home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Святочный рассказ

Жалостливый и со счастливым финалом

Экспозиция.

Этот случай произошел много лет назад. Наша страна только что с большим подъемом отметила 100-летний юбилей со дня рождения В. И. Ленина. Мне, правда, до сих пор непонятно, а чему, собственно говоря, радовались? Даже памятную медаль по этому поводу отчеканили. Высокой правительственной наградой удостаивали идеологически подкованных передовиков производства, которые показывали образцы ударного труда и служили примером в общественной жизни. Мне по молодости медали не досталось, а ту, которую вручили маме, я потом раскатал на блесны.

Ну и Бог с ней, с медалью, рассказ о другом.


Слышишь «Чарли» — думаешь «Батон»

В тот исторический период, о котором я напомнил в экспозиции, из молодежной газеты ушел редактор, любимый в коллективе Александр Иванович. Редакцию возглавил заместитель редактора — Виктор Иванович. Его мы тоже вскоре полюбили. Да и трудно было по-иному относиться к этим умным, честным и порядочным журналистам старой закваски, самоотверженно отдававшим свой талант и здоровье во благо родной газеты.

Александр Иванович перешел в партийную прессу. Теперь ему уже не нужно было каждый день сидеть в редакции до восьми-девяти часов вечера. Вскоре он купил щенка. Как и все романтики, Александр Иванович мечтал, чтобы во время вечерних прогулок, которые он запланировал в недалеком будущем, его сопровождал верный товарищ и друг.

Появление в доме милого существа, с лопоухой непосредственностью писающего где попало, не вызвало прилива умиления у жены Александра Ивановича. Она была советской женщиной, умевшей отстаивать свои права и привилегии.

— Это что? — брезгливо спросила она и, не дожидаясь ответа, заявила, что у нее на собак аллергия, которая распространяется и на тех недоумков, которые этих собак приносят в дом.

Был вечер, а у нас самый пик рабочего дня. Александр Иванович со своим несостоявшимся другом на руках появился в редакции молодежки. А куда ему еще было идти?

— Витя, — сказал он задушевно бывшему заму. — Ты всегда хотел собаку…

— Породистую, — уточнил Виктор Иванович и почесал щенка за ухом. Тот мотнул несуразно большой башкой, ухватил Виктора Ивановича за палец и стал его с упоением жевать беззубой пастью.

— Если заводить, так только породистую, — согласился Александр Иванович. Вздохнул: — Бери, Витя, щенка. Я тебе его за рубль продам. Так бы отдал, но собак нельзя дарить — плохая примета.

— Подожди. Как это? — запротестовал было Виктор Иванович и попытался вытащить из пасти щенка палец.

Тот зарычал, по-детски и потому очень трогательно.

— Видишь, он тебя уже за своего держит, — сказал Александр Иванович. — Насчет породистости ты, Витя, не сомневайся. Самый что ни на есть спаниель. А у меня дома он не ужился. Гони рубль.

У жены Виктора Ивановича тоже, возможно, была какая-нибудь экзотическая форма аллергии, но она тактично промолчала. А Виктор Иванович весь выходной день посвятил изучению кинологической литературы. Из книжек он узнал, что спаниели относятся к норным собакам и по своей природе настолько азартны, что на охоте могут себя хвостом, как было сказано, «захлестывать до крови», и поэтому хвост у них принято купировать.

«Надо же, какие тонкости», — удивился Виктор Иванович. Оставалось только кое-что уточнить насчет породы. Не то чтобы наш редактор не верил своему предшественнику, но он знал, что Александр Иванович по жизни бывает несколько наивен и поэтому его, случается, обманывают.

На следующий день Виктор Иванович пригласил в гости Данилова и Малышева. Данилов заведовал отделом информации и был детским писателем, он выпустил с десяток книжек о любви к природе и как знаток этого дела являлся постоянным ведущим тематической полосы «Шаги по росе», а Малышев был земляком нашего редактора, к тому же в одном из своих очерков он употребил выражение «на короткой смычке», чем доказал несомненное знание классической литературы вообще и ее охотничье-помещичьего уклона в частности.

