home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава 7. Где же Бзиба?

После восьмилетки многие мои приятели разошлись по техникумам. Я остался в 9 классе, потому что не хотел быть ни строителем, ни автослесарем. В стране объявили грандиозный эксперимент, называвшийся «производственное обучение». Вместо двух лет предстояло проучиться три года, но зато вместе с аттестатом зрелости в родной 25 средней школе выдавали удостоверение рулевого-моториста. Петрозаводские суда уже начали ходить за границу. Судьба давала мне шанс увидеть мир.

К предстоящим кругосветкам предстояло подготовиться. Я не понимал, почему всё, что ни придумаю о любезных сердцу корсарах, авантюристах, лихих наездниках и вообще проходимцах, получается так неинтересно. Слова на бумагу слетались пустые и никчемные, как шелуха от семечек. Стал допоздна засиживаться в публичке, она тогда, кстати, работала до 10 вечера. Запоем читал то, что публикуют другие, более удачливые.

В поэзии блистали Евтушенко, Вознесенский, Рождественский. В «Молодой гвардии» опубликовал свой первый исторический роман «Господин Великий Новгород» Дмитрий Балашов. О молодых и для молодых писал Леонид Жуховицкий. И по крутой параболе взмывала к немыслимым высотам яркая звезда Василия Аксенова, который вслед за «Коллегами» выдал всем по «Звездному билету».

Зима промелькнула, как прекрасный и неповторимый миг.

С открытием навигации наш класс расписали по судам РЭБ флота. Прикосновение к морской экзотике для меня началось в боцманской команде пассажирского лайнера «Константин Циолковский». Каждое утро нас, романтиков-практикантов, будили в 4 утра, вручали швабры, ведра с тряпками — и вперед. К пробуждению пассажиров теплоход должен был сиять, словно облитая эмалью правительственная награда. Дальних стран и неведомых берегов не было, мы мотались челночными рейсами между Питером и Валаамом.

На стоянках нас, дармовых работников, загружали дополнительной обузой по приборке трюмов и машинного отделения. Мне удалось-таки пару раз побродить по святому острову. Там было много вечно пьяных инвалидов, и Валаам оставил в памяти тягостное впечатление.

«Пройдет много лет, и полковник Буэндиа, стоя у стены в ожидании расстрела, вспомнит тот день…» — ну и так далее.

Пройдет много лет, я прочитаю повесть Юрия Нагибина, побывавшего на Валааме примерно в то же время, и получу еще один наглядный урок. Как много увидел, понял и прочувствовал он, как ничего не увидел и не понял я!

Через месяц практики капитан со вздохом облегчения списал нас на берег, смысл и тонкое обаяние моряцкого бытия так остались для меня нераскрытыми, непознанными.

В Петрозаводске было пыльно, жарко, скучно. Я стал собираться к любимой тете Тане, именно в это время — вот он, перст провидения! — в город приехал ты, школьный товарищ моего брата.

Ранее мы с тобой лишь несколько раз мельком виделись.

Помню: вы, четыре друга — Цыпук, Горшков, братец и ты — собираетесь зимой на Ивановские острова. Бросок в экстремальных условиях и ночевка на голых скалах сулят массу необычных впечатлений. Вы укладываете рюкзаки, проверяете лыжные крепления. Тут же кручусь и я, щупленький четвероклассник. Канючу: «Возьмите меня…» Я тоже умею бегать на лыжах, у меня даже есть две спортивных грамоты, завоеванные на двухкилометровой дистанции. «Цыц!» — коротко обрывает брат. Грубый Горшков громко гогочет. Деликатный Сёма Цыпук молчит. Ты говоришь: «Подрасти немного, Валера. Вот тогда обязательно возьмем. Обещаю». Вы ушли в поход, на моем сердце остался маленький рубец обиды.

В это посещение родной Карелии тебе тоже хотелось немного побродить неизвестными тропами, погреться на солнышке, покупаться, помалевать… Тебе нужен был собродяжник. А брат мой только что женился. Ты сманивал его, ты был красноречив, лукав, как дьявол. Брат вяло отбивался.

Я пришел домой как раз во время этого интересного разговора. Послушал немного и сказал:

— Вадик, я уже подрос…

Ты, конечно, не помнил о своем давнем мимолетно брошенном обещании.

— Точно, — сказал брат. — Возьми Валерку — смотри, какой лось. Все равно без дела болтается.

На следующий день, собрав рюкзаки, мы сели на поезд «Петрозаводск — Ленинград (через Сортавала)», добрались до станции Новые Пески и вскоре оказались на благословенных берегах Шотозера. Девять дней заняло это путешествие. Было много солнца днем и комаров ночью, земляника на обочинах и змеи на дороге, однажды к нашему вечернему костру прискакал заяц, сел столбиком и замер, зачарованный игрой огня. Когда мы вернулись в Петрозаводск, у тебя оставалось еще три свободных дня. И мы под проливным дождем покатили на велосипедах в сторону Ялгубы, искали там будку-времянку, в которой тебе когда-то довелось останавливаться, не нашли, все под тем же нудным серым дождиком ночевали под деревьями, потому что не захватили палатку. Все эти дни мы говорили о путешествиях и литературе.

