home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


«Исток» (окончание)

Всю ночь дул влажный юго-западный ветер. Он принес тепло и пряный дух тростника.

Выхожу утром на крыльцо — вот благодать! — округа напоена озерной свежестью.

Я люблю запах большой воды, особенно моря — потому что это вкус воли и соленого простора.

Люблю запах свежескошенной травы. И запах сена тоже люблю.

Люблю горьковатый настой осеннего леса и летнего соснового бора.

Свежими новостями пахнет только что сошедшая с ротации газета.

В запахе кофе ощущается мускул предстоящей работы.

Свежо и ядрено пахнет у рыбацкого костерка махорка — и какая душная, все забивающая, вонь от нее в закрытом помещении.

Терпеть не могу духа железнодорожных сортиров, солдатских казарм и физкультурных залов, в которых занимаются спортом мальчишки.

Девушки пахнут дешевой косметикой и тревожным ожиданием. К этим запахам я равнодушен.

Но как прекрасно — яблоней и донником — пахнет в постели молодая женщина, освещенная утренним солнцем!


Накатившие на дачу папирусные запахи напомнили о некогда любимой работе.

До недавнего времени она была смыслом моей жизни.


Я с восьмого класса мечтал стать журналистом.

Думал, буду ездить по разным странам и писать о баобабах и крокодилах, мечетях и минаретах, барханах и оазисах…

Выписывал в блокнот сведения, которые могли пригодиться в будущих путевых заметках.

Например: «На Фату-Хиве долгое время считали, что в Европе нет женщин. Ведь сколько ни приходило шхун, на них было полно белых мужчин — и ни одной женщины».

Или: «Передача сообщений на барабанах основана на том, что в языке многих народов Африки каждый слог произносится тоном определенной высоты. При передаче сообщений с помощью барабана различные по тональности удары соответствуют определенным слогам или даже словам».

В общем, оставалось только отправиться в путь.

«Если ранней весной захотят побродяжничать ноги, хватит пыли на старой дороге…»

В грезах, как в яви, я чувствовал ласковую податливость земли под подошвами башмаков и, нигде еще не побывав, уже мог рассказывать о необыкновенных ощущениях.

Когда оказалось, что газетная практика нечто совсем иное, то это не охладило моего пыла, потому что к тому времени произошло главное чудо — написанные мною десятка два слов прочитали сотни человек. Для них это была заурядная новость, для меня — потрясение.

За первой заметкой последовала вторая, за ней третья…

Сжигаемый графоманским жаром небывалого градуса, я часто думал о том, чем могу привлечь внимание читателя, и поэтому всегда искал нечто необычное или загадочное в самых простых явлениях. Увлекательная игра с самим собой продолжалась и когда стал работать в редакции. Возможно, поэтому я не писал ради денег. Это было бы неинтересно.

Неинтересной была для меня и государственная политика вкупе со всеми бытовавшими тогда символами и накатанной регламентацией общественного бытия, как то: уставами, съездами, пленумами, собраниями, призывами, партийным и комсомольским строительством и проч.

Необразованный в этом деле, я однажды потряс обкомовских работников своей чудовищной наивностью.

Ответственный секретарь редакции Геннадий Малышкин отправил меня написать отчет с конференции рационализаторов. Как тогда было принято, устроители действа вначале предложили собравшимся отправить приветственную телеграмму в адрес ЦК КПСС, Совета Министров СССР, ВЦСПС и ЦК ВЛКСМ. «Куда? Куда?» — простодушно переспросил я и добросовестно записал (под диктовку) все четыре высокие инстанции. В тот же день кто-то из обкомовцев позвонил редактору и поинтересовался, все ли в порядке у меня с головой. Не знаю, что ответил редактор, но мне он посоветовал читать в других газетах не только очерки.

Нет худа без добра: после трех-четырех аналогичных случаев меня не стали отправлять на протокольные мероприятия и даже перестали подключать к сбору «рабочей» информации на первую полосу о починах, рекордах и трудовых вахтах.

Но более всего моему становлению как репортера и очеркиста способствовала нескладывающаяся семейная жизнь.

С детства не терплю выяснения отношений.

Лишь начинаю замечать, что Елена на взводе и вот-вот разразится очередной скандал, сразу к редактору. Так, мол, и так, Виктор Иванович, просмотрел нашу газету за несколько лет и с удивлением отметил, что мы ни разу не публиковали материалов о зимней ловле наваги в Белом море. (Я действительно часто листал на досуге старые подшивки, а короткое сообщение о начавшемся промысле беломорских рыбаков прочитал в районной газете).

