home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава 8. Судите меня, люди

На общешкольном комсомольском собрании Оля Щеплинцева, учившаяся классом ниже, сказала, что она собирается стать журналистом и поэтому записалась в школу юнкоров, которая открылась при республиканской газете «Комсомолец». «Интересно, — подумал я, — может, там меня научат хорошо писать?» Не то чтобы борьба с непокорными словами очень угнетала, не так уж много времени я ею занимался, но и какого-то видимого продвижения вперед не отмечалось.

Юнкоров было немного, человек десять. Я уже учился в выпускном классе и поэтому с полным на то правом не относил себя к юным. Предложил другую, не столь обидную расшифровку нашего статуса: юнкоры — это юноши-корреспонденты, а девушки пусть называются девкорами. Ребята согласились, однако девчонки были категорически против, и нововведение не прижилось.

Занятия у нас проводил Евгений Давыдов — молодой, насмешливый и азартный. Сухую теорию газетных жанров он самозабвенно расцвечивал примерами из собственной практики. Пока наш наставник рассказывал, как пишутся статьи и корреспонденции, репортажи и очерки — все было понятно и просто, но вот дело дошло до практики.

— К следующему занятию принесете по свежей информации, — сказал Давыдов.

Юнкоры загалдели, стали предлагать темы, советоваться. А я сказал, что в нашей школе ничего интересного не происходит.

— Так уж и ничего? — удивился Давыдов. — Даже в морге и то каждый день новые клиенты.

— Вчера у нас, это, группу пионеров приняли в комсомол, а октябрят — в пионеры, — ляпнул я.

— Ну вот, а говоришь — ничего, — сказал довольный Давыдов и распорядился: — Принесешь заметку.

Школьного комсорга я не нашел, пионерская вожатая болела, я притащился к ней домой, она лежала с температурой, долго не могла понять, о чем должна рассказать, я плел что-то несусветное про интервью и очерки, в довершение всего стала подтекать любимая авторучка, и я испачкал руки, блокнот и даже штаны чернилами. Дома, разбирая кривые строчки — писать пришлось на колене — в полной мере прочувствовал выражение «каждый умирает в одиночку».

Умирал я часа два.

Давыдов вычеркнул все перечисленные мною фамилии, они занимали три четверти листа, и сказал:

— Следите за прессой.

Информация увидела свет под названием «Смена смене идет». Из всего опубликованного мне понравилась только своя фамилия, напечатанная внизу полужирным петитом. Мой несомненный литературный успех не был замечен ни учителями, ни одноклассниками, и я решил навсегда оставить школьную тематику: «Не царское это дело — пирожки продавать». Следующие темы заметок искал сам. Написал о радиолюбителях, запросто болтавших со всей планетой, об энтузиастах-рационализаторах локомотивного депо. Это уже прошло через отдел информации. Его заведующий Владимир Данилов говорил: «Валеру править легко. Вычеркиваешь Синдбада-морехода, птицу Рух, поедающую слонов, и пару строчек из Вознесенского. Все остальное можно отправлять в набор».

После окончания школы я устроился работать в РЭБ флота — мать второй год лежала в больнице, и нужно было на что-то жить. Вначале меня командировали на сенокос в подшефный совхоз «Возрождение», потом месяц болтался по Онежскому озеру на буксире «Таллин» и наконец был отправлен в Калининград принимать новый теплоход «Балтийский-22».

«Советское — значит отличное!» — утверждалось с высоких трибун. В это не верили даже дети. Синдром социализма заключался в том, что видели мы совсем не то, что слышали. Я до сих пор удивляюсь, почему наши суда, спущенные со стапелей, не тонули тут же у стенки. Всё, что могло на них сломаться, обязательно ломалось, всё, что не могло сломаться, ломалось тоже. Широкие возможности открывались для новаторов и рационализаторов. На нашей «Балтийской», например, кожух компрессора крепился к сланям в шести точках, но чтобы снять его, нужно было иметь три гаечных ключа. Подобная глупость быстро надоедала, и тогда заново рассверливались отверстия и ставились шесть одинаковых болтов. Так было во всем. Мы ходили злые, грязные. Вахты сменялись подвахтами, работа в машинном отделении сменялась работой на палубе. Постоянно хотелось спать.

В это время умерла тетя Таня. Брат зашел в пароходство и попросил сообщить мне об этом. Руководство ремонтно-эксплуатационной базы знало, что такое приемка нового судна, там каждый человек на счету, рассудили, мол, обойдется, подумаешь, какая-то тетя, и радиограмму решили не давать. Я узнал о ее смерти только когда мы пришли в Петрозаводск.