На стол была поставлена бутылка водки.

— Спаниель, говоришь? — сказал Данилов. Он пребывал в раздумье. — Может, и спаниель. Лобик вроде сократовский, уши большие, мягкие, опять же — общий экстерьер…

Малышеву не терпелось выпить и он сказал фразу, положившую конец спорам и сомненьям.

— Когда будет больше телевизора, разберешься. Наливай.

На следующий день Виктор Иванович отнес щенка в ветлечебницу, где ему почти под корень отрезали хвост.

Щенок всего имел вволю — и еды, и ласки. Рос он, как былинный богатырь, не по дням, а по часам. Вскоре перерос телевизор, но на этом не остановился и в конце концов стал оформляться в нечто несуразное: длинное, упитанное, на кривоватых лапах, с волочащимися по земле ушами и ко всему прочему — без хвоста. Окрас имел благородный — цвета отожженной меди. Звали его Чарли.

Когда Виктор Иванович впервые привел своего воспитанника в редакцию, я, тогда еще начинающий сотрудник, от удивления ляпнул несуразное:

— Это что за батон?

Сказано было на людях, и с тех пор Чарли в основном так и звали.

Виктор Иванович созвал экспертов во второй раз.

— Ну и что скажете теперь? — спросил он.

Данилов промолчал, а Малышев сказал честно:

— Без бутылки не разберешься.

И они опять выпили.

Ласковый Чарли-Батон сидел тут же и, поскольку не мог вилять хвостом ввиду его отсутствия, елозил от умиления и преданности по полу всей задницей.

— Хороший пес, но дурак дураком, — поделился наблюдением Виктор Иванович. — Обувь приходится держать на полке для головных уборов.

К тому времени Батон уже изгрыз в доме всю мебель.

Вскоре от природной глупости он стал сосать тряпки и однажды — на нитки — распустил импортную кофточку жены нашего редактора.

Возможно, именно после этого случая у нее, как и у многих женщин, тоже появилась аллергия на собак, а, может, аллергия уже была, но оформилась в новую, более агрессивную форму — не знаю. Знаю лишь, что Виктор Иванович и Батон поздним вечером объявились в редакции — оба в печали.

В конторе было тихо. Семейные давно разошлись по домам, холостующие прожигатели жизни отправились расслабляться в шалман на берегу, известный в городе как «шайба», а я задержался, чтобы позвонить в Беломорск и уточнить у приятеля кое-что о весенней охоте.

— Работаешь? — грустно, но в то же время с некоторым уважением спросил Виктор Иванович.

Врать редактору в глаза было неудобно и я отделался полуправдой, сказав, что устанавливаю контакты и собираю полезные сведения.

— У тебя, я слышал, есть друг, который живет в лесу, — сказал Виктор Иванович.

— Лешка, что ли?

— Да-да. Леша. Нельзя ли ему на некоторое время… хм… отдать мою собачку? — спросил редактор и нерешительно добавил: — На воспитание.

— Так сейчас позвоним и узнаем.

Я набрал номер междугородней связи:

— Девушка, будьте добры, дайте «Горизонт».

Мой друг Алексей был начальником законсервированной научного пункта.

Жил он в лесу, в большом щитовом доме, воду доставлял сорокалитровыми бидонами из Чалны, за двадцать километров, потому что ближе не было ни одного приличного источника, но зато имел телетайпную связь с Питером и бесплатную телефонную — со всей страной.

Вот этому-то своему другу я и позвонил. Коротко изложил суть дела.

— Нет проблем, — сказал Леша. — Все равно, на сколько собак варить «Геркулес» — на две или на три. Через час заеду. Я как раз собираюсь в город.

Собаку у Виктора Ивановича он купил за три копейки. Подивился ее статям, сказал, что явно переплачивает, и стрельнул у меня «хорошую» сигарету:

— Мы там, в лесу, совсем искурились, даже «Прима» кончилась.

