home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


«Самородная» очищенная

На рассвете меня разбудил звук шагов. Кто-то бродил по чердаку.

Не вороны ли прилетели из леса и теперь прогуливаются по коньку крыши, высматривая добычу?

Или опять дух Ильи Севастьяновича припожаловал проверить качество проделанной работы? Вот ведь неугомонный!

Крикнул:

— Эй, наверху! Нельзя ли потише?

Шаги смолкли. Порыв ветра шевельнул плохо прибитый лист железа у трубы, и он слегка громыхнул. У Агаповых гагакнул домашний гусь, которому привиделось что-то тревожное. Со стороны озера донеслась оптимистичная чечетка подвесного мотора: кто-то из браконьеров отправился проверять свои воровские сети.

— Илья Севастьянович, — негромко сказал я, — не забудьте подписать акт госприемки, а я еще посплю.

Сверху явственно послышался шелестящий старческий смешок.

К привидениям, духам и прочей нежити я отношусь без мистического трепета, но в то же время стараюсь их не раздражать. Во всяком случае, уверен, что с этой публикой можно поладить.

Когда умер Илья Севастьянович, дачные заботы неожиданно свалились на меня.

— Принимай хозяйство, — сказала Ольга и добавила: — Рукава повыше засучи. Да не хмурься так, — она погладила своей маленькой ладошкой мою руку, — Смирнов, ты же все умеешь. Что же нам делать, Митя? Маму-то на лето вывозить надо? Надо. Немного ей осталось. Пусть на даче летом живет, ей там нравится и поговорить есть с кем. А мы с тобой будем за грибами ходить, рыбу ловить, веники вязать и в бане париться. Я огурцы посажу, помидоры, морковку, свеклу, редиску, лук, чеснок, укроп, салат — весь огородный набор.

Так началась наша дачная жизнь.

Неожиданное наследство меня не обрадовало.

Новый дом изначально был холодным и неуютным. У времянки протекала крыша и провалилось крыльцо. Покосившийся сарай уже давно опирался на постройку соседа. Столбы у забора сгнили, и часть ограды лежала на земле, калитка издавала предсмертные стоны. Но больше всего меня огорчила баня, насквозь пропитавшаяся запахом тления. Когда я заглянул в нее, под полком на древесном крошеве росли поганки.

Лишь курятник не требовал ремонта, но он был никому не нужен.

На заре дачного строительства нашу бабулю посетили фантазии о свежих яичках. На Птицефабрике были приобретены желтенькие пушистые цыплята, которых надлежало согревать электрической лампой и кормить сваренными вкрутую желтками. Птенчики с писком поедали вкусные крошки и тут же гадили.

Пока подрастало пернатое племя, дед сколотил им ладную избушку. У нее были двойные стены с прослойкой из высушенного мха, оббитая ватным одеялом дверь и крыша под шифером. Небольшой загончик сверху закрывала старая рыбацкая сеть — защита от ястреба.

После лета, проведенного на природе, молоденьких кур и петушков привезли в город. И хотя обитали они в загородке на лоджии, специфическая вонь насквозь пропитала всю квартиру.

Следующее лето у стариков было занято заботой о курах. Они оказались необыкновенно прожорливыми и в поисках корма разорили все бабкины грядки, неслись же редко и неохотно. Фантазия так разительно отличалась от яви, что осенью пернатых питомцев без жалости пустили под нож.

Курятник же остался. Я обнаружил в нем три сломанных ящика и шесть мешков окаменевшего цемента.

9 мая, в наш первый приезд, взял кувалду, гвоздодер, топорик и за полдня разобрал это с любовью сколоченное сооружение. Доски сложил в сарай, а на освободившейся площадке установил козлы и сучковатый чурбак, потому что дедом на участке не было предусмотрено место для разделки дров, без которых на даче не прожить.

Ночью я проснулся от явственного запаха дыма. Прошлепал на кухню, заглянул в печь, там темнели успевшие остыть угли, поворошил их кочергой — нет, это не здесь: ни одной живой искорки. Вышел на веранду. В углу на скамейке тлела стопка постельного белья. Я залил его водой из чайника.

— Что случилось, Митя? — сонным голосом спросила Ольга.

— Пожар.

