home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


«Самородная»

Под утро я озяб.

Выбрался из-под сиротского байкового одеяла, потрогал печку — холоднющая, как гранитная скала, а ведь вечером я ее хорошо протопил. Посмотрел в окно — батюшки! — трава седая от инея. Недаром так яростно сияла Большая Медведица: значит, ночью ударил заморозок.

Воду в бочке закрывала тонкая пластина льда, и, чтобы умыться, мне пришлось его разбить.

Впору было до завтрака открывать новую бутылку.

Как любил говаривать наш питерский дядя Витя, «водку» — он изумленно распахивал глаза, «с утра» — делал испуганное лицо, «натощак» — накладывал на себя крестное знамение, «стаканами» — понижал голос до трагического шепота и, как истинный артист, выдержав паузу, радостно заключал: «С удовольствием!»

А где же обещанное бабье лето? Тихие погожие дни, желтые листья на глади вод, летящие паутинки?

Водку я пить не стал, а сварил крепчайший кофе.

Необходимо было срочно пересматривать план дальнейших действий.

Собственно, выходов имелось два: перебираться во времянку, где имелась хорошая печь, или срочно утеплять большой дом. Первое не требовало особых усилий, но зато второе было предпочтительнее, потому что все необходимое для ремонта уже давно было привезено, но, чтобы приступить к этой скучной и грязной работе, требовался некий стимул или хотя бы внешний толчок.

— Вот ты его и получил, — сказал я себе и пошел в мастерскую за необходимым инструментом.

Отшумело, отзвенело бабье лето, ту-ру-ру-ру, ту-ру-ру-ру что-то где-то. Не повезло мне с погодой. М-да. Впрочем, пора бы и привыкнуть: если ситуация пусть даже косвенно связана с бабами, простите, — с милыми женщинами, то жди неприятностей. Не потому ли из розового улыбающегося оптимиста я с годами превратился в мрачного мизантропа и отчасти фаталиста?

Когда же это началось?

Да, пожалуй, что лет с восьми.

Она пришла к нам учиться во втором классе. Небольшого роста, круглолицая, голова повязана белым платочком: из-за какой-то болезни, не знаю какой, ее остригли наголо. Звали ее Лиля. Наша учительница Татьяна Матвеевна сказала, что Лиля — дочь офицера, которого перевели служить в наш город, и поэтому теперь она будет учиться с нами.

Я как увидел ее, так сердце и защемило.

Тот, кто не верит в детскую любовь, просто ее не испытал. Нет, лучше будет сказать — не перестрадал.

За три года, которые проучились вместе, мы с Лилей почти не разговаривали, в этом возрасте мальчишки и девчонки всегда держаться порознь, но я до дна испил чашу страданий.

Осень и зиму почти каждый день приходил к дому, в котором она жила, и час-полтора сидел на скамеечке — смотрел на ее окна. Мечтал, вот она выглянет, увидит меня, выйдет, и мы пойдем, взявшись за руки. Куда? Не знаю. Наверное, в светлое будущее. Но кончилось тем, что я подружился с Вовкой Говоровым, сверстником из того же подъезда, с которым мы вместе мастерили модели кораблей и планеров.

Перед сном мне нередко грезилось, что на Лилю нападают хулиганы, а я их всех запросто раскидываю. Дальнейшее понятно: мы беремся за руки и уходим с поля битвы. Или у нас в городе начинается землетрясение, дома рушатся, целые улицы встают на дыбы, а я выношу ее на руках из развалин…

Волосы у Лили со временем отросли. Она оказалась темной шатенкой, кудрявой, как барашек. Про мою несчастную любовь Лиля ничего не знала и, полагаю, не знает до сих пор, но по сегодняшний день мне нравятся девушки и женщины с короткой стрижкой — чем короче, тем лучше.

Через три года Лиля уехала — отец получил новое назначение, но я еще долго продолжал ее безответно любить.

В тринадцать лет меня, как обычно, отправили на все лето к тете в Суоярви. Там, в доме своего закадычного друга Лешки Раутиайнена, воспитывавшегося дедушкой и бабушкой, я познакомился с их квартиранткой Салисой, за которой вскоре стал неловко по-детски ухаживать. Она меня постоянно поддразнивала: то бедром как бы ненароком прижмется, то по щеке погладит и подмигнет. Она казалась чуть ли не взрослой женщиной, это сейчас понимаю — девчонка, недавняя выпускница Сортавальского совхоза-техникума, направленная работать на Суоярвскую птицефабрику. У нее была смуглая матовая кожа и раскосые глаза: татарка. Рано созревшая, как и все южные девушки, Салиса вовсю крутила любовь с местным зоотехником. Каждый вечер он катал ее по окрестностям на мотоцикле с коляской. Приезжали они обычно за полночь — покусанные комарами, но веселые и возбужденные. Лешкина бабушка ругалась и говорила, что если зоотехник не перестанет будить ее треском своего драндулета, то она откажет Салисе от угла. Однажды наша парочка вернулась необычно рано, часов в девять вечера, мы с Лешкой как раз мастерили самоловки для предстоящей рыбалки. Сразу было видно, что между ними что-то произошло: Салиса постоянно одергивала, поправляла юбку, а у зоотехника была довольная и в то же время постная, как бы немного заспанная физиономия, которая на мальчишеском сленге «просила кирпича».