В отделе кадров состоялся короткий разговор.

— Почему? — спросил я.

— Ну, мы подумали…

— Вот, значит, как вы подумали? Не хочу больше у вас работать.

Мне не хотели выдавать трудовую книжку. Я сказал, что мне на это наплевать, там стажа неполных три месяца.

На следующий день я уехал в Суоярви.

Почтово-багажный медленно полз, останавливаясь почти у каждого телеграфного столба. В общем вагоне стоял специфический запах железнодорожных туалетов. Здесь выпивали, закусывали соленой рыбкой, сальцем, мятыми огурчиками или просто занюхивали рукавом, травили анекдоты, играли в подкидного дурака. Плакали грудные дети. Неприступные барышни равнодушно взирали на молодых людей. В своей отстраненности они напоминали портреты членов политбюро. Пожилые женщины постоянно что-то искали то в сумках, то в обшарпанных фибровых чемоданах. Я ушел в тамбур. За грязным окном кружился один и тот же пейзаж: перелески, вырубки, болота…

Не нужно было уезжать в Петрозаводск, думал я, все это писательство и эта морская экзотика — сплошная глупость. Пошел бы работать на стройку, поднимал бы стены из бруса, вертел в них дырки, забивал нагели, навешивал двери, стеклил окна…. После окончания шестого класса директор школы сказала нам с Лёней: «Мальчики, замените в теплице разбитые стекла. Я поставлю вам сразу все часы практики на пришкольном участке, даже если сделаете за день». Она знала, что Лёнин дедушка мастер на все руки.

— Та, та, мы там в Финлянтии лес рупили, тома строили, — сказал дедушка. — Тома крыли транкой. У нас был станок телать транку. Транка припивается тонкими гвозтиками. Вот так. А окна мы не телали. Окна телал стекольщик. Стекло торокое. Сломаешь — вычтут. Мы не рапотали со стеклом.

Не смог помочь нам дедушка. Пришлось самим осваивать ремесло. Немало было лома, но когда закончили теплицу, могли брать заказы на вставку стекол.

На полустанке Верко я сошел, а в поезд поднялся наряд для проверки документов — город Суоярви и большая часть района тогда входили в пограничную зону, и въезд в нее разрешался только по пропускам. Солдаты молча смотрели, куда я пойду. Я пошел в лес. Знакомыми тропками вышел к большому болоту, которое пересек наискось, и, миновав небольшой лесок, оказался с тыльной стороны нашего сада. Дом стоял темный и — даже издалека чувствовалось — пустой. Когда я его покинул, в нем по вечерам горел свет, поднимался дым над трубой, там жили дядя Коля, тетя Таня, дедушка и бабушка, которых тетя вывезла от непутевого дяди Вани.

Дверь оказалась закрытой, ключа в ухоронке над самоварной трубой не было. Отогнул два гвоздика, снял раму из окошка у туалета — в детстве я частенько пользовался этим лазом, когда ранним утром убегал на рыбалку. Холодно было в комнатах, холодно на кухне. Не раздеваясь, присел к столу.

Вскоре заскрежетал ключ в замке входной двери.

На кухню заглянула соседка, Дуся Тушина.

— А я думаю, кто там ходит, свет жжет. Николай Николаевич-то уехал, путевку ему дали, все равно работать не мог, весь испереживался. Он мне и ключ от дома оставил. И Барсик тоже у меня. А Рекс приходит и уходит, не могу удержать.

Дуся присела к столу.

— Может, тоже ко мне пойдешь? Зачем тебе одному быть. Не хочешь? Ну, смотри. Печку протопи. Дров много…

Я не знал, что ей сказать, что ответить, молчал, курил, стряхивая пепел в пепельницу в виде керамической рыбки с широко открытым ртом.

— Схоронили мы Татьяну Михайловну, — сказала Дуся. — Народу много было. И Ада, и Толстогановы, и Бандурко, и Шитиковы — и все. А дед-то ваш что учудил. После похорон говорит: «Нечего мне здесь без Танечки делать». Через шесть дней умер. Дяде твоему опять хоронить. Бабку Иван увез. Только она долго не протянет.

Она все говорила, говорила… Только в доме все равно была тишина.

Ни плиту, ни печку я топить не стал. И самовар не ставил. Заглянул в кладовку. Там в углу стоял ящик водки, оставшийся от поминок. Дядя знать не знал, сколько чего нужно закупать, этим всегда занималась тетя Таня. Рядом с ящиком на полу был таз с икрой, кажется, ряпушковой. Я слышал, что в таких случаях нужно крепко выпить. Прямо в таз искрошил половину луковицы, налил водки в граненый стакан. Она оказалась горькой и в то же время безвкусной. Спал я не раздеваясь в маленькой комнате. Укрылся старой фуфайкой и спал.