Зевая и потягиваясь, жена вышла на веранду.

В простыне и пододеяльнике выгорели дыры, через которые можно было просунуть голову.

— Ты, наверное, заронил огонь, когда курил на веранде, — предположила Ольга.

— Я курил перед тем, как лечь спать, другими словами, два часа назад. Да и сидел за столиком, видишь, окурок до сих пор лежит в пепельнице. От стола до очага возгорания метра два.

— Не домовой же нас поджег?

— Не домовой, — согласился я. — Думаю, это дух Ильи Севастьяновича диверсиями занимается. Получил, как ветеран, увольнительную в день Победы и махнул на дачу, он же в ней души не чаял, а тут я его любимый курятник ломаю, вот он и провел устрашающую акцию.

— Придумаешь тоже…

Я отправил Ольгу спать. Сел, как обычно, за столик.

Сказал:

— Что будем делать, Илья Севастьянович? Мне ваша дача не нужна. Это говорю для ясности. Жена и теща уговорили взяться за дело. Так что если вы собираетесь и в дальнейшем вредничать, то я собираю инструмент, беру Ольгу в охапку, сажусь в машину, и ноги моей больше здесь не будет. Думаю, что за два года постройки окончательно сгниют, и где тогда будет проводить лето ваша жена, меня не волнует. Играть, как вы, в крестьянскую жизнь я не собираюсь. У меня другие интересы. Поэтому многое на даче переделаю. Вам это не нравится? Бога ради, разве я на чем-нибудь настаиваю? Сами тогда и хозяйничайте. Или не мешайте. Это все, что я хотел вам сказать.

Больше ни пожаров, ни иных чрезвычайных происшествий у нас не случалось, хотя в темное время мы иногда слышали осторожные шаги под окнами или покашливание на чердаке, посмеивались, мол, опять ревизор прибыл.

В такие ночи Ольга со мной не спала — стеснялась.


К утру сквозняки утянули большую часть тепла. Судя по тому, как дуло от стен, в них не имелось ветрозащитного слоя. Подумал: «Пока с этим придется мириться. Ничего страшного. Следующим летом переделаю весь дом, а пока буду греться народным способом». Прикинул, сколько осталось спиртного. Итог получался неутешительный.

Я разыскал на полке рабочую тетрадь Ильи Севастьяновича, в которую он последние десять-двенадцать лет регулярно записывал полезные советы. Нужные мне сведения оказались зафиксированными между мемориями «Как сделать ледник» и «Навоз-батюшка».

Заголовок гласил: «Способ облагораживания плохой водки», в скобках уточнялось: «Старый рецепт».

Секрет очистки оказался гениально прост.

«Возьмите несколько сухих березовых поленьев и сложите из них костер. Когда уголья уже рассыплются, совком переложите их в глиняный горшок, сдуйте как можно чище всю золу и плотно закройте горшок мокрой тряпкой, чтобы уголья потухли. Затем выньте их из горшка, еще раз обдуйте, остудите и не слишком мелко истолките. Положите толченые уголья в бутыль из расчета примерно 50 г на 1 л и залейте водкой или спиртом, который нужно очистить. Далее каждый день по три-четыре раза встряхивайте бутыль в течение трех недель. Затем дайте водке постоять еще неделю, но уже не встряхивая. Профильтруйте, перелейте в чистую бутыль, положите в нее тщательно перебранный крупный изюм (30—40 г на 1 л) и 3—4 г фиалкового корня, мелко изрезанного на кусочки. Дайте водке постоять еще 12 дней и снова профильтруйте. Готовый напиток будет полностью лишен посторонних запахов и неприятного привкуса».

В кладовой лежал бумажный мешок березовых углей — летом мы с Ольгой, случалось, баловали себя шашлыками. Заполнив ими половину бутылки, я вылил туда остатки «Самородной».

Теперь можно было поработать.

Я заправил бензином пилу и поехал за дровами.

Сиюминутная выгода в нашей стране всегда преобладает над здравым смыслом. Десятилетиями говорят и пишут о защите Байкала — и до сих пор сливают в уникальное озеро промышленные стоки.

Та же история и с карельским лесом.