Когда квартирантка скрылась за дверью и загрохотал отъезжающий мотоцикл, Лешка сказал:

— А Салиску-то того.

— Что «того»? — не понял я.

Он объяснил — коротко, одним непечатным словом.

Я не поверил и на следующий день у Салисиной подружки Ады спросил напрямик, действительно ли зоотехник это сделал. Она была свойская деваха, с которой можно было трепаться на любые темы.

— Митенька, если вы с Лешкой что-нибудь заметили, то бога ради молчите, а то ведь ославят девку, — тихо сказала Адка.

А Салиса после того вечера больше со мной не заигрывала.

Вскоре она засобиралась домой, в Риутавару. На прощанье, как раньше, провела по моей щеке ладонью.

— Приезжай в гости. С младшей сестрой познакомлю. Она у нас цветочек.

И уехала.

Лешиной бабушке Салиса сказала, что в Суоярви больше не вернется, поэтому комнату за ней оставлять не нужно.

Через неделю я стал собираться в дорогу. Подкачал колеса у велосипеда, сунул в рюкзак солдатский котелок, полбуханки хлеба, заварку, соль-сахар.

— Куда навострился? — спросила тетя.

— Сгоняю на Шую, порыбачу там. Завтра к вечеру вернусь.

В этом не было ничего необычного.

За Шуей на развилке я повернул в сторону Риутавары.

Младшая сестра Салисы оказалась девочкой-подростком; чернявая, тощая дылда, она мне не понравилась, а вот старшая, Фаина, действительно была красавица. Я сказал, что еду на рыбалку и заглянул просто по пути. Мы попили чаю и до глубокого вечера проиграли в подкидного дурака. Спать меня положили на сеновале. В хлеву тяжело по-бабьи вздыхала корова, возились куры на насесте, я все ждал чего-то удивительного и необычного, но так и уснул, не дождавшись. Утром Салиса ушла как бы по делам, наверное, она стеснялась столь юного ухажера, так что провожала меня в дорогу Фаина. Я молча катил велосипед, а она так же молча шла рядом. Мы вышли на околицу.

— Поеду, — сказал я.

— Поезжай, — рассеянно уронила Фаина. Она думала о чем-то своем.

— Поцелуй меня, — попросил я.

Она рассмеялась, чмокнула меня в губы и погладила ладонью по щеке — семейное это у них, что ли?

— Ты станешь видным парнем, — сказала Фаина. — Девушки будут страдать и плакать по ночам, а Салиску забудь и сюда больше не приезжай.

Тем и закончилась моя поездка, от которой сам не знаю, чего ожидал. Но именно она удивительным образом освободила меня от воспоминаний о первой несчастной любви, и я перестал мечтать о Лиле.

По пути из Риутовары завернул к Шуе. У плотины за пару часов надергал полную торбочку окушков и покатил домой — с рыбалкой дело обстояло намного удачнее.

В пятнадцать лет я уже постоянно заглядывался на девочек. Это было самое безнадежное занятие из всех, которые можно только представить, потому что малолетки ни меня, ни моих друзей не интересовали, сверстницы же смотрели на нас как на дефективных и обращали свое благосклонное внимание только на парней постарше. Да, мы ходили с одноклассницами на каток, тискали их, катаясь с ледяных гор, но на этом ухаживание и заканчивалось.


Нанятый Ильей Севастьяновичем тихий пьяница Володька был халтурщик божьей милостью. Дед каждый месяц отдавал ему свою пенсию. Поскольку иных заработков у Володьки не имелось, то он, как мог, затягивал работу, нагородил много лишнего, но не сделал необходимого. В результате дом получился жутко холодный. От пола тянуло сырой землей, из-под окон дуло, а на голову постоянно что-то сыпалось.

Если браться за все сразу, получится обычное социалистическое строительство. Стены и подоконники я решил переделать будущей весной с наступлением устойчивых погожих дней, а сейчас заняться чердаком, куда через щели рассохшегося потолка высвистывало драгоценное тепло.

Принес пятнадцатиметровый отрезок двужильного провода и для начала соорудил переноску-времянку. Когда близ печной трубы засияла двухсотсвечовая электрическая лампочка, я заметил, что у чердачного люка нарисована черным фломастером большая буква «ф».

Что она обозначала?

Фасад? Фронтон? Знак бесконечности, перечеркнутый твердой линией партийного руководства? А может, это был тайный знак-фетиш, своеобразный маяк, который помогал Володьке ориентироваться в чердачных просторах? Или форпост враждебных сил, привидевшийся в его похмельном воображении? Ферулой бы этого фалалея да по фаллосу!

Флибустьеры под фанеру фальсифицировали фанданго. Философы, факиры, фелюжники, фотографы, филателисты, франкисты, фигуристки, феминистки и прочие фанатики флегматично фрондировали, а фараоны фасонисто фасовали фасоль.

