза Валерия Яковлевича Брюсова трудолюбива, как финская домработница. То же можно сказать и о многих других широко известных поэтах, прозаиках.

И еще. Мне кажется, что человек никогда до конца не знает степень своего таланта. Может, в этом и заключается главное условие нашего душевного спокойствия.


Когда я еще только начинал писать свои первые беспомощные опусы, то читал и перечитывал литературные биографии, рассказы писателей о своем творчестве. Хотелось быстрее овладеть этим делом. Я знал все о композиции и фабуле, завязке и развязке, о роли диалога и смысловой нагрузке, сопровождающей описание природы, — и проч., и проч. Я уже полюбил тире, которое было похоже на удар разящего клинка, и недолюбливал двоеточие, напоминавшее путника, который стоит в растерянности перед разбегающимися в разные стороны тропинками…

Все, что я в то время написал, было откровенной чушью и ерундой. Кто-то куда-то поехал и зачем-то что-то сказал. И еще с десяток страниц такого же текста.

В моем характере присутствует, к сожалению, некая упертость, с которой постоянно и безнадежно конфликтую. От умной, украшающей человека настойчивости это качество отличается тем, что тупо доводятся до конца и явно бессмысленные занятия. Поэтому могу лишь догадываться, чем бы закончилась моя игра в литературу, если бы не появился друг и наставник. Он не захотел, чтобы в этом повествовании присутствовала его фамилия, поэтому здесь будет названо лишь сильное и мужественное имя — Вадим.


О мужественности еще будет сказано отдельно.


Перед тем как уехать в Чуйнаволок, я зашел к своему любимому редактору. Мы сидели на кухне, пили кофе необычайно крутого замеса и рассуждали о божественном.

— Что-то такое есть, — говорила она. — Какая-то небесная или космическая канцелярия. Ты замечал, что все, абсолютно все желания человека сбываются. Неизвестно только, когда ты получишь искомое, но получишь обязательно. Где-то это все записывается, раскладывается по стопочкам, по ящичкам, определяется первоочередность просьб. Случаются, правда, экстренные случаю. Захлопнулась дверь, а ключ остался в квартире. Дергаешь в полном отчаянии ручку и думаешь: «Господи, хоть бы кто-нибудь помог!» И тут откуда ни возьмись появляется муж — забежал домой за нужной книжкой: «О чем грустишь?» Прямо ангел-хранитель со спецзаданием. Есть, есть какие-то силы, которые нам помогают? Как ты думаешь?

— Конечно, есть, — сказал я убежденно.

Начало нашей дружбы с Вадимом — тому доказательство.

Он вошел в мою жизнь именно в тот момент, когда я в своих литературных опытах уже полностью сошел с рельсов и не мог двинуться ни взад, ни вперед. Вероятно, крик о помощи был настолько силен, что пробил все небесные сферы.

Мы не присматривались друг к другу. Наша дружба началась сразу.

Он был старше, умнее, начитаннее: я — школьник, он — студент. Он прекрасно знал живопись и сам писал пейзажи и натюрморты, постоянно ездил по стране — набирался впечатлений, то на Кавказ выберется, то на озеро Иссык-Куль. По-моему, он уже тогда немного баловался прозой, что тщательно скрывал.

Ему нужен был собеседник и сотоварищ по путешествиям.

Позднее мы пройдем с ним Крым, Предуралье, Среднюю Азию.

Тогда, в первую встречу, мы несколько ночей напролет говорили о прочитанном, увиденном, услышанном, бесконечно пили чай. Называлось это «обменом информацией».

Вскоре после его отъезда из Карелии я получил грустное письмо. Он писал о суетности своей жизни, о том, что скучает по нашим разговорам.

Я без промедления ответил.

Так началась наша переписка, которая продолжается больше сорока лет.

Довольно скоро наши письма потеряли традиционный для этого жанра облик. Случалось, что в них отсутствовали даже привычные слова «здравствуй» и «прощай», но появились эпиграфы и названия. По сути, это были этюды, наброски чего-то предстоящего, небольшие рассказы, очерки и, конечно же, бесконечные фантазии.