Меня всегда поражало, как варварски ведутся лесозаготовки. Лиственные породы деревьев остаются гнить на делянках. Гусеницами тракторов топчется подрост, уничтожаются богатейшие ягодники. Порой выйдешь на заброшенную делянку, и душу защемит. Кругом пни, вывороченная до глины земля, кучи валежника, пики сухостоя. Попадаются, причем довольно часто, и невывезенные штабели высотой с двухэтажные дома. Зачем же валили деревья?

Мне немало довелось поездить по республике, и не раз замечал, что самые безжалостные лесорубы обычно встречаются в бригадах, где работают приехавшие за длинным рублем южане. Такое положение я попытался как-то объяснить в одном из своих материалов и написал, что для них наша тайга есть явление чуждое, а на подсознательном уровне и враждебное, поэтому они заранее настроены на уничтожение леса.

— Ерунда, — не согласился редактор, — просто у леса нет настоящего хозяина. Все вокруг народное, все вокруг ничье. Лесхозы, заботящиеся о восполнении лесных богатств, по сути работают на грядущие поколения, а за невыполнение плана по заготовке древесины с районного начальства стружку снимают уже сегодня — вот и вся суть проблемы, остальное — лирика.

Наше богатство нас же и развращает.

Сейчас хищничество в лесах возведено в степень.

Теперь даже на строительство лесовозных дорог никто не тратится, а сносятся массивы, растущие вдоль имеющихся трасс. Причем рубится только спелая сосна, остальное — бросается.

Одна из таких выработанных делянок находится в трех километрах от нашего кооператива. Я второй год заготавливаю там дрова. Когда показал свой Клондайк приехавшему из Финляндии Максиму, он был потрясен и сказал, что у них увидеть подобное в принципе невозможно.

— У нас, — пояснил он, — каждый штабель маркируется отдельным чипом, поэтому перевозка и хранение древесины контролируется из космоса. А это, — ткнул рукой в сторону лесосеки, — даже заготовкой не назовешь — полный беспредел.

— Зато танки не пройдут, — ответил я, защищая честь родины.

Делянка встретила меня сыростью, холодом и пронизывающим ветром. Так же будет в нашем крае, когда частью вырубят, а большей частью погубят леса.

Переходя от завала к завалу, я на выбор напилил первоклассных чурбаков, погрузил их в машину и в очередной раз пожалел, что до сих пор не приобрел прицепа.

Колка дров, всегда считавшаяся на Руси царской забавой, заняла не более получаса.

Новый дровяник — моя гордость и местная достопримечательность. Он стоит на взгорке и далеко виден со всех сторон. Иногда я думаю, что если нарастить маковку, то проезжающие мимо дачники принимали бы его за часовню.

Прежний, сколоченный дедом, был снесен сразу же вслед за курятником. Он стоял в низинке и был мне по плечо. Я, конечно, понимаю, что к старости у Ильи Севастьяновича руки высоко не поднимались и поэтому все возведенные им хозяйственные постройки имели вполне определенную высоту, но зачем же усложнять и без того нелегкую жизнь. Набрав из поленницы охапку дров, назад приходилось выбираться чуть ли не на карачках.

Местом для своего строительства я выбрал пригорок близ южной изгороди. Некогда Илья Севастьянович собирался соорудить там погреб, он вырыл яму в человеческий рост, а потом почему-то оставил свою затею. Помнится, мы над ним подшучивали, мол, замечательный получился окоп — не стареют душой ветераны.

Я похоронил в яме вытащенный из курятника окаменевший цемент и поднял над ним полутораметровый курган славы. На этом рукотворном холме и была возведена клеть дровяника, в которую можно было входить не сгибаясь. Односкатную крышу закрывали четыре листа шифера.

На торжественное открытие новодела были приглашены соседи. Ольга нарубила тазик салата, я приготовил курятину на шпажках.

— А какая будет процедура? — поинтересовался Никулин-старший, когда гости собрались у холма.

Я развязал ленточку и распахнул дверь.

— Дровяник открыт! Можем садиться за стол.

— Гениально! — восхитился Никулин. — Главное, не затянуто. Вот как нужно памятники открывать.

В тот вечер мы славно погуляли.


