home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава 5. Игра в кубики

Как человек далекий от газетного производства, ты вряд ли представляешь, чем занимается ответственный секретарь редакции. Некоторые думают, что это тот сотрудник, который отвечает на телефонные звонки и разносит чай по кабинетам.

Написал это и подумал, а почему мы с тобой почти не говорили о работе? Не потому ли, что встречи были так редки и кратковременны? Во всяком случае, многое, о чем я сейчас тебе пишу, не обсуждалось во время наших вечерних чаепитий.

Итак, коротко о секретариате.

Это то место, где рождается газета.

Первоначально все отделы сдают в секретариат заявки, с учетом которых ведется планирование номеров — и текущее, и на ближайшую перспективу. Сюда же корреспонденты приносят написанные материалы и стекаются сообщения информационных агентств. Здесь заказываются иллюстрации, макетируется каждая газетная страница (полоса), осуществляется связь с типографией. На секретариат замыкаются фотограф, художник-ретушер, курьеры, редакционный водитель, корректорский цех.

Короче, по военной терминологии — штаб редакции.

Весь день ответственного секретаря проходит в суете. Его работа — это череда сменяющих друг друга дел. Они объединены только тем, что все считаются срочными. Банка растворимого кофе кончается за несколько дней.

Когда переданы поправки последних сверочных полос, сядешь покурить на дорожку, начинаешь вспоминать, чем же, собственно, занимался, и не можешь вспомнить. А когда идешь домой, уже планируешь работу на завтра: это не забыть, о том напомнить, с тем разобраться, тому позвонить.

Очень хлопотная должность.

Первое время я немного переживал из-за того, что не получалось макетирование, это закономерное явление: каждый секретарь начинает «видеть полосу», то есть воочию представлять ее в полном объеме и с точностью до строки, не ранее чем через полгода работы. Этому еще предстояло научиться.

Став ответственным секретарем, я получил и определенные льготы: теперь уже не нужно было изо дня в день «гнать строку», мог писать материалы, а мог и не писать, если этого не хотелось, темы для публикаций тоже выбирал самостоятельно, советуясь разве что с редактором.


Незадолго до этих существенных перемен в работе и жизни редакция массово-политической литературы издательства «Карелия» пригласила меня в авторский коллектив по созданию публицистических книжек на тему «Города и районы Карелии».

Вспомни, как часто мы с тобой говорили о литературе и писательском труде. Эти разговоры были возвышенны и потому романтичны. При всем безудержном полете фантазии они не проецировались на действительность, на ту повседневность, в которой нужно зарабатывать деньги, варить суп и жарить картошку, стирать рубашки, разнашивать новые ботинки… Все было предположительно и достаточно туманно. Когда-нибудь — да, вероятно и даже возможно. Окрепнет рука, станет зорче глаз, появится навык письма, привычка к ассоциативному восприятию мира — вот тогда. И то, знаете ли, при благоприятном стечении обстоятельств и удачном раскладе звездного пасьянса.

И вдруг меня, в душе считающего себя новичком, хвалят за публикации, говорят, что давно приметили, оценили, включили в число перспективных авторов и предлагают написать книжку.

Конечно, я раздулся, как лягушка по весне, и согласился. Ни секунды не раздумывал. Из списка предложенных районов был выбран Пряжинский. Не потому, что хорошо знал его историю, экономику и культуру, просто он располагался ближе других к Петрозаводску.

Я не предполагал, что эта работа займет почти два года.

Для понимания живописи нужно немало побродить по музеям, галереям, вернисажам, выставкам. Чтобы хоть мало-мальски разбираться в литературе, необходимо прочитать сотни книг — и хороших, и посредственных. Но даже одолев полное собрание сочинений Куприна, писать рассказы, как Куприн, вряд ли сможешь. А учиться литераторскому делу будешь, к сожалению, на своих ошибках. Это как умение плавать. Можно изучить по брошюрам и пособиям и кроль, и брасс, и баттерфляй, до мельчайших подробностей мысленно представлять работу рук, ног, технику дыхания, но пока не войдешь в воду и не оттолкнешься от дна — не поплывешь.

Книжек я прежде не писал.

Полистал уже вышедшие в свет издания этой серии и не обнаружил в них ничего сверхсложного.

Долго думал, с чего ж начать?

— Начинать нужно с начала, — говорил Карел Чапек.

Это, конечно, остроумное замечание, но оно ничего не объясняет.

Необходимо было руководствоваться иными принципами.

Для разрешения сложных и до поры до времени непонятных проблем у меня с давних пор имеется универсальный метод под называнием «Эффект Мальчукова».

Лев Иванович Мальчуков преподавал в нашем университете курс иностранной литературы. В перерывах между лекциями нам нередко доводилось перекуривать около одной урны. Когда я стал работать в газете, мы виделись даже чаще, чем на родном историко-филологическом факультете. Мальчуков писал блестящие рецензии на многие постановки наших театров, которые обычно печатались в «Комсомольце». Однажды, и тоже во время перекура, я спросил Льва Ивановича, как ему удалось, только-только получив права автолюбителя, на новой машине и почти без опыта вождения съездить к Черному морю и, что самое главное, благополучно вернуться обратно.

— Это было просто. О том, что нужно преодолеть несколько тысяч километров, я даже не думал, — сказал Мальчуков. — Когда погрузили вещи и сели в машину, поставил перед собой конкретную цель: выехать со двора. Следующая задача тоже была несложной: доехать до перекрестка и по возможности никого не задавить. Выполнимым оказалось и третье задание: дождаться разрешающего сигнала светофора и, ни с кем не столкнувшись, преодолеть перекресток. Без спешки пересекли и покинули город. Добрались до следующего. Через два дня были на юге. Там мы не держали машину на стоянке, а постоянно куда-нибудь ездили. На обратном пути в Петрозаводск я уже сидел за рулем спокойно и уверенно.