«Фот федь фигня», — сказал я с немецким акцентом и стал выбрасывать с чердака все лишнее. Потом убрал под метлу строительный мусор — стружки, опилки, обломки кирпича, соскоблил кляксы засохшего бетонного раствора. По чистому полу раскатал пергамин, прищелкнул его степлером к доскам, после чего начал выкраивать из рулона утеплителя под названием «урса» необходимые пластины. Работа несложная: отмеряешь по двум отметинам нужную длину, прикладываешь рейку и по ней ножом — вжик. Так я отмерял да вжикал, отмерял да вжикал и все дудел-турурукал привязавшуюся песенку о бабьем лете.

Разложив утеплитель, я стал по балкам настилать чердачный пол. Здесь в дело пошло все: и стены разобранного прошлым летом курятника, и посеревшие от времени обрезки досок, лежавшие в сарае, и даже горбыль, завезенный на дрова.

Когда в очередной раз поднимал в отверстие люка уже распиленную в размер пачку стройматериала и на глаза опять попалась черная буква «ф», я догадался, на что намекает этот подбоченившийся ферт.

Ведь он же впрямую указывал на мое юношеское прозвище «Фитиль».

Факт!

К десятому классу я неплохо подрос. Был длинный и тощий. Тогда я тоже, как и сейчас, коротко стригся, почти под ноль, и поэтому выглядел лопоухим, что хорошо видно на старых фотографиях. Ходил в черном свитере тонкой вязки и синих джинсах, которые еще не вошли в моду и поэтому задешево продавались в магазине «Рабочая одежда».

К этому времени почти все мои друзья успели приобрести некоторый сексуальный опыт, а Костя Прончатов даже дважды подцепить специфических насекомых, я же все еще пребывал в сиротском состоянии девственности.

— Напрасно в школе учишься, — ёрничал Санька Климов, — не дадут тебе аттестат зрелости, не созрел пока до столь серьезного документа.

Хуже, чем у меня, дела на эротическом фронте обстояли разве что у Серёги Рюхина — у него даже волосы на груди не росли, поэтому он стеснялся посещать общую баню и лет до тридцати не понимал притягательной силы душистого веника и жаркой парной.

Что касается умственного развития, то я, как представляется, ей-богу был не хуже своих сверстников: мог и умную беседу поддержать или стишок какой прочитать, немного разбирался в живописи, стараясь понять классическую музыку, часто покупал, а значит, и регулярно слушал грампластинки. И вообще я тогда довольно серьезно готовился стать журналистом и поэтому каждый вечер пропадал в публичке, где читал произведения признанных мастеров и знакомился с публикуемой в журналах прозой.

Но никак не удавалось заманить какую-нибудь девчушку к себе в койку. Возможно, не там искал?

Ошиблась ворожея Фаина — никто не плакал по мне в ночной тиши.

Лишенный практики, я жадно глазел на репродукции Тициана и Рафаэля, Боттичелли и Бронзино, Энгра и Мане, Курбе и Сустриса, Бугро и Вегелина… Думал, как это у меня произойдет? Должно же: если не завтра, то обязательно послезавтра, — но эротические сны почему-то не снились. Может, потому, что недостаточно ярко представлял подробности?

Чтобы как-то отличаться от сверстников, я записался в парашютную секцию, несколько месяцев слушал теорию и учился укладывать основной и запасной купола. Когда наступила пора показать на деле все, чему учили многоопытные инструкторы, нас привезли в Деревянное, где на взлетной полосе уже прогревал мотор учебный «кукурузник». Мой вид чем-то не понравился врачу, она попросила расстегнуть манжет комбинезона, закатала рукав, измерила кровяное давление — оно зашкаливало: вероятно, переволновался. Меня отстранили от прыжков.

Именно парашютная секция и предвкушение чего-то страшного и в то же время завораживающего отвлекли меня от обычных юношеских терзаний.

Первую женщину я познал в семнадцать лет.

Произошло это зимой, в крещенские морозы.

Из памяти вымыло обстоятельства нашего знакомства, вероятно, они были несущественными и случайными.

Не могу вспомнить и зачем она зашла ко мне домой.

Звали ее Таня.

Я был один.

За никчемной болтовней напоил гостью горячим чаем. Холод холодом, но она в этот день решила сыграть роль коварной обольстительницы и поэтому была в капроновых чулках: из-под юбки выглядывали красные озябшие колени. Я погладил их, согревая, и вдруг понял, что сегодня все можно. Руки сразу же задрожали, и мы долго вместе путались в крючках, пуговках, петельках и бретельках. А потом все произошло быстро и совсем не походило на книжные описания.

Много лет спустя на маленькой резиновой лодке с фатально неудачным названием «Нырок» я попал в речные пороги и, когда опасность миновала и мое утлое суденышко вынесло на широкий спокойный плес, внезапно вспомнил Таню. Вот так же и тогда меня подхватило, закружило, отбросило берега…

Я у Тани был не первый, но опытом в любовных делах она не обладала. Думаю, что ее толкнуло ко мне обычное любопытство.

После того, как это случилось, мы не ласкали друг друга, нежась в истоме, а быстро по-солдатски оделись. Она попросила проводить ее до троллейбусной остановки. На мое предложение увидеться снова сказала, что позвонит.

Больше мы не встречались.

Она не была в меня влюблена, а я в нее, поэтому разрыв произошел без переживаний.


