home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава 5. «Под старой яблоней»

Эту главу мне придется разбить на две подглавки. Объединение у них чисто географическое, а посвящены они различным граням одного и того же периода.

В шестилетнем возрасте меня впервые привезли в Суоярви. Там жили старшая сестра моей мамы тетя Таня, я звал ее «кока», и ее муж дядя Коля («папа Коля»). Семья была бездетной. Дядя занимал довольно высокий пост председателя райисполкома, то есть возглавлял исполнительную власть района, а на тете держался весь дом, и она в полном смысле этого слова была домохозяйкой. Попробовал бы дядя ей в чем-нибудь возразить — полетели бы тогда клочки по закоулочкам. Впрочем, он даже и не пробовал.

Городок Суоярви — явно по недоразумению — считался одним из промышленных центров края. Его и городом-то можно назвать разве что с натяжкой. На самом деле это одна улица пятикилометровой длины. На одном ее конце располагался железнодорожный вокзал, на другом — местечко Кайпа. От центральной осевой кое-где отходили незначительные улочки и переулки. В центре, как в деревне, находился «Раймаг» (районный магазин). Была в Суоярви и маленькая улица Ленина — весной и осенью неправдоподобно грязная, летом — пыльная, зимой, словно хуторок в степи, занесенная снегом.

Основу суоярвской индустрии составляла фабрика по изготовлению картона, которую все называли «картонная фабрика». Но весь уклад жизни был сельский — с коровами, козами, кроликами, сенокосами, огородами, игрой в карты или лото по вечерам.

Нас туда с братом отправили, чтобы, во-первых, мы не болтались летом по Петрозаводску и не маялись от безделья, а во-вторых, немного подкормить. Лето прошло. Брат вернулся к маме, меня оставили у тети. Через год и меня затребовали под родительское крыло, отправили учиться в первый класс, потом во второй, третий, четвертый, но на все каникулы — весенние, зимние, летние — я уезжал к любимой кокочке. Мать даже немного ревновала, а сделать ничего не могла.

Тетя стала моей второй матерью.

Она рано ушла из жизни. Я сегодняшний уже пережил ее. К сожалению, только теперь я стал ее понимать. И жалеть.

А вначале она меня пожалела — тощего, угрюмого, жутко обидчивого знатока красноармейских песен. Любить, думаю, меня было не за что.

Какая же мудрая женщина была моя тетя Таня! Она не донимала попавшего к ней звереныша сюсюканьем и навязчивыми ласками. Но очень скоро я почти физически почувствовал исходившее от нее душевное тепло. И чувствую его до сих пор. Как же мне иногда хочется прижаться к ее плечу и всласть поплакать — сделать то, чего в жизни вообще не умею; мне кажется, что тогда я бы смог растворить и смыть всю накопившуюся во мне горечь одиночества, неудач и поражений, а потом я бы еще много чего успел, и ей, теперь-то знаю, это тоже стало бы в радость и облегчение, но я не могу этого сделать — она не приходит ко мне даже во сне; так и живу с грузом неизбывной вины перед самым дорогим человеком.

После четвертого класса я вообще перебрался к тете и прожил у нее три года.

Мы говорим о литературе, друг мой, о книгах. Однако без этой, очень многое объясняющей жизненной страницы не обойтись.

В суоярвском доме выписывались журналы: «Крокодил», «Огонек», «Смена», «Работница». Все они изучались от корки до корки. Кроссворды разгадывали сообща. Иногда от соседей приносились детективы. Помнишь, была такая малоформатная серия с косой картинкой на обложке? «Конец Большого Юлиуса», «Кукла госпожи Барк»… Это читалось в очередь.

Но вот я стал учиться в пятом классе тамошней семилетки.

— Пойдем-ка запишемся в библиотеку, — предложила тетя Таня.

В библиотеке она сказала:

— Обменивать книги я доверяю племяннику — мне некогда к вам ходить. Брать он будет и для меня, и для себя. Помогайте ему, пожалуйста, с выбором.