Виктор Иванович раскурит свою просмоленную трубку, пыхнет дымком и скажет:

— А ведь правда.

— Так я сгоняю в командировку?

— Валяй. Только сдай в субботний номер материал на культурную тему — от этого тебя освободить, извини, не могу.

В Беломорске первым делом идешь в редакцию «районки»: привет, коллеги, вы, конечно, зубры, всех рыбаков Поморья как есть «ославили», всех героев труда знаете. К кому бы из них мне, неумехе, напроситься на денек?

— А что нужно-то?

— Экзотика нужна. Мужественные лица, задубевшие на морозе, лошадиные морды в инее, ну и чтоб хоть немножко рыбки поймали.

— Ну тогда тебе к Каллиеву. У него сейчас дела неплохо идут.

В тот же день добираешься до Шуерецкого. Знакомишься со знаменитым бригадиром. Вечером истово пьешь с ним чай, стаканов шесть, расспрашиваешь о специфике промысла и рыбацких байках. У него же и заночуешь.

Утром, еще затемно, бригада выезжает в «свое море» — так здесь называют прибрежную полосу. Мороз за двадцать. Звезды круто солят небосклон. На рыбаках овчинные тулупы, шапки, рукавицы, валенки с галошами.

Уже через десять минут ноги в ботинках скрючивает от холода. Соскакиваешь с дровней и чешешь рядом.

— Нам еще далеко, — басит Каллиев.

— Ничего, — пых, пых. — Добегу, — пых, пых. — Я тренированный.

Потом вместе с рыбаками пробиваешь пешней майну, сверлишь лунки, помогаешь заводить сеть.

— Давай-давай, старайся, корреспондент. Может, в бригаду возьмем, — шутят рыбаки.

А тебе лишь бы не замерзнуть.

В сумерках возвращаемся домой.

Нет ничего лучше кружки крепкого горячего чая с мороза.

А кто-то из новых знакомых уже стучит в дверь.

— Эй, журналист, попутка в Беломорск идет. Или еще заночуешь?

— Нет-нет, поеду.

На прощанье Каллиев протягивает рюкзак, доверху набитый мороженой навагой.

— Бери. Заработал. Мешок потом вернешь, не последний раз видимся. Да газету не забудь прислать, я твою «молодежку» не выписываю.

Ты еще гость, которому оказывают уважение, но в то же время уже как бы свой, и бригадир знает, что будет понят правильно, и ты уже не имеешь права скучно, плохо, суконным языком написать об этих замечательных людях. Ведь когда приедешь в следующий раз, чтобы собрать материал для нового репортажа (а заодно и отдать мешок), тебе нужно будет посмотреть им в глаза.

Вваливаешься домой веселый, шумный, губы потрескались, уши шелушатся, но блокнот полон словечек и ситуаций, да еще — рыбы мешок.

Пока был в командировке, жена успела соскучиться, раздражение ее истаяло без следа, она улыбается, она весела — муж вернулся, картошку жарит, блины печет, походя, как бы ненароком, бедром прижмется. Мир в семье.

Я уверен, что у нас с Леной было много дней, не отмеченных размолвками, только они почему-то забылись.

Ссоры же в большинстве своем помнятся и по сю пору. Они, как порезы, которые со временем зажили, но рубцы-то остались.


Надышавшись утренней свежестью, я сварил манную кашу — люблю ее за простоту приготовления. Поел, прибрал посуду и произвел ревизию спиртных запасов.

Оказывается, осталось лишь меньше полбутылки «Истока».

Может, зря не взял незабвенной «Сирени»?

Ах, сирень, сирень, сирень, на тебя смотрю весь день…

Хлопнул бы полфлакона и закурил ароматизированный датский табачок. Вообще-то я курю сигареты, но на даче балую себя трубкой.

Перед поездкой отправился за табаком, который беру в киоске на троллейбусной остановке «Сорокская» — там и цены приемлемые, и выбор неплохой. Знакомая продавщица Светлана в тот день не работала, на ее месте сидела хмурая тетка в серой старушечьей кофте. Пока я выбирал да приценивался к товару, выложенному на витрине, впереди как-то неожиданно материализовался мужичонка, высыпал горсть мелочи и буркнул в окошко:

— Дай-ка мне это.