Я забил последний гвоздь в настеленный пол и сказал красовавшемуся на стене ферту:

— Человек всегда получает то, о чем мечтает. Стремящийся к власти в конце концов становится армейским старшиной и с утра до вечера гоняет по плацу новобранцев. Мечтающего покрасоваться перед телекамерами обязательно выберут депутатом. Ты не грезил о любви, а просто хотел женщину — она пришла сама. А потом, чтобы ты в полной мере ощутил упругую податливость губ и сладость случайных касаний, Бог послал Ирину. Ты счастливчик, Фитиль.

И я закрыл крышку чердачного люка.

Уже наступил вечер. Из-за озера наползала дождливая хмарь. И только у самого горизонта длинным узким мазком обозначился закат. Весь день я прожил на одной чашке черного кофе, зато работал легко и азартно. Пора было подумать об ужине.

Я растопил печь, поставил вариться картошку в мундире, достал из холодильника очередную банку рыбных консервов.

«Сайра тихоокеанская натуральная» значилось на этикетке, переливавшейся всеми цветами радуги.

Это где ж ее так красиво упаковали?

«Московская область, Балашихинский район, деревня Соболиха». Надо же. С каких это пор подстоличные крестьяне стали промышлять на тихоокеанских просторах? Решительно вспорол ножом тонкую жесть. Внешний вид рыбных ломтиков мне не понравился. На вкус они оказались отвратительными. Вот и поддерживай после этого отечественного производителя — под корень рубят патриотические чувства. Я включил транзистор, и он тотчас заголосил о любви к родным березам. Слово и дело: хорошая песня и поганые консервы.

После вокальных экзерсисов ведущая чуть хрипловатым голосом, почему-то считающимся эротичным, стала рассказывать о том, что происходило пятого сентября много лет назад. До чего ж богатая у нас история! Я и не знал, что именно в этот день погиб герой гражданской войны Василий Иванович Чапаев. Под картошечку, с помощью которой он доходчиво объяснял, где должен находиться командир, не грех было помянут легендарного комдива.

— А еще поздравляем всех Дмитриев — сегодня они именинники, — интимно понизив голос, сказала ведущая.

У меня создалось впечатление, что она в черном белье полулежит с микрофоном в большом кресле и оглаживает себя, любимую, холодными профессиональными руками.

— Что ж ты, голуба-душа, с утра о том не объявила, — сделал я замечание эротичной ведущей. — Я, понимаете ли, вкалывал целый день, теперь, понимаете ли, сижу перед банкой подсоленного картона, а к вечеру выясняется, что именинник. Нет уж, если праздник, то все должно соответствовать — и выпивка, и закуска. Даешь «Самородную» и картошечку, но не отварную, а поджаренную. Впрочем, стоп, Смирнов! Картошка — блюдо дежурное. Пусть будет…хм… курица под луковым соусом. Гулять так гулять!

Готовить я умею. Семейная жизнь научила.

Давным-давно, почувствовав зависимость от женских настроений и капризов, раз и навсегда решил — этому не бывать и освоил ремесло приготовления пищи. Могу, если захочется, и порадовать себя каким-нибудь необычным блюдом. О курице под луковым соусом узнал лет пятнадцать назад из кулинарной книги середины девятнадцатого века. Вообще-то в оригинале речь шла о крольчатине, но пришлось приспособить рецепт к нашим реалиям. С первого раза получилось вкусно, и поэтому, закупая продукты для осеннего обитания на даче, я прихватил несколько окорочков.

«Давно я, грешница, лапши не ела», — просипел я задушенным голосом радиоведущей и полез в морозилку за курятиной.

Мясо необходимо не понимать, а чувствовать, как чувствуешь, где, к примеру, в лесу находятся грибные места, а на озере кормится рыба. В юности, глядя на женщин, бесстрашно хозяйничающих на кухне, я им всегда немного завидовал. А потом мне открылась великая тайна: когда в руках появляется умение, то любое дело оказывается простым и понятным и делается как бы само собой.

Я поставил на плиту глубокую сковородку, плеснул немного растительного масла, а когда оно запузырилось, положил промытые окорочка. Мелко нарубил две луковицы и высыпал крошево на мясо. Пока на сковороде постреливало и подрумянивалось, приготовил подливку: в большую чашку бухнул сметаны, добавил кипяченой воды, посолил, размешал и вылил на сковородку, закрыл ее крышкой и сдвинул на край плиты, на малый огонь. Теперь все дойдет без моего участия.

Пока окорочка тушились, я прибрался на кухне, принес охапку дров на завтра, из двух помидоров и одной луковицы соорудил салат с растительным маслом, нарезал хлеб и сервировал стол — это если выражаться по-культурному, а проще — смахнул крошки и поставил бутылку.

Дивные запахи бродили по кухне. Мудрено ли, что аппетит у меня разыгрался не на шутку. Но вот сковорода перекочевала на стол, состоялась торжественная церемония поднятия крышки. Как сказал бы постоянный сотоварищ по походам, «не хуже кремлевских мечтателей живем». Я налил первую стопку, скомандовал традиционное «смирно, Смирнов!» и выпил за здоровье своей первой женщины, нет, не Тани, она была таковой лишь арифметически, по-настоящему же первой стала, конечно, Ирина.


Помню день нашего знакомства.