Потом ты уехал, и началась наша переписка.

Довольно вялая поначалу. О каких-то незначительных событиях, никчемных и пустых новостях.

Твой следующий визит в Петрозаводск не был отмечен совместным походом. Была ночь, проведенная в беседе, и, конечно же, опять о литературе, о прочитанных книгах, о фантастике и поэзии. Под утро твоя мама, заглянув на кухню, удивилась: «Сколько же вы можете выпить чаю?» Оказалось — много.

Я сознательно не останавливаюсь на деталях и подробностях. Все это было не более чем преамбулой к действию, растянувшемуся на сорок лет.

Курковым механизмом нового витка нашей дружбы, а для меня и литературных экспериментов, стало то, что ты назвал «парамагнитным творчеством».

Хорошо помню тот день.

Выспавшись, я снова пришел в дом на улице Коммунистов. Ты уже ждал. На столе стояла пишущая машинка «Москва». В каретку был вставлен чистый лист бумаги.

Ты сказал:

— Давай напишем фантастический рассказ? Вдвоем. По предложениям: одно ты, другое я. Получится забавно.

Ты подготовился к этому повороту событий. Для меня же оно стало такой же неожиданностью, как трель милицейского свистка в квартире.

Заварили свежего чаю.

Ты бойко отстучал название шедевра: «Цвембо-поиск». Звучало непонятно и вполне фантастично. Мне кажется, ты придумал его заранее.

Полюбовавшись на четко пропечатанные буквы, ты сказал:

— Прошу эпиграф.

Я в то время читал труды филолога Невского, повышал свой культурный уровень, и в памяти, натренированной красноармейскими песнями и пушкинскими строфами, застряло немало странных и загадочных фраз. Тыкая одним пальцем в круглые клавиши, набрал: «Их было восемь с половиной». (О фильме Феллини с аналогичным названием я узнал через несколько лет, когда уже стал студентом университета). Под цитатой написал название произведения (на память, что произвело на тебя неизгладимое впечатление): «Из сутры. Буддой сказанная сутра с заклинаниями Уинши, Уинши пышнопламенного блеска, Уинши с золотым колесом».

— Годится, — сказал ты, — давай первое предложение.

Далось оно с некоторым трудом и звучало так: «Космическая пыль в четыре слоя покрывала кроны цитрусовых; в двух милях грохотал Кракатау».

В сочетании «грохотал Кракатау» меня привлекло раскатившееся «р» — совсем как поэтическая вольность у Лермонтова: «Араб горячит вороного коня». Хотя известно, что ни один араб не сядет на лошадь вороной масти, которые на Востоке считаются нечистыми: это заметил еще Сельвинский.

Ты решительно поставил точку на моих заумных аллитерациях и двумя словами ввел героя: «Будуакар бежал».

Так и пошло — со смехом, шутками, подначками.

В какой-то момент я подумал, что неплохо бы и мне придумать героя, такого, чтобы не сразу можно было догадаться, кто это или что это. Так родилась фраза: «Где же Бзиба, — рассеянно подумал он, шаря по карманам».

Ты ответил блистательно: «Бзибы не было. И ему вспомнилась Ахали, там были влажные, как рыбьи глаза, камни, покрытые пустынной корочкой загара».

Ничто так не сближает людей, как совместная глупость, совершаемая беззаботно и весело.

После «Цвембо-поиска» наша переписка приобрела совсем иное качество. Она стала более раскованной.

Об этом мне хотелось бы написать отдельно.

А пока напомню тебе еще один сюжет, ставший по настрою продолжением нашего так и недописанного фантастического рассказа.

Ранняя весна. Живописные леса и разливы под Чалной. Твой брат Юра позвал нас на охоту. Мы, как два разведчика, но почему-то без ружей, выехали вечером. Долго брели по дороге. В лесу еще лежал снег. Наконец развели костер на полянке. Он чадил и никак не хотел разгораться. Слабое пламя почти не давало живительного тепла. Мы замерзли. Стали придумывать мифические сценки (странный способ согреться). Например, разговор двух тетерок на току:

— Дорогая, как тебе нравится вот тот, иссиня-черный?

— Ах, милая, мне все равно, был бы петух.

Как жаль, что я все это не записал.

А смог бы записать? Не знаю, не знаю… Уж очень было холодно.

Но одну твою фразу я запомнил на всю жизнь.

Тебе за ворот фуфайки залетела искорка костра. Ты хлопнул себя по шее и сказал:

— А вы знаете, это неплохо: получить по затылку атомом!

На рассвете послышались голоса. По дороге шел твой брат со своим товарищем. Все остальное из памяти вымыло время. Может, в тот раз охота не состоялась?

Была ли Бзиба?

Бзибы не было.


*  *  * | Соло для одного | Глава 8. Судите меня, люди







Loading...