Утром пришел Рекс. Не ластился, не радовался — лежал у порога. Я опять выпил, закусил из тазика и отправился за три болота на дальнее озеро. Бродил там по голому берегу, палил костер в сосняке. Увязавшийся Рекс ходил следом. Следующий день стал копией предыдущего. Через два дня Рекс ушел. Больше я его не видел. У Дуси он тоже не появился. Водки было много, но выпивать уже не хотелось. Икра в тазике стала портиться, она оказалась слабо подсоленной. Грыз хрустящие, как угли, сухари. Идти в ларек за хлебом, кого-то слушать и самому о чем-то говорить было невмоготу.

Вечером четвертого дня в дверь тихо постучали. С чего бы это Дуся стала такой деликатной, подумал я. Но это была не Дуся. Это была Валя Скворцова, моя бывшая одноклассница. В школе ее звали Скворцом. Когда учились вместе, друг друга не замечали. Приехав на побывку после окончания десятого класса, я ее нечаянно встретил, но теперь это уже была взрослая девушка с короткой стрижкой и смешливыми глазами. Стояли последние дни августа. Мы пару вечеров погуляли и разъехались: я — постигать флотские премудрости, а она — в Сортавала, где училась на агронома. Почему Скворец в эти дни оказалась в Суоярви — не знаю, а спросить не спросил.

— Мне сказали, ты здесь, — сказала она.

— Здесь.

— Холодно у тебя.

— Холодно.

— Давай печку протопим?

— Давай.

Я сходил за дровами, растопил круглую печь в маленькой комнате. Сидели на полу, обхватив руками колени, смотрели, как беснуется огонь. Она осталась у меня до утра.

В юности душевные раны затягиваются быстро. Я уже устал от темной полосы жизни. Скворец, которую вела мудрая женская интуиция, показала самый короткий путь выхода из нее.

Внешне ничего особенного не происходило. Пили чай, топили печку, Валя рассказывала о техникуме, о своих подружках, иногда, как бы невзначай, прижималась ко мне. Мы даже не целовались. Целоваться стали через несколько дней, перед расставанием.

Вернувшись в Петрозаводск, я долго болтался без дела. Мне обещали место осветителя на студии телевидения, однако на работу брать не спешили. Устроился грузчиком на трикотажную фабрику. Платили там мало. Опубликовал несколько информаций и снимков на страницах молодежки и понял, что на гонорары прожить невозможно. На улице встретил приятеля, который трудился на почте: он возил на железнодорожном вокзале тележки с посылками. «Иди к нам, — позвал он, — будешь сменщиком на автокаре, у тебя же есть „корочки“ моториста, а здесь граждане темные, для них что дизель, что аккумуляторные батареи — одна малина».

На главпочтамте, в отделе доставки, мне дали заполнить типовой бланк. В нем говорилось, что я, нижеподписавшийся, в соответствии с такой-то статьей Сталинской (аккуратно зачеркнуто и сверху от руки: «Советской») Конституции обязуюсь хранить государственную тайну и проявлять революционную бдительность. Пахнуло тридцатыми годами, о которых знал только понаслышке. В жизни оказалось, что работницам отдела доставки над вопросами бдительности нужно еще работать и работать. Когда выпадала вторая смена, я, специально чуть припоздав, открывал люк для приема посылок, ложился на ленту транспортера и кричал: «Девушки, принимайте почту!» Там, внизу, не разобравшись, включали рубильник, и я с помпой прибывал на рабочее место. А ведь так могли и бомбу подбросить! «Балуешься», — беззлобно ворчала начальница. Мужиков в отделе было раз-два и обчелся: я да мой приятель. Женщины к нашим шуткам относились снисходительно.

Из Сортавала приходили письма. Они были полны нежности.

Я написал два или три рассказика о своих флотских впечатлениях. Приключенческие бредни были безжалостно выброшены за борт. Пираты продолжали грабить случайные суда, наездники — укрощать диких мустангов, кладоискатели — искать заветные горшки — но в прошлом.