Разразившаяся весенняя гроза загнала меня под арку между двумя старыми домами на проспекте. Там уже стояла молодая женщина. Легкое цветастое платье, голубая косынка на шее и полное отсутствие косметики.

— Не помешаю?

— Места хватит.

— Тогда разрешите представиться: поручик от инфантерии Смирнов-Задунайский, — я коротко, как царские офицеры в кино, дернул головой.

— Надо же, галантный скелет, — хмыкнула она. — Впервые вижу.

— Я не обычный скелет, а усатый. Такое вы, вероятно, тоже видите впервые.

Над верхней губой у меня уже начала пробиваться нежная растительность.

— Кстати, если соблюдать традицию уличного знакомства, не скажете ли, который час?

— Любите потрепаться?

— Только с привлекательными женщинами. По жизни я угрюмый молчун. А вы не просто привлекательная, вы очень красивая женщина. Знаете об этом?

Она была рослой, но с прекрасной фигурой, и поэтому я сказал:

— Вы похожи на одалиску, сошедшую с полотна Жана Огюста Доминика Энгра.

Она ехидно спросила:

— Видели репродукцию в «Огоньке»?

— Отчего же. Довелось постоять перед оригиналом.

Это было правдой, я действительно ездил в Питер — всего на пару дней, — во-первых, навестить товарища, а, во-вторых, чтобы побывать на выставке «52 шедевра из Лувра и других музеев Франции». Там-то и посчастливилось познакомиться с некоторыми работами Делакруа, Энгра, Мане, Дега и многих других известных художников, о чем тотчас же стал рассказывать приглянувшейся незнакомке.

Я восхищался техникой старых мастеров. Передразнивал манеру экскурсоводов: «Взгляните на этот построенный по диагонали передний план, на эти застывшие и как бы остекленевшие фигуры…» Читал стихи: «Средь многих созданий, доступных исканьям, колебания в сердце возможны, друзья, но в „Лола де Валенс“ не заметить нельзя дар жемчужины в розово-черном мерцанье», — так писали современники о полотне Эдуарда Мане… Словом, распушил перья, а потом сам же над собой посмеялся, сказал, что во всем виноваты весна, первый глоток чистейшего озона и нечаянная встреча с очаровательной женщиной, подействовавшая столь магнетически. Вот и растоковался. А это всегда заканчивается конфузом. Не сегодня сказано, что «когда распускает свой хвост павлин, не отвести от красавца взгляд, вот только бы скрыть недостаток один, такой пустячок — обнаженный зад». Так что простите за назойливость.

Она уже смотрела дружелюбно.

Спросила:

— Любите читать под дождем искусствоведческие лекции? Или решили для знакомства соригинальничать?

Я возразил. Сказал, что случаются и более оригинальные ситуации. Вот, например, случай, свидетелем которого стал несколько дней назад.

В полупустом вечернем троллейбусе ехала женщина с дочкой — славной непосредственной девчушкой лет пяти. На площади Кирова сели два слегка поддатых паренька и стали — просто от избытка чувств — заигрывать с молодой мамой. Она молчала и гордо смотрела в окно. «А что, — спросил у маленькой девочки один из парней, — твоя мама всегда такая неприступная?» «Нет, — звонким детским голосом объявила девочка, — она писать хочет».

Ах, как хохотал троллейбус!

Как звонко и заразительно смеялась Ирина!

Когда дождь до последней капельки пролился и небо вновь заголубело, я пошел ее провожать и, честное благородное, даже кожей чувствовал, что не только мне, но и ей хмельно, весело и необыкновенно свободно дышится.

По дороге она немного рассказала о себе.

Замужем, воспитывает дочь, которая необыкновенная умница и уже умеет играть в шахматы, муж этнограф, каждое лето он уезжает в экспедиции, записывает легенды и предания о колдунах, ведьмах и разной нечистой силе, она во всю эту ерунду не верит, работает обычной чертежницей в КБ, платят мало, но на жизнь хватает.

Она была старше меня на шесть лет.

Это сейчас понимаю: мне — восемнадцать, ей — двадцать четыре — какая ерунда! А тогда казалось — вечность!

На следующий день я оседлал велосипед и покатил в сторону Уваровского озера, где в потаенном, только мне известном месте нарвал белых лилий. С этим букетом, пахшим болотом и одновременно свежестью, я встретил ее, возвращавшуюся с работы.

— Дмитрий, — сказала она строго, — вы меня компрометируете.

Мы еще были «на вы».

— Отчего же, — я сделал непонимающее лицо. — Другие прячут свои скелеты в шкафах, а я — вот он — весь на виду. Могу рассказать что-нибудь забавное и тем скрасить патетику будней, могу стихи почитать. Вот только песен не пою — слуха нет, зато не гремлю цепями.

— А где же цепи? — она окинула меня взглядом с головы до ног, включаясь в игру.

— Как? — я деланно удивился. — Прошу прощения, я полагал, что вы богиня, а вы, оказывается, просто женщина. К сожалению, для смертных вериги моих прежних грехов невидимы, так же как и путы общественной морали…

И понес какую-то ни к чему не обязывающую чепуху.

На следующий день я встретил ее с ромашками, и мы, конечно, погадали: «любит — не любит, плюнет — поцелует…»

Выпало «к черту пошлет», но кто кого осталось невыясненным.

