home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава 2. Уроки Подгурской

Яркие таланты могут подавлять. Рядом с ними рабочие лошадки кажутся посредственностями. И нужно ждать появления второго, равного по силе таланта, который перечеркнет или превысит достижения первого.

«Был этот мир и мглой, и тьмой окутан.

Да будет свет! И вот явился Ньютон.

Но сатана не долго ждал реванша —

Пришел Эйнштейн, и стало всё, как раньше».

В жизни талант, тем более если он заявил себя в журналистике, должен маскироваться под серую мышку. Хотя бы для того, чтобы не вызывать раздражение окружающих.

Она всегда ходила в суконных темных юбках и длинных, чаще однотонных свитерах. Близорукие глаза закрыты очками. Прямые волосы, как у батьки Махно, подрублены на линии скул, всегда чисто промытые, но не пышные. Много курила. Имела отвратительный почерк, машинистки рыдали, разбирая ее каракули, испещренные бесконечными поправками, вставками, исправлениями и исправлениями исправлений.

Полное имя, которое она носила, — Галина Ивановна Подгурская.

По жизни — Галя, но ни в коем случае не Галинка и уж тем более не Галочка.

При знакомстве сразу же располагала к себе собеседника, сказав ему доверительно в глаза нечто приятное. Это действовало безотказно. Лесть — такая наживка, которую легко проглатывают даже великие. Впрочем, заподозрить Подгурскую в лести нелепо, потому что она обычно искала в людях хорошее и, разумеется, находила.

Возвращается, к примеру, из Грузии, где подружилась с собкором «Комсомолки» Татьяной Чантурия.

— Ты посмотри, как пишет! Блеск! Небольшая заметочка о конкурсе скрипачей, а в ней и жаркое солнце, и прохлада гор, и море музыки, и борьба. Один заголовок чего стоит: «Словно сабли смычки».

— Вообще-то сабли при замахе держат по-другому, — замечаю я.

— Молчи. Я знаю, ты умеешь придумывать лихие заголовки, один «Бульдозер в кинозале» чего стоит, но и у Таньки хорошо! Честное слово, хорошо! Сразу настраивает на бескомпромиссную схватку.

…Галя Подгурская была выпускницей факультета журналистики МГУ. После университета уехала на целину, в газету «Молодой целинник». Туда брали только лучших. Когда первый вал энтузиазма схлынул, и работа на залежных землях вошла в русло будничных забот, «Молодой целинник» закрыли. Представители центра заверили, что его сотрудники могут выбрать для работы любую точку страны, ЦК комсомола посодействует, чтобы их там приняли, трудоустроили по специальности, предоставили жилье.

Подгурская выбрала Карелию.

С улыбкой говорила: «Мои знания о ней укладывались в три предложения. Это край лесов и озер. Там белые ночи. Там живет удивительная художница Тамара Юфа, с которой мне хотелось подружиться».

Вскоре на страницах «Комсомольца» стали появляться материалы, под которыми стояла подпись «Г. Подгурская». Это была звезда первой величины. «Алмаз в упряжке», как назвала ее редакционная стенгазета «Фигли-Мигли».

Галины публикации с первых строк захватывали читателя в плен образов. В них была гармонии жизни. Корректоры пропускали грамматические ошибки, потому что не могли рассматривать тексты как отстраненные наблюдатели. Дежурные по выпуску номера, их называют «свежими головами», случалось, получали выговоры за опечатки и парадоксальные ляпы. В одном из ее очерков рассказывалось о замечательном петрозаводском педагоге Александре Александровне Серба — нашей «Ксане Ксановне». Он был написан так увлекательно и с такой любовью, что никто не заметил досадной оплошности: автор забыл назвать… фамилию своей героини. Это обнаружилось, когда в редакцию стали звонить обескураженные учителя и спрашивать, так у кого же опыт-то перенимать.