В ту зиму ты, мой друг, приезжал в Петрозаводск, заходил ко мне в гости, подивился легкости и беспечности бытия. Квартира была полна парней и девушек, дешевый портвейн на столе, дым коромыслом, кто-то обнимается, кто-то тренькает на гитаре, надрывается проигрыватель: «Марина, Марина, Марина — хорошее имя, друзья!» Прожигатель молодой жизни Степа, с которым мы делили жилплощадь, принимал гостей. Здесь же, у окна, на скромной солдатской койке тихо и покойно спал я. Тебе объяснили, что я абсолютно трезв, просто устал, всю ночь создавал нечто нетленное, а днем зашибал деньгу на производстве. Меня растолкали. Приезд друга необходимо было отметить, я выгреб из тумбочки с десяток фальшфейеров. Мы пошли на лед залива. Зажгли факелы и побежали, как два олимпийца. Ветер рвал длинные протуберанцы пламени и относил их в сторону…

То ли в конце марта, то ли в начале апреля мне выдали заработок одной бумажкой в 25 рублей. Пока шел домой, я эту ассигнацию потерял. Верно, вытащил нечаянно вместе с носовым платком, когда доставал его из кармана. Нет, все-таки это была середина апреля, и выдали мне аванс. Потому что, обнаружив пропажу, я вернулся на почту и написал заявление об увольнении. При расчете получил еще десятку. Отдел по доставке корреспонденции к тому времени уже стал мне в тягость. Пахнуло талой водой, призрачным теплом, и опять потянуло к перемене мест.

В РЭБ флота, как всегда, не хватало матросов. В отделе кадров сделали вид, что никакой размолвки между нами не было, и я получил назначение рулевым на судно «Беломорская-19».

«На десять дней раньше, чем в прошлую весну, вышли на совхозные поля трактора», — так из года в год писали газеты. Если собрать воедино все, что они плели, то посевная начиналась бы сразу после Нового года.

В тот год моряки тоже решили «досрочно встать на трудовую вахту». Первый караван уходил из города в сопровождении ледокола «Нева».

Накануне этого события я получил от тебя письмо.

Ты писал, что вышло новое постановление правительства и теперь студентов не будут брать на службу в армию. Советовал мне поступать в Московский или Ленинградский университет на журналистику.

Действительно, нужно было как-то определяться. Я набрал чемодан книг для подготовки к экзаменам, ох, и тяжеленным же он оказался.

Рейс получился необычный. На судно собрали неопытную молодежь, уже на второй день пути капитан повысил меня в должности до старшего рулевого. На Беломорско-Балтийском канале нас затерло во льдах, и мы тут же, под бортом, гоняли мяч. «Футболисты хреновы, — ворчал старпом, — нет чтобы приборкой судна заняться». В перерыве между вахтами я, в какой-то степени неожиданно для самого себя, написал небольшой рассказ под названием «Отдать швартовы». Подумал-подумал да и отправил его, кажется, из Надвоиц в журнал «Север» — пусть специалисты посмотрят, оценят — интересно, что они скажут? Обратный адрес был указан: «Архангельск, главпочтамт, до востребования». Капитан сказал, что в этом городе мы будем довольно часто появляться.

Ответа из журнала я не получил. А когда учился на втором курсе университета, вдруг увидел свой рассказ на страницах «Комсомольца». В его заголовке была допущена ошибка. В редакционном варианте он звучал так: «Отдать швартовые». В преамбуле говорилось, что в Петрозаводске открывается V съезд писателей Карелии, в работе которого принимают участие молодые поэты и прозаики Северо-Запада. Меня представляли как архангелогородца.

Я пошел ругаться — за что опозорили?

Выяснилось, что в редакционном портфеле были только стихи молодых, а из них газетную полосу верстать сложно. Ответственный секретарь Геннадий Малышев позвонил коллегам в «Север»: «Не поможете с малой прозой?» «Лежит, — говорят, — у нас тут один рассказик, до журнального уровня не дотягивает, а выбросить жалко. Хочешь — бери».

А заголовок поправили корректоры, не разбирающиеся в морской терминологии.

Вот так я и опубликовался: вроде как знаменательное событие в жизни, а показать газету и похвастаться стыдно.

Еще перед выходом в рейс я сделал одну непростительную глупость. К Степе всю зиму приходила подружка. Весной она вдруг стала эдак с вызовом посматривать на меня. С приятелем мы поругались, а обо всем случившемся я с шутками-прибаутками отписал Скворцу. Она сразу замолчала. Я тоже решил показать характер. Лишь под осень послал записочку, мол, хватит дуться, ничего же с той девицей у меня не было. Получаю в ответ: «Что ты наделал?! После твоего письма я долго не могла прийти в себя. А теперь, прости, вышла замуж. И адрес другой. Твое письмо мне переслали девчонки. Как же теперь нам быть?»

Переживал, конечно. Но винить нужно было только себя.

Судьба?


Глава 7. Где же Бзиба? | Соло для одного | Глава 9. Собачьи вахты







Loading...