Я и после часто приносил ей цветы — васильки, анютины глазки, купальницу или просто веточку кипрея — только живые, еще помнящие утренние прикосновения насекомых.

С этой женщиной я чувствовал себя легко и непринужденно, было ощущение, что знаю ее с раннего детства… А она слушала мои глупости и смотрела с легкой улыбкой, как смотрят на расшалившегося ребенка.

Так мы стали встречаться.

Сблизились мы, когда я получил повестку из военкомата и впереди забрезжила близкая разлука. Произошло это естественно.

В армию я не попал, успел сдать экзамены и поступить в университет. В этот же год там была открыта военная кафедра, и я навсегда освободился от почетной повинности.

— Обманул бедную девушку. Я-то, дура, пожалела новобранца, думала — больше не увидимся, а тебе и вспомнить будет нечего, — сказала Ирина.

Моя мать отдыхала в санатории, и в нашем распоряжении была целая квартира.

— Хочешь расстаться? — напрямик спросил я.

— Не-а. Теперь не хочу.

Она сладко потянулась — большая грациозная кошка. Как же она была прекрасна! Воплощенное совершенство! И это при нестандартно высоком росте.

Ирина знала о своей красоте и поэтому не стеснялась наготы. Ею можно было бесконечно любоваться.

Я и любовался.

Меня еще по-юношески привлекали в женщинах потаенные, лучше сказать, заповедные места и земляничные поляны, поэтому однажды внимательно, не спеша, изучил свою любимую — сантиметр за сантиметром — всю. Она лежала — глаза в потолок, руки закинуты за голову.

— Ну, что, Пржевальский, закончил путешествие? — спросила, чуть улыбнувшись, когда я стал ласково поглаживать ее. — Ты «Алые паруса» давно читал? Помнишь матроса Летику? Он ловил рыбу и заглядывал ей в рот, чтобы посмотреть — что там? А там ничего не было. Понимаешь?

Она села, подогнув одну ногу под другую.

— И у женщин точно так же. Все вот здесь, — коснулась левой стороны моей груди, — и вот здесь, — показала на лоб. — Проводи меня — пора идти.

От своей измены Ирина угрызениями совести не мучилась.

Сказала:

— К тому и шло.

Ситуация оказалась банальной — муж ей верность не хранил.

— Мой Петенька серьезный ученый, — рассказывала она. — Защитил кандидатскую диссертацию, впереди докторская. Зимой он обрабатывает материал, пишет статьи в научные сборники и планирует новые маршруты, на каждом из них есть опорные пункты, а там у него, как оказалось, имеются женщины. Понимаешь, у Петеньки жизнь распланирована и разложена по полочкам и по папочкам. Ему нужно, чтобы голова думала о работе, а не о бабах. К тому же он следит за своим здоровьем и уверен, что воздержание наносит психике непоправимый вред. Когда-то мы очень любили друг друга, но потом это ушло. Когда ты женишься, то узнаешь, что у семейной жизни есть кризисные периоды. Первый из них наступает через год после свадьбы, следующий — через три года совместной жизни, потом — через семь лет. У нас сейчас как раз третий. Так что появление любовника было лишь вопросом времени. Я только не думала, что он будет такой юный.

— Заведи старичка, — обиделся я. — С квартирой, машиной и дачей — спокойней будет.

— Э-э нет, — сказала Ирина, — теперь ты от меня так просто не отделаешься.

— А почему ты не разведешься, если все так плохо?

— Оставить ребенка без отца? Увольте, не хочу. Насмотрелась на матерей-одиночек.

— Еще раз выйдешь замуж. У такой красавицы не может быть проблем.

— Все-то у тебя просто. Ладно, давай-ка сменим тему.

— Давай. А хочешь, я вызову твоего Петю на дуэль и проучу его?

— И какое оружие выберешь?

— Мясорубки.

Мне нравилось, как она смеется — чисто, звонко, как птица, и на запрокинутой шее бьется синяя жилка, тоже как у птицы. Поэтому старался как можно чаще шутить.

Думаю, что именно Ирина сделала меня мужчиной.

Кем я был до нашей встречи? Начитанным мальчиком, которого отягощали всевозможные комплексы. С ней я стал более спокойным и рассудительным, поверил в себя — уж если такая женщина полюбила, то и во всем остальном обязательно должна сопутствовать удача. Довольно скоро заметил, что окружающие ко мне стали относиться по-другому — люди всегда чувствуют исходящие токи силы.

Виделись мы часто, почти каждый день, болтали о том о сём, в Ирине я нашел не собеседника, но друга. Сегодня с уверенностью могу сказать, что она оказалась единственной женщиной, которая могла мной управлять. У нее от природы было умение мгновенно находить точку опоры и без секунды промедления выстраивать цепь неопровержимых доказательств. Не помню ни одного спора, который смог бы выиграть у любимой. В то же время она тщательно маскировала свою безграничную власть и талантливо играла роль ведомой, как бы постоянно пропуская меня вперед.

Пройдет много лет, редакция пошлет меня на двухнедельный семинар по проблемам межнациональных отношений, на котором я познакомлюсь с Галиной Старовойтовой. После одного из занятий мы разговорились, и я узнал ту же манеру размышлений, которой обладала моя Ирина.