— Что значит «это»? — прикинулась дурой продавщица.

— Фуфырь.

— Что?

— Одеколон. Не понимаешь, что ли? Давай быстрее — трубы горят.

Получив желаемое, мужичонка, приосанившись, отправился опохмеляться, а я с не меньшим достоинством сказал продавщице:

— «Ларсен», пожалуйста.

— Что-что? — свысока переспросила она, не сразу сориентировавшись. — Нет такого. Не завезли.

— Как же нет? Видите вон ту железную банку? А на ней написано «Larsen. Sweet aromatic».

— А-а-а, — протянула продавщица, сразу подобрев.

В ее лавочке «Larsen» был самым дорогим трубочным табаком.

Покопавшись в коробках за спиной, она достала из загашника запаянную в полиэтилен жестянку.

— Что еще?

Я подсчитал в уме свои финансовые возможности. Оставшейся суммы могло хватить разве что на «Borkum riff» в пятидесятиграммовой упаковке. Что ж, табак тоже не из плохих, и я попросил присовокупить его к «Ларсену».

Лицо продавщицы осветила улыбка истинной доброты. Она почти пропела:

— Что еще?

«И фуфырь», — хотел сказать я, но вместо этого лишь вежливо поблагодарил.

Эх, не изображать бы потомственного лорда, а купить бы лучше пару бутылок обычной водки, как говорится — без затей, не грустил бы сейчас у пересыхающего источника.

Я поставил остатки «Истока» в холодильник, строго сказал себе: «Выпивку надо заработать», — и стал опять собираться на «лесоповал». Вдруг появится блажь зазимовать на даче — без дров пропаду.

Подправил напильником пильную цепь, залил бензин и масло.

«Прекрасное далеко, не будь ко мне жестоко. Не будь ко мне жестоко, жестоко не будь. От чистого истока в прекрасное далеко, в прекрасное далеко я начинаю путь», — напевал я, готовясь к выезду.

И снова: «Прекрасное далеко, не будь ко мне жестоко…»

Потому что других слов песни не знал.

Слово «исток» я мысленно заключал в кавычки и представлял его мистическую суть, отмеченную прописной «И».

Я люблю эту букву в ее латинской транскрипции, потому что «i» — это символ «информации».

Сколько усилий нужно было приложить, чтобы добыть эту информацию, каких мучений стоило ее живо изложить, какие памятные стычки происходили время от времени с цензурой — и все ради того, чтобы донести информацию до читателя.

По дороге на лесосеку я думал о том, что многим мужчинам от природы дан неуемный дух первопроходцев. Испокон века становились они путешественниками, мореплавателями, странствующими рыцарями, купцами, пилигримами, золотоискателями, охотниками…

Я выбрал себе путь журналиста и тем самым в какой-то мере смог насытить тягу к перемене мест и постоянную жажду новых впечатлений.

Думаю, что это была счастливая случайность.

Не более того.

На лесосеке, переходя от завала к завалу, я выбирал стволы потолще. Это для того, чтобы от колки дров получить удовольствие. Приятно, когда с двух-трех ударов разваливаешь пополам ядреный чурбак.

Физического труда я не боюсь. Мне не нравится лишь работа, не имеющая логического завершения и потому дурная и скучная. Например, ремонт квартиры. Этим можно заниматься бесконечно. Проведешь всю жизнь среди цемента, досок, краски и все равно что-то останется недоделанным.

Мы с Ольгой трижды переезжали, и трижды я в свободное от журналистики время становился столяром, маляром, плиточником, стекольщиком…

В последний раз это произошло, когда мы с доплатой обменяли хорошую светлую квартиру в новом микрорайоне на жилплощадь в центре, в старом доме эпохи мрачного сталинского классицизма. До нас в этой квартире обитала чета театральных деятелей, может, поэтому она была запущена до полного изумления. Я постелил в прихожей и коридоре линолеум, зашпаклевал и побелил потолки, сменил обои, соскоблил напластования окаменевших белил и заново покрасил двери, подоконники и окна, заменил кафель в ванной, а потом, после некоторых размышлений, поменял и саму ванну, поставил современную сантехнику, переоборудовал кухню, привел в божеский вид балкон.

Через шесть-семь лет все практически вернулось на круги своя. Обои выцвели, ванна потемнела, потолок от постоянных протечек пестрел разводами… Я мысленно попросил прощения у прежних хозяев — зря, как оказалось, их ругал, старики-то по жизни оказались мудрыми, — после чего решительно завязал с ремонтными работами.