Все-таки просьба первой леди района. Библиотекари не могли к ней не прислушаться. Именно тогда я узнал, что есть такие писатели, как Марк Твен, Гайдар, Носов, ну и, конечно же, Стивенсон, Майн Рид, Жюль Верн, Вальтер Скотт, Луи Буссенар… А тете приносил Стендаля, Бальзака, Золя, Драйзера, Гюго. Эти авторы тоже благополучно мною прочитывались. Не так часто, но все-таки случалось, что по вечерам я пересказывал тете Тане содержание романов. Она искренне печалилась над горькой судьбой Квазимодо и ругательски ругала компрачикосов. Драйзер ей тоже нравился, а вот Золя — не очень.

По окончании пятого класса наша учительница русского языка и литературы Зинаида Иосифовна Павлова, сокращенно «Зипалка» — именно так она расписывалась в дневниках, — дала нам задание: написать о самой интересной книжке, которая будет прочитана летом. Я, конечно, все лето прогонял на велике, пробегал по лесам — на рыбалку и так, — какие там книжки! — только перед первым сентября спохватился: «Забыл о сочинении! Убьет Зипалка!» Я в библиотеку — ничего интересного на полках. Что делать? Схватил какого-то индийского писателя, имени его не помню, а книжка называлась «Бхамбол-завоеватель». За вечер накатал краткий пересказ, особенно напирая на экзотику восточных имен — людей и богов. Зипалка была потрясена: это ж надо, что мальчик читает! И ему это нравится! Мое дурацкое творение решили занести в общешкольную книгу лучших сочинений. Это был первый литературный успех. А второе место присудили приятелю и тезке, который написал о Пархоменко. Помню, его фундаментальный труд начинался словами: «Шел грозный 1905 год». Мне со своим худосочным индийским героем до таких высот патетики и обобщения было просто не подняться, так что зря меня Зипалка хвалила.

И только моя мудрая тетя все знала и понимала. Ругать, мучить нотациями — да Боже упаси! Но на следующее лето она поинтересовалась:

— Что вы по литературе-то будете изучать? Неужели «Евгения Онегина»? Какая интересная программа! Пушкина я бы тоже почитала. Да вот очки слабые. Что я увижу? Строчки так и бегут, как мураши. Ты бы почитал мне вслух, а я бы послушала.

Наиболее понравившиеся тете Тане места я читал по два, а то и по три раза. Мы не спешили, мы смаковали, мы обменивались мнениями, и у тети на глаза наворачивались слезы — ах, как хорошо! А что «хорошо»-то? «Онегин»? Или то, что мы такие дружные, понимаем друг друга с полуслова?

Когда мы в классе приступили к знаменитому роману, Зипалка, чтобы сразу окунуть нас в мир Пушкина, предложила вначале устроить коллективное чтение.

— Кто начнет? Ну, давай хотя бы ты, Валерик.

С некоторых пор я попал к ней в любимцы.

Вышел к учительскому столу, раскрыл книгу: «Мой дядя самых честных правил…»

Читал я недолго, минуты три-четыре, и вдруг Вера Ананьина сказала:

— Он страницы не переворачивает.

Зипалка долго, внимательно посмотрела на меня.

— Ты знаешь «Онегина» наизусть?

— Только начало.

— И далеко?

— Еще немножко осталось.

— Ну, садись. Вера, читай с того места, где Валерик закончил.

…После окончания седьмого (выпускного) класса всем нам на память дарили книги. Мне вручили трехтомник Яна: «Чингис-хан», «Хан Батый», «К последнему морю». Тогда же обо мне в первый раз написали в газете.

Но в общем, как видишь, друг мой, ничего особенного.

А интересные случаи — не такие, так другие — может рассказать о себе каждый. И вовсе не прочитанными книгами запал мне в душу этот городок.

Об этом в следующей части.


Глава 4. Эх, яблочко! Приобщение к прозе | Соло для одного | Мои Будейовицы







Loading...