Занимаясь историей Петрозаводска, я изучил карельскую прессу с 1838 по 1990 годы. И на этом временном промежутке, охватывающем полтора столетия, не встретил очеркиста лучше, чем Галина Подгурская. Журналисты — народ амбициозный и, вероятно, не все со мной согласятся. Не буду спорить. Скажу по-другому: по моему мнению (вариант — для меня), это лучший газетчик, выступавший у нас в жанре очерка.

Она возглавляла отдел пропаганды. Занималась «Ленинскими уроками», «Ленинскими зачетами», учебой комсомольского актива и прочим молодежным политпросом. Но даже в этом гиблом деле проявляла себя как незаурядный журналист. Время от времени, устав от «вечно живого учения», она писала потрясающей глубины очерки то о случайной встрече в пути, то о молодом городе Питкяранта, то о творчестве какого-нибудь художника.

Неудивительно, что ее вскоре заметили и пригласили на работу в «Комсомольскую правду». Когда я замещал Данилова, Подгурская была в Москве, так что поработать в одном коллективе нам не довелось.

Встретились мы случайно в вестибюле редакции.

Даже такая могущественная и влиятельная газета, как «Комсомолка», не смогла быстро разрешить проблему предоставления жилья в столице своему новому сотруднику, и Подгурскую отправили обратно в Петрозаводск, но уже в качестве собственного корреспондента по Северо-Западу. Надел был определен немалый: Архангельская и Мурманская области, Карелия и Республика Коми — территория, на которой легко уместятся несколько европейских государств.

— Ты ведь Валера, — скорее утвердительно, чем вопросительно сказала Подгурская.

Я не стал возражать.

— А я — Галя.

Если бы она сказала «Галина Ивановна», то я бы так и называл ее всю оставшуюся жизнь. Но с первой секунды знакомства мы не только перешли на «ты», но и стали просто Галей и Валерой.

— Нам нужно поговорить. Покурим? Ты ведь куришь?

У окна, из которого открывался вид на заметенную снегом прокуратуру, Подгурская объявила, что хорошо знакома с моим творчеством. Так и было сказано: «творчеством», я, конечно, тотчас душевно размяк. Подгурская же с улыбкой рассказала, как однажды из-за меня попала впросак. Прочитав мой рассказ «Отдать швартовы» (название было произнесено без ошибки), она на редакционной летучке, при разборе опубликованных за неделю материалов, отметила, что публикация ей понравилась, но зачем Стас Панкратов, который сразу узнается по стилю, взял себе такой необычный псевдоним. Ей объяснили, что это не псевдоним, автор — бывший моряк, ныне студент, вчера заходил и указал на некоторые проколы корректорского цеха и с этим еще нужно разбираться.

Имя Станислава Панкратова тогда было на слуху. Его прозой, напористой, дерзкой, налитой до краев внутренней энергией, зачитывались. Сравнение с таким мастером для меня было необыкновенно лестным.

После этого Подгурская пожаловалась на нелегкую долю собкора и предложила разделить ношу — стать при ней внештатным репортером.

Как я мог отказаться?

Мы договорились встретиться и все обсудить подробно.

На следующий день от заведующей отделом учащейся молодежи Инны Владимировны Полонской я узнал, что у Гали несчастье, и она сидит дома, потому что ошпарила ногу.

Позвонил ей.

— Ты извини: такая нелепость, глупее не придумать. Несла кофейник, запнулась и вылила кипяток на себя. Теперь сапоги надеть не могу, а босиком — холодно.

Поинтересовался, есть ли у нее свежий хлеб.

— Я питаюсь духовной пищей, — уклончиво ответила Подгурская.

Спросил, где находится дом, номер квартиры, и сказал, что зайду через полчаса.

Она встретила меня словами:

— Наша мать пришла, молочка принесла.

Подгурская занимала комнату в коммуналке. С одной стороны дверь, с другой — окно, из мебели — стол, шкаф, самодельный стеллаж, диван. Все завалено книгами.

