home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...



Петух

Нож был остр. Долго точил его Савватий. Когда у человека зимние каникулы, он может не торопиться, он может точить нож и вечер, и два вечера. Вначале на сухом наждаке, потом лезвие в кружку с водой макать и опять точить, а потом еще долго на ремне править… Зато острым стал нож. Как бритва, а может, даже острее бритвы. Теперь Савватий сидел около печки, пел песню о красных конниках и выстругивал из березовой плашки ручку для пистолета. О чем может мечтать мужчина семи с половиной лет? Об оружии. Верном и надежном. И его любимой песней, конечно, будет песня о буденновцах.

Если взять медную трубку, сплющить и загнуть ее с одной стороны, сбоку дырочку пропилить, чтобы заряд запалять, да еще ручку хорошую приделать, то получится пистолет-поджига. Бьет недалеко, но громко. Такой пистолет Савватий видел у своего соседа Генки.

Ручку Савватий решил сделать резную, с бороздками в решетку: и красивее, и держать сподручнее. Неплохо было бы и буквы какие-нибудь вырезать, тогда пистолет совсем бы как взаправдашний был, но буквы у Савватия даже на бумаге выходили кособокими, и он вырезать их не стал. Как знать, вдруг не получатся — всю ручку загубишь.

В клубах морозного пара с улицы вошла тетя Таня. Она сильно хлопнула дверью, и пар, начавший было укладываться у порога, как доверчивая собака, испугался, вздрогнул и пополз в угол. Тетя поставила на стол блестящий подойник.

— Слышь, Савва, петух куда-то пропал. — тетя начала разливать по крынкам и банкам молоко. Тугая струя изгибалась литым желобом.

— Выпустила я кур. Днем еще. Пусть, думаю, погуляют. А сейчас стала загонять, гляжу — петуха нет. Куда он мог деться, ума не приложу. Может, собаки утащили?

— Больно им нужен, собакам, наш петух, — сказал Савватий. — Не нужен им петух. Куда мог деться? Известно, в лес ушел. Надоело цельными днями в темном курятнике сидеть, вот и ушел. Петух — птица гордая.

— Да полно тебе, Савва, ерунду-то молоть, — тетя Таня ошпарила подойник горячей водой. — Ведь петух же, не журавель. Куда он от кур? Выдумал тоже — в лес ушел. Помоги лучше молоко вынести.

«Плохо вы знаете нашего петуха», — думал Савватий, идя с крынкой в кладовку.

Он вспомнил, как летом решил вырвать у петуха из хвоста большое перо, чтобы воткнуть его себе в волосы — они тогда с ребятами в индейцев играли. Перо-то вырвал, но петух его за это так долбанул своим железным клювом, что потом целую неделю с руки синяк не сходил. И еще Савва вспомнил, как презрительно смотрел на него петух, когда он, прижимая к животу саднившую руку, выбирался из курятника, и снова подумал: «Плохо вы знаете нашего петуха. В лес ушел — это точно. Опять же наст второй день держится, очень легко ему было уйти».

Ночью тетя долго не могла уснуть, ворочалась, вздыхала — жалко ей было петуха. И кур в обиду не давал, и красивый был, и вот пропал — жалко.

Утром Савва доделал поджигу. Хороший получился пистолет: крепкий, тяжелый. Ребристая ручка приятно согревала ладонь.

Тетя ходила пасмурная, шикнула на Савву, чтобы стружки за собой убрал.

«Петуха ей жалко, — догадался Савва, — пойти что ли поискать? Стрельну где-нибудь в лесу, пистолет опробую».

Он принес на кухню лыжи. Долго натирал их свечкой — скользить лучше будут.

— В лес, что ли, собрался? — спросила тетя.

— Ага.

— Смотри, осторожно ходи. Сегодня опять лось ночью к сараю приходил, корову сманивал.

— Я осторожно.

— Волков дядя Ваня Ушкевич недавно видел.

«Собак он видел, а не волков», — подумал Савва, вспомнив тщедушного дядю Ваню, но возражать тете не стал. Надел фуфайку, подпоясался армейским ремнем, сунул за пазуху пистолет.

— Я пошел.

Савва нахлобучил шапку и выскочил за дверь.