Именно в год знакомства с Ириной, уже под осень, мама вышла на пенсию. Время от времени мне удавалось уговорить ее съездить к родственникам. То предложу навестить тетю Катю, то младшего брата дядю Ваню, а то и сводную сестру отца тетю Клаву, жившую в Ярославле.

Вот тогда наступал праздник.

В любви Ирина была самоотверженной и бесшабашной. Боги смеялись от удивления. Не потому ли ей все сходило с рук? Петюня даже не догадывался о моем существовании и это несмотря на то, что мы с ним несколько раз сталкивались нос к носу.

Наши встречи продолжались два года, потом на Ирину навалились новые заботы — ее дочь пошла в школу. Мы виделись все реже и реже, от случая к случаю, да и любовный угар к тому времени несколько угас. Я с головой окунулся в студенческую жизнь, стал много писать и публиковаться в молодежной газете.

Сдав экзамены за третий курс, я решил жениться. До сих пор не понимаю, где, на каком повороте подстерегла меня и ударила под ложечку эта блажь. Когда я рассказал о своей избраннице Ирине, а у нас с ней не было друг от друга секретов, она задала лишь два-три вопроса, а потом спокойно сказала:

— Не делай этого. Ты ее не любишь.

Упрямство не лучшая черта характера, к сожалению, во мне его сверх всякой меры. Это сейчас стал многое понимать, тогда же был как зашоренный.

А Ирину я потерял, хотя какое-то время еще виделись с ней, но уже просто как старые друзья.

…За такую женщину непростительно было бы поднять только одну стопку.

Налил еще.

Пил, ел салат и курицу, как всегда получившуюся ароматной, макал хлеб в соус и вспоминал счастливые дни юности.

Три года назад мы случайно столкнулись с Ириной на улице.

Опять шел дождь, но теперь и у нее и у меня были зонтики.

— Митенька, — удивилась она, — я думала, ты уехал, работаешь в какой-нибудь центральной газете или журнале. А ты — вот он ты. Такой же лопоухий, только начал седеть. Прости, может, о журналистах нельзя так говорить?

— Мы что — поменялись местами, и теперь ты говоришь разные глупости?

Смех у нее не изменился, был все такой же волнующий и звонкий.

— Зайдешь? — спросила она. — Я здесь неподалеку живу. Попьем чаю, поболтаем. Сто лет тебя не видела. Или некогда?

По такому случаю она заварила английский «Ахмат» из жестяной банки, явно хранящийся для гостей. Мы проговорили часа три. Она рассказала о своей новой работе в рекламном бюро, о том, что на старости лет пришлось изучить компьютер — без этого сейчас никак, о своей дочери, замечательном зяте, умнице внучке.

— Сама-то как? — спросил я и, чтобы сгладить грубость вопроса, назвал ее прежним именем «Ириша». — Что-то не видно в доме мужских вещей.

Оказалось, что с Петей она в конце концов развелась, после этого еще дважды была замужем, с третьим мужем рассталась семь лет назад и с тех пор живет одна.

— Чем же тебя все они не устроили? Пили? Гуляли?

Она, размешивая ложечкой чай, посмотрела мне прямо в глаза и спокойно сказала:

— Тебя искала.

У меня даже дыхание перехватило.

— Ну, не тебя конкретно, а таких же отношений. Ты был лучший мужчина в моей жизни. Это я потом поняла. Искренний и, прости, ненасытный. По молодости, наверное. Для женщины очень важно, чтобы ее любили без оглядки на условности и обстоятельства. У меня такое случилось. Так есть ли смысл роптать? Наоборот, я очень благодарна судьбе.


…Курица получилась вкусной, водка же оказалась редкостной дрянью и, главное, совершенно не забирала.

Налил еще стопку и вышел на веранду покурить. Может, принятая без закуски, она подхватит истомившуюся душу на хмельные легкие крылья?


К «Самородной» у меня отношение особое.

В середине девяностых одно из предприятий решило заказать партию эксклюзивной водки. Мне предложили придумать название нового народного напитка и написать не очень серьезный текст для этикетки, которая наклеивается на оборотную сторону бутылки.

Предприятие было связано с горным делом, и я сказал руководству, что водку следует назвать «Забойной». Руководство долго смеялось, но посоветовало несколько смягчить редакцию.

Фамилия руководителя фирмы была Смородин. В честь него — на полунамеке — и появилось название «Самородная». Приняли на ура.

Шутливый текст я придумывал и начитывал на диктофон. Он не сохранился. Сейчас вспоминается только финальный пассаж, в котором утверждалось, что после 9-й чарки пропадает охота к перемене мест и появляется горячая любовь к Родине.

Растиражировать эти фантазии в качестве рекламы заказчики не решились, прошло только самое название напитка, за которое заплатили 300 р. В моей практике еще не было случая, чтобы так высоко оценили одно-единственное напечатанное слово.

Я снова выпил и закусил дымом сигареты.

Подумал: облагородить, что ли, алкогольную мерзость? Ведь еще больше полбутылки осталось. Может, накидать в нее ягод черноплодки? Вон ветки под тяжестью кистей до земли склонились, все равно не знаю, что делать с урожаем.