…Лето в редакции — горячая пора. Всем хочется отдохнуть в теплое время года, а ведь объем газеты меньше не становится. Приходится вкалывать и за себя, и за счастливца, попивающего неправдоподобно дешевое южное вино где-то под Адлером, а еще — плотный график командировок, а еще — участившиеся дежурства в типографии. Меня как самого молодого члена нашего дружного коллектива редактор без обиняков предупредил заранее:

— Раньше сентября в отпуск не пойдешь, даже не просись.

Я и не просился, хотя, конечно, изображал всеми гонимого и обиженного, но это так, на публику, в душе-то я был доволен, можно даже сказать, счастлив, потому что понятие полноценного отпуска у меня неразрывно связано с охотой по перу.

Канул в небытие июнь, как будто его и не было, долго и утомительно тянулся июль, наконец осталось всего несколько дней до третьего воскресенья августа, когда по традиции открывается осенний охотничий сезон. У меня задолго до исходного времени «Ч» были снаряжены патроны, заправлен до бритвенной остроты любимый нож, настроены манки на рябчика.

Зашел за путевкой в охотничье общество. Там, на необременительной работе, за небольшую зарплату, но зато на раздаче лицензий, а значит, всегда при власти и уважении, окопалось несколько военных пенсионеров. Отставники по своему обыкновению токовали. На этот раз разговор шел о собаках, о том, как их порой балуют и что из этого получается. Не прерывая беседы, с меня получили деньги, выписали квитанцию, номер ее зафиксировали в толстенном гроссбухе, в котором я и расписался. У окна, замечаю, сидит некто из бывалых, участия в общем трепе не принимает, но на лице его такая значительность — без объяснения понятно: «Все, что вы, мужики, здесь рассказываете, конечно, интересно, но вот у меня история — всем историям история…»

Не привлекая к себе внимания, я сел в уголок у фанерного барьера и решил: умру, но дождусь.

Выслушал историю о гончаке, которого с охоты, как раненого с поля боя, приходилось выносить на руках, и еще об одном, не признававшем грузовой транспорт и потому вывозимого в лес исключительно на легковушках…

— А не поставить ли нам чайку, — предложил кто-то.

«Всё. Финиш. Репертуар иссяк. Сейчас — мой», — подумал я.

Бывалый откашлялся, прочистил горло и опять не сказал ни слова, но теперь уже со значением. Так умелый артист перед тем, как произнести коронный монолог, берет паузу и держит зал в знобком напряжении, и прессует, мнет его томительной и потому всегда тревожной тишиной.

— Чаек — это хорошо, — наконец уронил он жемчужное слово. — И то, что вы рассказывали, поучительно. Очень поучительно. Но вот мне недавно встретился экземпляр, до того избалованный, что так избаловать-то, в общем, нельзя. Оказалось — можно. В Чалне, между прочим…

Далее он поведал, что в поселке под городом живет безответная старушка, а при ней имеется собачка, которая даже есть ленится.

— Старушка вставными зубами нажует ему «докторской» колбаски, так он сделает одолжение, проглотит. А кобелек — тьфу! Ничего из себя не представляет. Низкорослый, рыжий, уши лопухами и хвост по глупости отрезан.

«Так, — подумал я, — интересное кино».

В тот же день позвонил Леше. Он оказался дома. Спросил у него, как поживает Чарли, он же Батон?

— Какой Чарли? — удивился Алексей.

Напомнил ему о весенней встрече в редакции, о собаке, купленной за три копейки…

— Подожди-подожди, что-то такое припоминается. Сколько собак-то было? Две? Чарли и Батон? Это одно и то же? Так-так. Нет, не помню. Какой он из себя? А-а-а, этот! Вспомнил! Мы этого урода в Чалне оставили. У Нинкиной бабули. Потом немного загуляли, я и забыл. Он, наверное, до сих пор там обретается, если соседские кобели не загрызли. А в чем дело-то?

Я пересказал историю, услышанную в обществе охотников.