Пока она хозяйничала на кухне, я осмотрелся, подержал в руках некоторые издания, а когда кофе был разлит по чашкам, спросил, разделяет ли она постулаты молодых авторов «Юности».

— Какие?

— Хотя бы вот этот: «Не шарь по полкам жадным взглядом, здесь книги не даются на дом. Лишь безнадежный идиот знакомым книги раздает».

Она рассмеялась.

— Ладно. Только уговор — не зачитывать.

У нее была отлично подобранная библиотека иностранных авторов — именно тот пласт литературы, в котором у меня невооруженным взглядом обнаруживались зияющие провалы. Галя порой язвила: «Ты не читал Камю? Что ты вообще читал? А про Сартра слышал? Вон на той полке его „Птицы“ гнездятся. Возьми, а то и поговорить с тобой не о чем».

Комната в коммуналке слабо запечатлелась в моей памяти, я бывал в ней лишь несколько раз. Подгурской по статусу полагалось иметь корреспондентский пункт. Москва нажала, и наш горсовет выделил трехкомнатную квартиру в только что построенном доме на Мерецкова.

Эпопея переезда не заняла много времени.

Блестящий журналист, эрудит и книгочей, в бытовых вопросах Подгурская была дура дурой.

Звонит мне:

— Поможешь книжки перевезти?

Захожу и вижу: на полу расстелена туристическая палатка, а на ней аккуратными стопочками уложена по крайней мере третья часть библиотеки.

— Так, — говорю, — Галя, все понятно. Ты берись с той стороны за два конца брезента, а я с этой — и понесли.

Дернулась было — и только тут сообразила, в чем дело.

Как она хохотала! До слез! До нервных всхлипов!

Сварили кофе, покурили и стали в четыре руки разбирать книжный завал.

С таинственной «базы» после звонка из Москвы в новую квартиру завезли польский мебельный гарнитур, основным компонентом которого была большая книжная стенка. Из купленных в магазине хозяйственных полок я соорудил еще три стеллажа. Чудовищную конструкцию, украшавшую жилье в коммуналке, Подгурская установила в маленькой комнате, выделенной под спальню.

Книги раскладывались по авторам и по областям знаний. Я довольно часто пользовался этой библиотекой и поэтому вскоре стал легко в ней ориентироваться.

Случалось, позвонит вечером.

— Я как-то купила любопытную книжку. Что-то по истории кораблекрушений. Ты не помнишь, куда она поставлена?

— М-м-м. Ты найдешь ее в той секции стеллажа, которая ближе к двери. Вторая полка снизу. Смотри у левого края.

Положит трубку и уйдет искать.

Через полминуты:

— Как ты живешь с такой прорвой мусора в башке? А вообще — спасибо.

Мою первую информацию в «Комсомолку» мы сочиняли вместе.

Сразу решили, что она не должна быть производственной — эти сообщения нужны для отчета и показухи о царящем в стране трудовом энтузиазме. Дружно отмели комсомольскую тематику.

— Нам бы что-нибудь этакое из культурной жизни, — говорила Подгурская. — Где можно и Кижи вспомнить, и «Калевалу» как бы ненароком ввернуть…

В это время в Поросозерском леспромхозе произошел забавный случай, о котором написала «Ленинская правда».

Тракторист трелевал с делянки хлысты и треском трактора разбудил спавшего в берлоге медведя. Хозяин леса вылез из-под комля лежавшей на земле деревины и направился к нарушителю тишины выяснять отношения. Тракторист заперся в кабине и то ли от страха, то ли от неожиданности заглушил мотор. Медведь обошел машину несколько раз, порычал для острастки и ушел в чащу. Прошло полчаса. Кабина выстудилась. Зверя не было видно. Тракторист завел двигатель. Смотрит, медведь бежит. Пришлось опять все глушить и прятаться. Эта сценка повторялась трижды. Спасли незадачливого тракториста подошедшие вальщики. Ввиду численного превосходства противника медведь ретировался.