Результат от этой операции был непредсказуем, хотя Владимир Солоухин утверждает, что таким образом можно улучшить вкус любой водки.

Я однажды попробовал.

Прочитав «Третью охоту», где он особенно нахваливает ивовую настойку, сходил в лес, надрал там корья и насовал его в бутылку «Столичной». Уже на второй день водка приобрела фантастичный изумрудный цвет. Попробовал — дерево деревом. Увеличил дозу и еще раз снял пробу, а потом всю ночь бегал в туалет — получившееся пойло оказалось сильнейшим мочегонным средством. К утру я чувствовал себя, мягко говоря, изнуренным. А еще говорят, что ива вяжет. Или надо понимать в том смысле, что привязывает к унитазу?

Решил: заварю лучше чаю покрепче, а «Самородная» пусть на полке погрустит, буду ею ссадины промывать.

Хорошее дело, называющееся пьянкой, превращалось в тоскливое и тягомотное занятие.


Так произошло и с моим первым браком.

Будущая жена училась на параллельном курсе. Три года я ее не замечал, видно, ангел-хранитель исправно нес службу и в нужный момент отводил мои глаза, но в какой-то момент он задремал на своем насесте, и мы с ней познакомились. Кабы мог, уволил бы ротозея.

Звали ее Лена.

От Елен в мире только вражда да троянские войны. Почему я не внял историческому предостережению?

Фигурой она походила на Ирину — такая же рослая, а вот лица у них были абсолютно разные: у Ирины иконописное, удлиненное, с карими насмешливыми глазами, у Лены круглое, щечки яблочками, а на месте глаз щелки. Этот степной разрез меня поначалу и пленил. Жарко колыхнулась кровь, и ноздри явственно уловили запах свободы — ковыля, дорожной пыли и конского пота.

Прогулки по улицам и совместные посещения читального зала библиотеки продолжались месяца два. На третий мы решили жениться. Впереди было лето, которое хотелось провести вместе. Родители с обеих сторон мямлили о том, что можно бы еще годик-другой «погулять», проверить чувства, Но мы, похоже, уже нагулялись.

Свадьба была студенческой и потому скромной, на кольца сбросились родственники.

В первую брачную ночь я получил от своей суженой по голове — не вульгарную пощечину, а кулаком в лоб. Ларчик открывался просто: Лена была девственницей и до судорог боялась акта дефлорации. Когда мы оказались в одной постели и я сунулся к ней с объятьями, она тотчас остудила мой пыл, даже ласкового слова не успел сказать. Мы разругались. Я лег спать на полу, но сказал, что назавтра к гостям выходить не буду, а умотаю поохотиться на весенних токах и к новоявленной жене возвращаться не собираюсь. Примирение и все остальное произошло лишь под утро, и никакой такой божественной радости мы от этого не испытали.

Так началась наша совместная жизнь.

В любом семейном конфликте всегда виноваты обе стороны. Процесс притирки двух юных, еще не сформировавшихся личностей происходил болезненно и порой напоминал то азартную кавалерийскую атаку, то нудную окопную перестрелку. В яростных сшибках не было сдавшихся на милость победителя. Воспитанные на одной и той же советской литературе, мы бились до последнего патрона — так закалялась… не сталь, но характеры.

Гражданская война за свободы и привилегии перемежалась периодами примирений, неистовством бессонных ночей — то был праздник бушующей плоти, киношные сцены в любительском исполнении — чрезмерно, до звона в ушах, но зато от души.

Во всем этом было много страсти и мало обычной человеческой доброты, той самой, на которой только и могут вырасти семейные отношения. Иногда казалось, что до свадьбы я встречался с другой девушкой. Вероятно, Лену тоже посещали подобные мысли, потому что время от времени я ловил на себе ее недоумевающий взгляд.

Что нужно женщине?

До сих пор не могу ответить на этот вопрос.

Знают ли они сами, чего хотят?

Желания у них разнообразные, прихотливые и нередко взаимоисключающие. С точки зрения обычной логики они вообще не поддаются анализу.

— Никогда не спорь с женщинами, — говорил товарищ-собродяжник, — потому что дважды два у них не четыре, а зеленое.

— Как же с ними общаться? — удивлялся я.

— Нахваливай новые блузки и прически, даже если они тебе не нравятся, гладь по головке, пока не замурлыкают и никогда не выясняй отношений…

— Но…

— Никаких «но». Только так с ними можно поладить.

— А если я так не хочу?

— И я не хочу, поэтому, как видишь, холостяк и холостяком помру, ты же избрал другую судьбу. Так что смотри на семейную жизнь философски и главное — с юмором.

Разговор произошел через месяц после моей свадьбы. Товарищ приехал навестить своих родных, мы с ним встретились и по давней традиции сели на всю ночь болтать и чаевничать.

Когда под утро я заявился домой, Лена спросила:

— Небось, меня обсуждали?

— У тебя, дорогая, мания величия. Мы с ним не виделись больше года, так что было чем поделиться.

— Ну, конечно, обо мне и говорить не стоит, я же дура набитая…

Началась заурядная ссора.

Это сейчас понимаю, что от недостатка внимания она ревновала меня даже к старому другу.


«Пшеничная слеза» | Соло для одного | «Исток» (начало)







Loading...