Между тем в магазинах стали появляться современные стройматериалы. Ольга пристрастилась смотреть телепередачу «Квартирный вопрос», и у нее каждую неделю рождались дерзкие планы по переделке и перепланировке. Дача стала той экологической нишей, где я скрывался от напора ее идей.

Сейчас Ольга задумала масштабное переоборудование ванной комнаты. Я не стал ее разочаровывать — пусть помечтает, а, придумав какую-то вескую причину, укатил в деревню.

…Загрузив машину смолистыми чурбаками, я привез их на дачу, неторопливо перетаскал за сарайчик, где был устроен хозяйственный двор. Принес из предбанника канадский топор с длинным кленовым топорищем, специально купленный для колки.

Послышалась громкая музыка, и под хит сезона, состоящий всего из двух емких слов «Вова — чума», к своему участку лихо подъехал сосед Алешка. По еженедельно повторяющемуся сценарию это называлось «Цыганочка с выходом».

Он выбрался из машины, приветливо махнул рукой.

— Дрова колешь?

— Только собрался.

— А мы баню топить будем. Пива взяли — коробку. Баночного. Хочешь?

— Спасибо. У меня еще водочка есть.

Алешка весело заржал.

— Ты думаешь, у нас нет? Нарежемся — приходи, кума, любоваться.

По жизни Алешка эпикуреец, а по профессии модельщик.

Рассказывал:

— Ремесло у нас потомственное. Модельщиками и отец мой был, и дед, и прадед. Все остальные мужики в роду, думаю, тоже. Но сведений не сохранилось. Не баре — родословную не вели. Знаю лишь, что прадед работал модельщиком в Питере на судостроительном заводе. Он при царе-кровопийце имел собственный домик с палисадником. На рабочую зарплату содержал семью из восьми человек и даже нанимал в помощь жене, прабабке моей, Анне Афанасьевне, приходящую кухарку.

Когда большевики захватили власть и стали с подозрением присматриваться к рабочей аристократии, Алешкин прадед тотчас смекнул, чем этот интерес может кончиться. Умный он был и догадливый, погоду на три дня вперед предсказывал. Собрал кое-какой скарб, домишко заколотил и всей фамилией махнул к двоюродному брату в Петрозаводск. Благо, и веская причина для того имелась: горло Питера уже начала сжимать синюшная рука голода.

— Работать прадед устроился на единственное предприятие города — снарядоделательный завод, других тогда попросту не существовало. Взять-то его взяли, только собственно работы не было, и наш героический пролетариат вместе с инженерными службами лето напролет ловил рыбу. Десятки кижанок каждый божий день бороздили Петрозаводскую губу. С озера и кормились. Потом, когда завод стал Онежским машиностроительным и в цехах снова загремело железо, прадед передал секреты своего мастерства старшему сыну, тот — моему отцу, а отец уже мне.

Эту семейную хронику потомственный модельщик и сосед по даче поведал как-то на совместной рыбалке.

— Прадед мой,— говорил Алешка, — выпивал только по большим праздникам, дед стал прикладываться к бутылке после получки, отец — каждый выходной, а я стараюсь ни дня не пропускать.

Он захохотал:

— Вот тебе и вся история рабочего класса при социализме.

С пассажирской стороны машины вылез Сергей Шалавин.

Давненько мы с ним не виделись.

Разминая по пути сигареты, любители деревенской баньки, оба-два потопали ко мне на хоздвор.

— Прибыли на дачу для дальнейшего прохождения отдыха, — бодро отрапортовал Алешка и поднес к виску сложенную ковшиком ладонь.

— Здорово, — сказал Шалавин и вяло протянул мягкую белую руку. — Как тут живется? Комары не донимают?

— Кстати, о кровососах, — тут же встрял в разговор Алешка. — Вот объясни-ка мне, журналист, как это понимать. Еще не так давно, когда мы жили в эпоху развитого социализма, наши коммунисты со всех трибун прославляли людей труда. Криком исходили. Потом партия объявила перестройку. Те же коммунисты назвали себя демократами, прибрали к рукам предприятия, «прихватизировали» недра и теперь давят людей труда со страшной силой да еще норовят денег за работу не платить. Жулики, однако, как говорят чукчи. Или не жулики? Наоборот — умные хозяева жизни. А мы доверчивые идиоты.