Убрав под крышу расколотые дрова, я растопил печь, отварил макароны, а потом поджарил их с тушенкой. Ждать полтора месяца, пока «Самородная» полностью очистится, в мои планы не входило. Встряхнул несколько раз бутылку и процедил содержимое через марлю с прослойкой из ваты. Вкус напитка явно изменился в лучшую сторону. Не обманул старый рецепт. А то ведь как иногда бывает? Муж спрашивает: «Что за бурду ты приготовила?» «Это суп по бабушкиному рецепту, — отвечает жена. — Видишь, написано: „Возьмите мяса на пять копеек…“»

Не заняться ли на досуге винокурением?

И при деле, и в то же время постоянно под хмельком. Красота! Все проблемы решаются сами собой, а на те, которые не решаются, в конце концов перестаешь обращать внимания.


Следующую стопку я поднял за мир во всем мире.

Жизнь на даче мне определенно начинала нравиться.

Столько народу вокруг, а по сути — один.

Как всегда.

Я до сих пор удивляюсь, почему после развода не изменилось мое отношение к спиртному: как был, так и остался к нему равнодушен.

Наверное, еще хотел чего-то добиться в этом мире. Или верил, что добьюсь.

Но чего?

Славы?

Она щекочет, как трущаяся о ноги кошка, и, как кошка же, неверна человеку. Она лишь позволяет находиться рядом ровно столько, сколько она сама захочет. Я ей не доверяю. Хотя своими достижениями раньше почему-то гордился.

Насчет богатства тоже все понятно.

Всегда знал, что литературой или журналистикой много не заработаешь. Конечно, деньги нужны, более того, их никогда не бывает достаточно, но я знал дни, когда у меня вообще не было ни копейки, однако и тогда верил, что властвующие над нами вселенские силы дают каждому ровно столько, сколько необходимо в данный момент. Эта теория подтверждалась много раз, и если у меня не хватало даже на троллейбус, значит, нужно было прогуляться пешком и подумать о том, как написать очередную заметку: на ходу легче, чем за письменным столом, рождались образы, композиционные ходы, напор глаголов, вспоминались характерные словечки и детали — оставалось только все это собрать на бумажном листе, а потом как-то сами собой появлялись и деньги: кто-то отдавал давно забытый долг или вдруг неожиданно поступал почтовый перевод с гонораром.

Плеснув еще немного «Самородной», я мысленно стал перебирать человеческие ценности и в конце концов остановился на том, что по-настоящему меня всегда привлекала лишь независимость. Она и только она всегда была моей манящей целью.

После развода, уйдя из дома, я не стал искать утешение в новой любви.

В районе старой Перевалки на улице Полярной снял по случаю комнату.

Она располагалась на чердаке небольшого деревянного дома. Раньше в ней, отдельно от матери, занимавшей весь первый и единственный этаж, жил со своей женой мой давний приятель. Потом он переехал в кооперативную квартиру, а меня порекомендовал как спокойного и непьющего жильца.

С Марией Сергеевной, хозяйкой дома, я вскоре подружился. Прежде чем уйти на работу, пил с ней чай. Вернувшись из редакции, носил дрова и воду, бегал в магазин за картошкой и луком. А когда Мария Сергеевна садилась перед телевизором, поднимался к себе. Писал я тогда мало, чаще читал: лежа на раскладушке под алюминиевой миской фотософита, привинченного к спинке стула.

По своей комнате я старался ходить как можно меньше. Чердак, словно колокол, многократно усиливал каждый шорох.

Мне несколько раз привиделся один и тот же сон: щербатые каменные ступени, почему-то в наледи, стены с нарисованными глазами и доносящийся сверху скрип. Дверь рядом со мной была закрыта, а за ней — я знал это — плакала девушка, ей было плохо и холодно.

Я выпросил у редактора два дня за свой счет и перед выходными уехал в Питер. С вокзала позвонил Марусе. В трубке рокотнул солидный мужской голос, я понял, что к телефону подошел ее свекор, и находчиво поинтересовался насчет металлоконструкций для прокатного стана. Он тотчас воодушевился и сказал, что как только они будут в наличии, всенепременно телеграфирует. Мы еще немного поболтали о трудностях строительного дела и расстались почти друзьями.

Через час я позвонил вторично. На этот раз трубку взяла Маруся.