— Долго не ходи! — крикнула вслед тетя.

— Не ходи — не ходи, что я, маленький, что ли? — бормотал Савва, затягивая на валенках ремни креплений. — Приду. Не петух ведь.

Он быстро пробежал маленький лесок близ дома и вышел на болото. Там, за болотом, начинался большой лес. Ели стояли такие, что за них облака цеплялись. Пушистыми шапками круглились сосны.

— Нет, не мог петух далеко уйти.

И Савва пошел напрямик через болото. Студеный ветер заметал следы.

В лесу ветер дул уже не так сильно. Проложив с пригорка лыжню, Савва несколько раз прокатился по ней, потом выстрелил в старую осину из пистолета. После выстрела пистолет трепыхнулся в руке, как только что пойманный окунь, и звук выстрела обручем укатился в чащобу.

Час, а может, и больше часа бродил Савва по кромке леса, искал за белыми кочками петуха, но не нашел. Улетел петух глупой жар-птицей.

Из-за дальних угоров в лес приползла синь.

«Смеркается, — подумал Савва, — домой идти надо».

Он перешел болото, и синь, всё густея и густея, катилась за ним по свежей лыжне.

«Не нашел петуха. Жалко».

И тут он увидел его. Петух сидел на ветке, тесно прижавшись к еловому стволу. Сгорбившийся, полинялый, мелко-мелко дрожал. Обычно красный гребень висел лиловой тряпкой.

— Замерз, дуралей!

Савва сбросил лыжи, забрался на ель — невысоко и было, с трудом оторвал петуха от ветки и стал запихивать его под фуфайку. Петух квохтал больным голосом и зачем-то прикрывал глаза белыми морщинистыми пленками. За пазуху он не влез, пришлось нести под мышкой.

До дому Савва добежал за каких-то две-три минуты. Поставил лыжи в коридор на старое место у окна, положил на подоконник пистолет, вошел в дом и протянул тете петуха.

— Нашелся! — всплеснула руками тетя.

— Нашелся. А куда ему было деться? Вы бы, тетя, согрели чаю, озяб я что-то.


После «Петуха» я, разохотившись, в скором времени сотворил еще одну быличку под названием «Радикальное средство». В ней рассказывалось, как на сенокосе, где нас сильно донимали комары, дядю Митю (с его же согласия) обмазали дегтем. После этого все насекомые липли на него, как на мухоловку. Написано было весело, складно, имелись и метафорические находки, например, «дождь шел, как в индийских фильмах, — стеной». Но приводить здесь рассказ я не буду хотя бы потому, что это еще одно произведение из разряда «а вот еще был случай». Таких в литературе пруд пруди.

Вдохновленный зримыми успехами, я планировал летом махнуть в Заонежье и вдоволь побродить там, поболтать со стариками и старухами, прикинувшись студентом на фольклорной (или диалектологической) практике. А потом сотворить еще что-нибудь эпохальное.

Почему Заонежье, а не Поморье или, допустим, Вологодчина?

Попробую объяснить.

Идея совершить такое пешее путешествие зародилась на первом курсе.

На лекциях по устному народному творчеству профессора Ирины Петровны Лупановой я в какой-то момент осознал, что она рассказывает о знакомом, но замытом в неведомых глубинах сознания. Странное это чувство. Почти мистическое. Слушаешь преподавателя, ведешь конспект, а в памяти вдруг начинают всплывать отдельные связки слов, соединенных заунывной шаманской мелодией. Вначале я подумал, что это фрагменты сказаний, прочитанных в детстве, а потом прочно забытых. Истина оказалась намного интереснее. В текстах, которые я почитал маме, она узнала бабушкины колыбельные. Оказалось, что меня укладывали спать под былины новгородского цикла о Ваське Буслаеве. Я как-то разом почувствовал в душе мощные духовные корни древнего крестьянского рода рыбаков и землепашцев, зауважал себя непонятно за что, ну и потянуло на прародину.

Так что бросок в Заонежье планировался давно. Да и с рассказами вроде как стало получаться (это я так считал).

Какими историями я бы тебя удивил после своего путешествия в край отеч и дедич!

А что вышло?