У меня появился постоянный читатель, и сжигавший душу графоманский зуд наконец-то приобрел смысл.

Позднее Вадим скажет, что таких писем о двенадцати и более страницах он ни от кого больше не получал.

Сейчас я, конечно же, не помню, о чем писал вначале. Думаю, что это был беспомощный лепет без формы и содержания, поток не оформившегося сознания. Я даже свои первые газетные публикации лет так за десять не могу перечитывать и однажды, чтобы не раздражали, случайно попавшись на глаза, собрал их все в несколько папок и засунул на антресоли.

А Вадим все мои письма внимательно читал, более того, при встречах он некоторые из них комментировал и хвалил.

Какое же нечеловеческое терпение нужно было иметь!

Или это была осознанная плата за то, что и он меня тоже потчевал такими же окололитературными посланиями?

Мы их иронически называли опусами.

Когда-то я очень любил прозу Хемингуэя. Она и сейчас мне нравится, хотя понимаю, что вся его мужественность носит искусственный характер — не более чем удачно примеренная личина, с которой он постепенно сросся. Я прочитал все его произведения, переведенные на русский язык, и даже сам пытался кое-что перевести.

Хемингуэй настоятельно советовал начинающим писателям писать постоянно, независимо от настроения и обстоятельств, хоть сто слов — но каждый день. Лет с двадцати пяти стараюсь следовать этому правилу. Излагать на бумаге мысли и наблюдения постепенно стало привычкой, а из привычки превратилось в необходимость.

Сложнее оказалось выполнить вторую рекомендацию классика. В одной из своих заметок Хемингуэй написал, что каждому писателю полезно хоть немного потрудиться в газете, главное — не пересидеть в ней и вовремя уйти, чтобы не вычерпать до дна колодец своей души. За неимением первоисточника под рукой излагаю данный постулат своими словами, но смысл его именно такой: отточив перо, необходимо вовремя перейти к художественным произведениям.

Я не считаю журналистику чем-то вроде недоношенной прозы. Хотя и там и там основным строительным материалом является слово, задачи перед этими двумя направлениями творческой деятельности стоят абсолютно разные и было бы неверным считать журналистов не состоявшимися по какой-то причине прозаиками. Более того, газетному, как и писательскому делу можно и нужно учиться всю жизнь.

В общем, это история о пресловутой синице в кулаке — мне не хотелось бросать свои пользовавшиеся популярностью очерки ради неких рассказов и повестей, в которых, как представляется до сих пор, человечество совершенно не нуждается.

А в письмах к Вадиму находило отражение то, что редакцию мало интересовало: мое настроение, реакция на прочитанное, исторические казусы или нечто забавное, подсмотренное в жизни. Это был постоянный тренаж, утолявший потребность писать не только для газеты, где есть свои правила, требования и ограничения.

Некоторые из этих писем приведу здесь в качестве иллюстрации. Думаю, что дюжины будет вполне достаточно.

Конечно, у меня нет писем двадцатилетней давности, которые писались от руки или печатались на машинке. Да и вряд ли они интересны. Вадим говорил, что их целый чемодан — пусть они лежат в нем и дальше. Сегодня для меня доступны только те, которые задержались в памяти компьютера. Из них и соберу небольшую подборку.

Но прежде чем перейти к этой части повествования, хочется сделать еще одно частное замечание.

Мне, вероятно, от природы, а может, по склонности характера определен строго лимитированный запас тщеславия. Разве что в ранней юности мечтал, да и то недолго, сочинять для всего народа. А вышло так, что годами писал заметки в газету и всякие никчемности товарищу.

По этому поводу один из героев Горького очень сильно переживал и даже говорил со слезой, что «расстрелял себя по три копейке за выстрел».

Я прислушиваюсь к себе и отчетливо понимаю, что никаких таких сожалений у меня нет. И если мои литературные опыты доставляли радость всего лишь одному читателю, разве этого мало?

Вопрос в другом: литература ли это?


Глава 7 | Соло для одного | Тайная вечеря







Loading...