Я написал информацию, которая на сленге журналистов называется «мягкой», показал Гале, она прошлась по ней пером редактора, потом я еще подправил некоторые шероховатости. Передали в Москву. Прошла она, что называется, влет, и меня тут же утвердили репортером.

Остальные заметки я писал самостоятельно. Приносил Подгурской. Некоторые она сокращала — отжимала, по ее словам, лишнее, некоторые читала стенографисткам в авторском варианте.

Народ в «Комсомолке» работал с юмором. За каждую информацию (после вычета почтовых расходов) я получал гонорар 2 рубля 87 коп.

Вроде и невелики деньги. Но это было время, когда зарплата дипломированного инженера на производстве составляла сто двадцать рублей. Хлеб стоил четырнадцать копеек, батон — пятнадцать, банка рыбных консервов «Треска в масле» — шестьдесят копеек, столько же, сколько и пачка пельменей, килограмм колбасы «Молочной» — два рубля двадцать копеек (как бутылка сухого вина), килограмм «Докторской» — три рубля, «Краковской» — три шестьдесят. Сигареты «Опал» — лучшего мы не курили — были по тридцать пять копеек, а моя любимая «Шипка» — четырнадцать копеек за пачку. Повышенная стипендия в университете составляла сорок два рубля. Получал ее, пока не начались экзамены на военной кафедре. Поскольку мои знания по оружию массового поражения, взаимодействию войск и прочим специальным дисциплинам оценивались преподавателями в погонах не выше твердого «удовлетворительно», был переведен на обычное для студентов денежное содержание — тридцать шесть рублей.

2 рубля 87 коп. стоила бутылка водки.

Информации я передавал каждую неделю, поэтому виделись мы с Галей часто.

Сказать, что я гордился этой дружбой, — ничего не сказать.

Я Подгурскую боготворил. Хотя вида не показывал и мы с ней частенько спорили. Полагаю, что ее очень веселил мой юношеский задор. Сейчас, по прошествии многих лет, я вижу, что она почти во всем была права.

Она говорила:

— Ты, конечно, насобачился писать информации. Но лет через пять, когда поднакопишь опыта, то заскучаешь и поймешь, что это не твое. К тому же у тебя «позднее зажигание». Ты сразу не видишь материал во всей полноте. Тебе требуется время на обдумывание. А у репортера главные качества — беглость и наглость.

Она учила:

— Все, что прочитал, что увидел, что узнал — все должно присутствовать в твоих материалах. У журналиста нет личной жизни. Такая работа. Невозможно «до сих» быть в редакции, а «от сих» — увлекаться чем-то другим. Все несешь в газету. Тебе нравятся яхты? Прекрасно. Значит, в материалах должны биться на ветру гюйсы, раздуваться паруса, материться матросы. Или тогда занимайся в свое удовольствие яхтами, но не занимайся газетой, иначе превратишься в заурядного поденщика.

Она предупреждала:

— Эта профессия только называется общественной. Ты всегда будешь один. Один на один с листом бумаги, один на один со своими мыслями. И в жизни тоже будешь в общем-то одинок. Журналистика, как и литература, дама ревнивая. Она не потерпит рядом с тобой еще кого-то. Так что сам решай, по плечу ли такая ноша. Конечно, журналисты и женятся, и выходят замуж. Как и все. Потом многие об этом жалеют. Единицы выбиваются в корифеи, другие запивают. Есть счастливчики, у которых окружающие ходят в добровольных помощниках. Таких немного. Кто же добровольно будет низводить себя на вторые роли?

Эти разговоры я называл «уроками Подгурской» и далеко не во всем с ней соглашался.

Хотя вскоре стал обогащать свои материалы вроде бы посторонними наблюдениями, проводить сравнения и параллельные линии. Перестал стесняться говорить «я». Нередко вспоминал в публикациях родных и близких. Открыто говорил о пристрастиях. Цитировал любимых прозаиков и поэтов.