— Элио утара, Аэлита, — сказал я ей. — Кто у тебя родился?

— Привет, пропащий. У меня дочка. Зовут Лизой или просто Лисой, такая маленькая симпатичная хитруля. Так что все нормально. А у тебя как?

— Ты не поверишь: замучил странный сон. И сдается, что только ты сможешь его растолковать.

Мы договорились встретиться на станции метро «Электросила».

Я прождал ее два часа.

Она не пришла.

Я прогулялся по магазинам, в одном из букинистических отделов разыскал двухтомник Фрэнсиса Бэкона и дореволюционное издание сочинений Хань Фэйя, которое — печатью непонимания — отмечал давнишний след кофейной чашки, в гастрономе на Литейном, отстояв небольшую очередь, взял две палки колбасы: одну для себя, другую для Марии Сергеевны — снабжение в колыбели революции все-таки было почти столичное.

Потом позвонил Марусе. Она подняла трубку после первого гудка.

Выдохнула:

— Ну, наконец-то. Я уж подумала, что обиделся и уехал не попрощавшись. У меня Лизка заболела. Жар и все такое.

— Она охраняет тебя и не дает совершать легкомысленные поступки.

— Я так и поняла. Так что прости.

— Ладно, проехали. В общем и целом у тебя все нормально?

— Да. Спасибо. Теперь у меня дом, семья, ребенок.

— А у меня поезд через пару часов.

— Когда приедешь в следующий раз?

— Не знаю.

— Ты не стесняйся — звони. Мы с мужем накопили на кооператив. Скоро переберемся на новое место жительства. В моей квартире всегда можно будет останавливаться друзьям. И тебя смогу приютить, если вдруг по журналистским делам будешь в Питере. Я свой новый адрес сообщу Нинке Любовиной, мы с ней в переписке. Не пропадай насовсем. Договорились?

— Договорились. Кстати, передай свекру, что металлоконструкции уже не нужны, мне удалось выбить лимиты.

На свой чердак я вернулся с температурой под сорок. Оказалось — грипп в тяжелейшей форме. Три дня не ел, не курил. Пил только жиденький чай — по сути подкрашенную кипяченую водичку, да клюквенный морс, сваренный Марией Сергеевной. Голова была точно ватой забита. Лишь на четвертый день прошибло жаркой волной пота и наступило некоторое просветление в мыслях.

Лежал носом в потолок и вяло думал.

Дом для меня — это место, где остаюсь наедине с собой и отдыхаю от каждодневной суеты: комната в родительской квартире, палатка на берегу озера или вот этот гулкий чердак с продавленной раскладушкой, столом, сколоченным из толстых грубо струганных досок, на стене красочный плакат, выпущенный Обществом охраны природы: «Тише! Птицы на гнездах». Для Лены домом было место, где она чувствовала себя полновластной хозяйкой, это она переняла от своей матери. Я три-четыре раза в год устраиваю большие «санитарные» чистки жилья, но терпеть не могу каждодневных приборок: книги, вырезки из газет, одежда, инструменты обычно разбросаны на стульях, рассованы по углам, но я всегда помню, где что лежит. На Лену же время от времени накатывала блажь по наведению порядка. Книги расставлялись по авторам в алфавитном порядке, обувь выравнивалась солдатской шеренгой, белье разбиралось по отдельным полкам. Через некоторое время вещи возвращались на привычные места, и я всегда ей говорил, что количество шкафов изначально не может повлиять на мировой уровень энтропии. Я люблю старые вещи — обкуренные трубки, потертые джинсы. Лена — модную тонконогую мебель и милые безделушки. Чтобы жить вместе, кому-то из нас постоянно нужно было уступать.

Вот к чему мы оказались не готовы.

Я эгоистично думал, что каждому мужчине в конце концов должна встретиться женщина, которая, имея свое мнение, будет готова изменить его ради мира в семье.

Именно такой, как мне казалось, была Маруся.

Но каким виделся ей свой дом? Не знаю. И, наверное, не узнаю никогда.

Я налил в стопку остатки «Самородной» и выпил.

Молча, как на поминках.


«Исток» (продолжение) | Соло для одного | «Исток» (окончание)







Loading...