Как писал Аввакум: «И вот сижу я бос и наг и ничего на мне нет, лишь гайтан на шее». Полный финансовый крах.

Ругая в щадящем режиме себя, а в большей степени ни в чем не повинную Надежду Константиновну Крупскую, я зашел в редакцию «Комсомольца». Нужно было договориться о каком-нибудь небольшом подряде, чтобы заработать хоть на сигареты. К тому времени я уже регулярно публиковал на страницах газеты небольшие заметки.

Из моей горестной слезницы детский писатель и заведующий отделом информации Владимир Данилов вылущил самое главное:

— Так у тебя, значит, кончилась сессия?

— К сожалению.

— Так что ж ты молчишь!

— Я тебе об этом толкую уже четверть часа!

— Пошли к редактору.

— Зачем?

— Пошли-пошли. Там узнаешь.

В кабинете редактора Александра Ивановича Валентика я узнал, что Данилов тоже любит путешествовать, и он уже договорился с геологами, которые зачисляли его разнорабочим в свою партию, отправляющуюся на Подкаменную Тунгуску. Но редактор сказал: «Хоть Подкаменная, хоть Закаменная. На три месяца — ишь что придумал! Пока не найдешь замену, никуда не поедешь».

А тут — я.

Данилов представил редактору в лучшем свете мои блестящие (по его утверждению) заметки последних месяцев, как бы мимоходом были отмечены литературные способности автора, его любознательность, живой ум и так далее… В общем, я услышал о себе немало лестного. Валентик сказал, что он все понимает: опытный сотрудник и с виду вроде приличный человек пытается обвести вокруг пальца лопоухого редактора, и пусть Данилов попусту не разоряется, а катит на все четыре стороны.

Договорились, что на следующий день я выйду на работу.

Хорошо помню первое полученное задание. Ответственный секретарь редакции умница Адлер Андреев не призывал меня к свершению журналистских подвигов. В городе должны были начаться Дни культуры Чечено-Ингушской АССР (тогда это была одна республика). Сходи — говорит Адлер — на вокзал, там встречают артистов, покрутись поблизости, осмелишься, так спроси о чем-нибудь, хоть о погоде, потом напишешь информацию.

На перроне я отметил стройного мужчину в папахе. Он единственный был похож на восточного человека, остальные напоминали цыган. У фотографа Виктора Трошева поинтересовался, кто это.

— Не знаешь, что ли? Знаменитый танцор Махмуд Эсамбаев.

— А почему в папахе?

— Горская привычка.

Я написал о приезде артистов, потом сходил на концерт наших гостей и написал еще одну информацию. Танцы Эсамбаева мне понравились.

— Нужно еще что-нибудь, — сказал Адлер Андреев. — Что — не знаю. Придумай сам.

Посидел в кабинете, пялясь в окно: лето, жара — хорошо. Однако нужно немного и поработать. С бесцеремонностью новичка позвонил в гостиницу «Северная», поинтересовался, в каком номере остановился Эсамбаев и попросил дать номер телефона. В наши дни подобных справок не дают, а тогда к журналистам относились с большим уважением. Через пять секунд я звонил знаменитому артисту. Трубку поднял его администратор. Да-да — сказал он, — пожалуйста, заходите. Нужный гостиничный номер нашел без труда, постучался, вошел. Эсамбаев, как всегда, элегантный, подтянутый, в отлично сшитой пиджачной паре и традиционной папахе ждал визита представителя республиканской прессы. Ни один мускул не дрогнул на его лице, когда увидел мою юную физиономию — вот что значит постоянный тренаж мимики.

— У вас много вопросов? — спросил он.

Вообще-то у меня не было ни одного, и поэтому сказал, что нет, не много.

— А знаете что, — предложил Эсамбаев, — пойдемте в кино, по пути и поговорим.

Мы пошли втроем: он, его администратор и я.

По дороге до кинотеатра «Победа» я задавал свои вопросы.

— Что вы думаете о молодежи?

— Я думаю, что у нас хорошая молодежь.

— Что вы думаете о нашем городе?

— Я думаю, что у вас красивый город.

— Что вы думаете о проходящих гастролях?

— Я думаю, что они пройдут успешно.

И так далее.