— Вот ведь сволочь какая! — поразился Алексей. — Ничего. Сейчас в Чалну смотаюсь и притащу сюда. За два дня в чувство приведу. Я ему нажую. Дрыном по голой… Охоту-то открывают? Приедешь? Ну, бывай, до встречи.

Был еще вторник. Я приехал вечером в пятницу. У дома меня встретил Пойка — вороватая красивая русско-европейская лайка. В вольере гулко, как из дупла, гавкал пребывающий в неволе Шустрый — здоровущий пес из сторожевых, знающий только одну команду — «апорт».

Лешу я нашел в мастерской. Поинтересовался, где Батон.

— Лежит на кухне. Я собакам кашу сварганил, он отказался, стал тявкать на меня — получил по башке, решил повыть — опять получил. Теперь лежит молча, изображает спящую красавицу. Сдохнет — печалиться не стану. Так ему и объяснил.

Мы немного выпили за встречу. На запах колбасы в комнату сунулся было оголодалый Батон, но Леша так на него рыкнул, что пес тотчас спрятался и лишь время от времени шумно вздыхал за дверью — давил на жалость.

На следующий день я у болотца под горой нашел два выводка рябчиков.

Вечером Леша приготовил свое знаменитое «охотничье» жаркое, и мы славно отметили открытие сезона. Привлеченный ресторанными запахами, Батон опять-таки попытался проникнуть в комнату и вновь был с позором изгнан. Пойка, получивший вместо одной полторы порции аристократической овсянки, бегал где-то по лесу. Сытый Шустрый, как встарь, сидел на привязи. Ужин в тот день несколько затянулся. Право же, нам с Лешей было что вспомнить.

Под утро я проснулся от непривычных звуков, словно около дома кто-то осторожно ходил по валежнику. Рассвет уже подсинил окна. Звуки раздавались из кухни. Там потрескивало, похрустывало и вроде как даже причмокивало. Я прошлепал к двери и щелкнул выключателем. В углу над пакетом из плотной бумаги стоял Чарли-Батон и трескал сырую картошку.

Больше проблем с его питанием не возникало.

В ту осень по своей же дурости погиб Шустрый. Пойка прославился тем, что утащил у охотников двух глухарей. К Батону Леша присматривался месяца полтора, пока не додумался употреблять его вместо швабры. Он брал собаку за передние и задние лапы, плавными широкими махами слева-направо, справа-налево подметал ею пол и осторожно выносил на улицу. Батон бодро и энергично встряхнется и, глядишь, уже царапается в дверь — просит что-нибудь вкусненькое: заслужил.

Под Новый год к Леше приехал его давний товарищ Валентин, увидел Батона и долго смеялся — до чего же несуразная собака. Батон же влюбился в него с первого взгляда, он — неслыханное дело! — даже рычал на Пойку, если тот подходил к слишком близко к предмету его обожания.

Такая самоотверженность, граничащая с идиотизмом, тронула сердце сурового шофера «скорой помощи».

— Отдай ты мне это чудо, — попросил он Лешу.

Так после недолгой ссылки Чарли оказался снова в Петрозаводске и обрел свое прежнее, данное при рождении имя.

Мне с ним больше встречаться не доводилось.


Эпилог с девизом.

Девиз: «Чтобы плыть в революцию дальше», а эпилог тотчас же и воспоследует.

С годами мы обрастаем вещами и привычками. Появляются любимая чайная чашка, любимые, разношенные до полного безобразия тапочки, любимая тропка через парк, по которой спешишь на службу, любимый рассказ, которым развлекаешь гостей за столом…

Историю о перевоспитании Чарли-Батона моя жена слышала раз десять. И когда я, как тот бывалый охотник, беру паузу, она подсказывает нужные слова, чем только портит всю драматургию.

«Не пора ли, уподобившись пиратской шхуне, спрятаться в тихой гавани и пройти там докование? — подумал я в канун Нового года. — Пожалуй, пора».

Одну из соскобленных ракушек я решил, мой друг, подарить тебе.


*  *  * | Соло для одного | *  *  *







Loading...