Подгурская одобрительно улыбалась.

— Тебе еще надо научиться раскрываться так, чтобы на самом деле закрывать наиболее уязвимые места, — говорила она. — В нашем деле — это высший пилотаж.

— Надо бы придумать для тебя какое-нибудь долгоиграющее дело, — однажды сказала она. — Чтобы успел подготовиться и всех удивить. Давай-ка полистаем мудрую книжку под названием «Памятные даты Карелии». Так, это не то, это тоже ерунда — вот, смотри: 50 лет шефства комсомола над флотом. До юбилея еще полгода. Вполне успеешь подготовиться и написать что-нибудь приличное.

В архиве я разыскал некоторые циркуляры и распоряжения, протоколы комсомольских собраний и решение областной организации. Нашелся и список первых посланцев республики на военные корабли Балтики. Поскольку адресный стол в помощи отказал, проверил обнаруженные фамилии по обычной телефонной книге, а потом встретился с детьми и внуками тех добровольцев. Полученные сведения, как правило, были довольно скудными, хотя порой рассказывали и нечто неожиданное. Так, один из собеседников вспомнил, что в детстве он как-то сильно замерз, а отец сказал ему: «Разве сегодня мороз? Вот мне довелось стоять на часах в такой лютый холод, что птицы падали на лету». Он был одним из моряков, находившихся в карауле у здания, где был поставлен для прощания гроб с телом Ленина. В нашей исторической литературе этот факт отражения не получил.

За очерк меня хвалили. Его отметили как лучший материал недели. Но самое главное — первый архивный поиск доставил мне ни с чем не сравнимую радость, выпадающую на долю первооткрывателей. Он был похож на трудную и в то же время удивительно увлекательную охоту. А достигнутый результат стал наградой за настойчивость.

К моему большому сожалению, Галю Подгурскую через два года вызвали на работу в Москву, и даже ордер на квартиру почти сразу же выдали в доме на Аргуновской, где возводилась так называемая «комсомольская деревня». Там жили многие журналисты молодежных изданий и работники ЦК комсомола.

Сейчас уверен, что на самом деле ее отъезд стал для меня благом. Еще немного, и я бы полностью был опутан ее обаянием. Любое влияние, как утверждал один из героев Оскара Уайльда, само по себе плохо, даже хорошее, потому что в этом случае человек становится отголоском чужой мелодии.

Галю направили в команду, выпускавшую тематическую страницу «Алый парус». В отделе, как на бригантине, были расписаны судовые роли: имелись капитан, боцман, вахтенные матросы. Себя Подгурская в шутку называла «палубной женщиной», а всех остальных — «алыми поросятами».

Уезжая, она сказала:

— Звонить — звони, а писем, пожалуйста, не пиши, ответов не дождешься, эпистолярный жанр мне неподвластен.

Бывая в Москве, я почти каждый раз заходил к ней, рассказывал о наших местных новостях. Иногда она жалела о переезде.

Говорила:

— Терпеть не могу штампов, но действительно я оставила в Карелии частицу своей души.

Своей будущей жене я так часто рассказывал о Подгурской, что она даже стала меня ревновать. Говорить ничего не говорила, но я это почувствовал. Поэтому, когда мы впервые вместе собрались на юг, к морю, то специально выбрал маршрут через Москву.

Позвонил Гале:

— Жди в гости.

Прямо с вокзала приехали к ней.

— Подгурская, — говорю, — я весь провонял вагоном. Можно принять душ? А вы пока познакомитесь.

Когда вышел из ванной, они болтали, как близкие подруги.

С той поры, когда я говорю, что судьба одарила меня дружбой с удивительной женщиной, которая без прикрас показала схиму настоящей журналистики и стала моим первым истинным наставником, жена соглашается:

— Да, тебе повезло.


Петух | Соло для одного | Глава 3. Сражайся, Арджуна!







Loading...