Билеты на киносеанс покупал администратор. Сидели мы на последнем ряду. Эсамбаев и в зале не снял папаху. На обратном пути мы еще немного поговорили, и я отправился домой писать очерк. Мой журналистский блокнот был девственно чист, — не мог же я писать на ходу. Да и нечего, по правде говоря, было записывать.

Имеются десятки способов и приемов, чтобы разговорить человека. Иногда придумываешь собственные. Так, когда я делал литературную запись воспоминаний бывшего партизана Ивана Александровича Комиссарова для книги «Боевые друзья», то оказалось, что он не может спокойно смотреть, как записывают его слова, и в конце концов начинает с выражением диктовать. Целый вечер мучил он меня художественной декламацией. На следующий день я пришел к нему со стационарным магнитофоном. Бобина с пленкой была рассчитана на три с половиной часа работы. Магнитофон поставил под стол, а крохотный микрофон пристроил в неброском месте. И начался обычный треп о погоде, дороговизне продуктов, маленькой пенсии… Через пятнадцать минут Иван Александрович забыл, что все это дословно фиксируется, и тогда я перевел разговор на партизанские походы. В таком режиме записи шли почти два месяца. Воспоминания получились интересные.

Надиктовать свою тщательно выписанную для грядущих поколений биографию пытался и Линевский, а мне был нужен живой разговор, и поэтому, послушав его минут пять, я простодушно спросил:

— Александр Михайлович, а у вас мама была?

Линевский обиделся:

— Конечно, была. Почему вы решили, что у меня не было мамы?

И стал с увлечением рассказывать о своих родителях.

Журналистика — ответственное и чертовски сложное ремесло. Мне еще предстояло многому научиться и многое понять. А тогда, после беседы с Махмудом Эсамбаевым, я сидел перед чистым листом бумаги, почесывал то темя, то грудь — и не знал, что писать.

Есть такой замечательный анекдот. Висит на пальме гроздь бананов, мимо проходит обезьяна, подошла к дереву, потрясла его — не падают плоды. «Сядь и подумай», — говорит себе обезьяна. Посидела, подумала, подняла с земли палку и сбила гроздь. Та же пальма и те же бананы, мимо проходит человек. Тряхнул дерево — только сучки сухие посыпались. «Сядь и подумай», — сказал себе человек. Посидел-посидел — ничего в голову не приходит. «Что тут думать — трясти надо!»

«Сядь и подумай!» — приказал я себе. Чтобы разжечь костер очерка, необходима искра. Так? Так! Ее можно выбить двумя камнями. Пусть одним «камнем» будет биография Эсамбаева, его приход на сцену, кстати, почему он занялся танцами, что послужило первым толчком, с чего начинал, как усложнял программу, как она вообще составляется… Это с одной стороны, а с другой… Что такое танец? Это рисунок ритма. Одушевленная музыка. Вторым «камнем» может стать влияние музыки на человека. В том числе и непривычное, например, лечебное. А почему бы и нет? Эскулап был музыкантом и врачом, точнее, в первую очередь врачом, а потом музыкантом.

В этом повествовании я уложил свои размышления в один абзац, а тогда думал и прикидывал путь предстоящего поиска весь вечер.

На следующий день с раннего утра отправился в публичную библиотеку. Весь день как проклятый просидел в читальном зале. Заказывал книги и журналы, читал, делал выписки, иногда краткие, иногда пространные — работал. Лишь поздним вечером вышел на улицу. От информации пухла голова, она казалась мне шире плеч. Решил немного подышать свежим воздухом, спустился через парк к озеру.

Вот сейчас бы поговорить с Эсамбаевым. Теперь я знал, о чем его спросить.

Далее произошло обыкновенное чудо.

Навстречу в неизменной папахе и все с тем же знакомым администратором по набережной шел Махмуд Эсамбаев. Он решил прогуляться перед сном.

Мы поздоровались.

— Можно вам задать вопрос? — спросил я.

— Разумеется, — Эсамбаев был сама любезность.

— Однажды на вашем концерте заговорил немой мальчик. Вы не знаете, что с ним потом стало?

Я прочитал об этом в журнале.