— Это пусть Сергей Алексеевич объясняет, — сказал я. — Он у нас большой специалист по идеологическим вопросам, все извивы и метаморфозы партийной линии на себе испытал, как собака Павлова. А я что… Гиена пера в отставке. Видишь, дровишками балуюсь.

— Что там объяснять, — сказал, насупившись, Шалавин. — Обули по полной программе.

— Понятно? — спросил я у Алешки. — Это говорит бывший работник обкома комсомола, а ныне хоть и маленький, но все-таки капиталист. Видно, не складывается у него что-то с бизнесом, недоучили его в свое время старшие товарищи.

— А иди ты, — буркнул Шалавин.

— Не груби соседу, — сказал Алешка. — Мы с ним второй год пьем, а с тобой только начинаем.

— Спелись, — махнул рукой Шалавин. — Пойду лучше машину разгружать.

Он отправился к «восьмерке», все еще орущей про «Вову-чуму».

— Где ты его подцепил? — спросил я у Алешки.

— На улице. Случайно встретились, вот и позвал попариться. Мы же одноклассники. Вместе за девчонками бегали. Ты его знаешь, что ли?

— Встречались.

Шалавин — любопытный тип лишнего человека, недавно появившийся в нашей жизни.

Я называю таких люмпен-буржуа.

Когда-то Шалавин по распределению после вуза попал на работу в заводское конструкторское бюро. Но стоять за кульманом, вычерчивая узлы и детали, ему было скучно, и Шалавин расчетливо ушел с головой в общественную жизнь. Быстро выдвинулся, стал членом заводского комитета комсомола, добился направления на учебу в высшую комсомольскую школу, успешно окончил ее и вскоре уже заведовал отделом в обкоме. Кстати, тогда еще не бросалось в глаза, что он попросту болтун. Выступая на собраниях и конференциях, Шалавин говорил округло, уверенно, убежденно. К месту приводил цитаты основоположников и примеры из жизни организаций. В будущем его наверняка ожидала ответственная партийная работа. Но тут началась смутная пора гласности. Первыми революционную новизну наступившего времени почувствовали газетчики, и Шалавин еще успел повоевать с ребятами из «молодежки» за монопольное право раздавать руководящие и направляющие указания. Бескомпромиссную схватку с газетой обком ВЛКСМ выиграл. Коллективу редакции пришлось уйти. Не помог и триумфально прошедший по всей республике сбор подписей возмущенных читателей, дружно вставших на сторону журналистов.

Через полгода после той пирровой победы ЦК комсомола объявил о самороспуске всесоюзного ленинского коммунистического союза молодежи. Обкомовцы как-то тихо и незаметно разбрелись по фирмам и всевозможным комиссиям. Шалавин же отправился искать свое счастье в бурном и неверном море печатного слова. Почему? Этого он и сам не знал. Вместе с приятелем из сектора учета зарегистрировал издательство под непонятным, но красиво звучащим названием «Синергия», которое специализировалось на выпуске детективов в дешевой бумажной обложке.

Насколько мне известно, дела у Шалавина сейчас идут неважно. С компаньоном он разругался на почве полного непонимания специфики полиграфического производства, теперь они делят и никак не могут поделить приобретенное некогда в кредит оборудование, новыми заказами ни тот, ни другой не занимаются. Издательство влачит жалкое существование. Шалавин мечтает о его продаже. Вырученный пай хочет вложить в строительство элитной гостиницы. В гостиничном бизнесе он тоже, конечно, ни бельмеса не смыслит.

— Пиво пить будете?! — крикнул Шалавин от машины.

— Может, и правда, пивка для рывка? — предложил Алешка.

— Пока не переколю все, что напилил, и не уберу дрова под крышу, у меня на участке сухой закон, — сказал я.

— Ну, давай, коли-складывай, мы пока баньку затопим. А потом подходи. Договорились? — сказал Алешка и тоже пошел разгружать машину.

Примерно через полтора часа я закончил работу. Отнес в сарай топор.

От Алешкиной бани уже плыл сладковатый самоварный чад.

На северной стороне участка, под рябинами, я нарвал сныти, мелко нарезал ее на разделочной доске, сложил в миску, подсолил, заправил растительным маслом и с этим экзотичным салатом и остатками «Истока» отправился в гости.


«Самородная» очищенная | Соло для одного | «Путинка»







Loading...