— Да, действительно был такой случай. Меня пригласили выступить перед ребятами. Все задавали вопросы, а один мальчик смотрел на меня во все глаза и молчал. Мне объяснили, что он после автомобильной аварии потерял речь. После встречи я раздал билеты на свой концерт. В моем репертуаре есть танец «Макумба». Это о колдуне, который, чтобы спасти людей, собирает в себе все злые силы мира и умирает. Очень сильная вещь. Когда я «умер» на сцене, в темноте зала раздался крик: «Махмуд, голос». Танец потряс этого мальчика, и от потрясения он заговорил. Сейчас танцует в «Березке» — решил посвятить себя сцене.

— Каким образом ищется и отрабатывается в танце последовательность движений, чтобы вызвать у зрителей живой отклик? — спросил я.

— Давайте присядем на скамейку, — предложил Эсамбаев.

Я стал ему интересен.

Мы проговорили больше часа.

На следующий день я сдал в секретариат свой очерк. Адлер Андреев, прочитав, сказал, что материал любопытный, но будет ли согласен с такой трактовкой Эсамбаев?

— Мы с ним вчера об этом говорили.

— Нет уж, — сказал Андреев, — артисты народ капризный, вчера вы потолковали по душам, а завтра он напишет в редакцию, что вы про меня нагородили, какой я доктор, я танцы танцую, так что съезди-ка ты к нему и пусть он вот здесь в уголке напишет: «Согласен».

Не предупредив о своем визите по телефону, я поехал в гостиницу, в коридоре встретил администратора артиста.

— У себя, — кивнул он на дверь, — отдыхает после репетиции.

Я постучался и вошел, администратор за мной. Махмуд Эсамбаев в затрапезном спортивном трико лежал на диване. Я понял, почему он все время ходит в папахе. Великий танцор был лыс, как электрическая лампочка. Он был недоволен тем, что я застал его в столь не артистичном виде, грозно посмотрел на администратора и хмуро спросил, в чем дело. Протянул ему отпечатанный очерк и попросил прочитать.

Читал он долго. Или мне так показалось? Время стало похожим на большую реку: смотришь на нее и не понимаешь, течет она или не течет.

— Что я должен сделать? — спросил Эсамбаев, отложив наконец листы с плотной редакционной машинописью.

— Если согласны с трактовкой, вот здесь напишите «согласен», а если не согласны, бросьте это в корзину — другой материал написать всё равно не успею, — я протянул ему авторучку.

— Перьевая, — отметил Эсамбаев. — Как вас зовут?

Он не знал. Я назвал имя.

— Вы давно работаете в редакции? — спросил он.

— Четвертый день.

Он улыбнулся и написал в левом верхнем углу: «Я считаю, что Валерий правильно выбрал свой жизненный путь — в журналистику. Махмуд Эсамбаев».

В то лето я много работал. Почти в каждом номере публиковались информации, репортажи, заметки, интервью, зарисовки. Осенью на заработанные деньги купил мотоцикл «Восход» (100 рублей добавили мама) и назло профессору от педагогики и Надежде Константиновне Крупской стал приезжать на нем в университет.

А Данилов привез кучу дневниковых записей, написал цикл очерков «Опаловые косы» и книжку «Семнадцать перышек».

На следующий год ты снова приехал в Карелию. У меня была в разгаре сессия. Тем не менее мы на три дня укатили на полюбившийся остров Синиц. По его имени стало называться и озеро.

На озере Синиц

    вода

       светлей зарниц.

Кукушка

    на сосне

И щука

    на блесне.

И стаи

    диких птиц,

И эхо

    без границ.

И рыба

    в птичьих снах

        танцует

            на камнях…

На острове ты малевал, а я готовился к экзамену по научному коммунизму. Вечерами у костра, как обычно, говорили о литературе. Я сообщил тебе, что редакция задолго до распределения послала на меня заявку в ректорат — случай небывалый в истории университета. Мне даже педагогическую практику заменили на журналистскую, что ранее тоже не практиковалось.

В моей жизни наступила полоса удивительной ясности.

А еще: меня пригласила на должность внештатного репортера «Комсомольская правда» — самая главная молодежная газета страны.

Об этом — в следующей главе.


Глава 1. Путешествия на остров Синиц | Соло для одного | Глава 2. Уроки Подгурской







Loading...