Другими словами, если не знаешь, как решить проблему целиком, делай это поэтапно.

Для начала я поехал в Пряжу на рекогносцировку. Решил: пусть это станет первым шагом в сборе материала для книги.

В районной газете трудились два моих внештатных автора: Рая Волкова и Валерий Колодин. Встретились в редакции. За чаем рассказал коллегам о предложении издательства и попросил помощи, честно сказав, что из всех примечательностей их славного поселка знаю только о доме-музее Марии Мелентьевой.

— С Раухой Эмильевной знаком? — спросила Рая.

— А кто это?

— Значит, не знаком. Рауха Эмильевна Кальске — человек, организовавший музей Марийки.

— Она в детстве на коленях у Ленина сидела, — добавил Колодин.

Первое утверждение оказалось сущей правдой, второе — местной легендой.

Рая позвонила Раухе Эмильевне, охарактеризовала меня в самых лестных выражениях, и я отправился в гости, продолжать пряжинские чаепития.

В журналистике есть нечто от лицедейства. Только новички думают, что стоит прийти к человеку и представится корреспондентом газеты, как он тотчас распахнет свою душу и начнет откровенно отвечать на все заданные вопросы. Если хочешь писать интересные материалы, то от подобного заблуждения очень быстро излечишься и, знакомясь с новым человеком, вначале будешь стараться просто ему понравиться.

Рауха Эмильевна Кальске оказалась пожилой грузной финкой. Она была похожа на добрую бабушку моего школьного товарища Лёни Раутиайнена, так что я почти без усилий настроил себя на безбрежную доброжелательность. Собеседники это обычно чувствуют. Минут через пятнадцать мы уже болтали, как давние знакомые.

Я узнал, что когда Рауха была еще маленькой девочкой, то летом 1917 года на квартире ее отца, рабочего-металлиста Эмиля Кальске, действительно некоторое время скрывался вождь пролетарской революции. Мимолетной и незначительной для ребенка оказалась та встреча. А вот будущего Героя Советского Союза карельскую девушку Марию Мелентьеву Кальске помнила прекрасно — была ее первой пионерской вожатой. Рауха Эмильевна рассказала, как в обычной крестьянской избе, в которой раньше жила семья Мелентьевых, был создан народный музей, посвященный солдатам Великой Отечественной, как школьники-краеведы собирали необходимые документы и воспоминания военной поры.

У каждого народа должны быть свои традиции и свои святыни, которые в конечном счете оказывают решающее влияние на нравственные основы общества. Весь ХХ век в нашей стране, прикрываясь заботой о всеобщим благе, с маниакальным упорством разрушали эту основу и поэтому сегодня мы имеем то, что имеем. В пору работы над «Пряжей» я об этом не задумывался, но и тогда относился с большим уважением к таким энтузиастам и подвижникам, как Рауха Эмильевна Кальске. Не удивительно, что мы с ней подружились и даже имели переписку. К Раухе Эмильевне я приезжал несколько раз. Полученные от народного дома-музея материалы дополнил некоторыми собственными изысканиями. Даже, помнится, сумел найти родную сестру Анны Лисицыной, хотя в рассказе о Пряжинском районе этот факт не упоминается. В результате был написан очерк, который и стал одной из главок книжки. Я убрал его в стол и поехал в Ведлозеро знакомиться с Героем Социалистического Труда Анной Петровной Засековой.

Зарисовка о знатной доярке вышла убогой, впрочем, ее слабых сторон я в то время не видел. Для того, чтобы их заметить, потребовались годы работы в жанре очерка. А тогда, искренне обрадовавшись, как споро у меня пошло создание большого публицистического полотна, перепечатал набело еще одну готовую главу и тоже положил ее в особую папку.


Вот тут и произошло мое назначение на пост ответственного секретаря.

Несколько месяцев было не до книжки, — постигал тонкости нового ремесла. К работе над «Пряжей» я вернулся только когда стал понимать нюансы редакционного планирования и на глаз определять площадь, которую займет тот или иной материал на газетной полосе.

Новая должность намертво привязывала меня к рабочему столу. О том, чтобы в будний день выехать куда-нибудь из города, можно было только мечтать.

Чтобы не терять время, решил заняться страницами прошлого. (Эта глава называется «Идут часы походкою столетий»).

Историю Карелии я тогда представлял лишь в самых общих чертах. И поэтому узнал немало нового, читая краеведческую литературу (в том числе и дореволюционную) и копаясь в архивных документах. Выяснилось и нечто грустное: оказалось, что целые пласты хроники нашего края совершенно не изучены историками. Помню миг восторга, который охватили меня, когда среди большевиков, сосланных сюда, в «подстоличную Сибирь», обнаружил имя патриарха отечественной экономической мысли Станислава Густавовича Струмилина. Он был отправлен в такую глухую деревню, что жители ее даже обычное тележное колесо считали диковинкой. Именно о таких уголках Олонецкой губернии исследователи того времени писали, что стоит отъехать от Петербурга на триста верст и словно попадаешь на триста лет назад.

Определивший ссыльного на постой десятский впервые в жизни увидел керосиновую лампу, взятую Струмилиным для работы по вечерам. Восхищенно покрутив шпенек, выдвигающий и убирающий фитиль и оценив всю хрупкость стеклянного осветительного прибора, представитель власти решил, что от такого богатства ни за что не убежишь. На этом основании он полностью избавил ссыльного от надзора.

Подобная деталь может заменить страницы описательного текста. Однако в книге «Пряжа» ее нет. И эпизод с керосиновой лампой, и многое другое, объясняющее, как Струмилин попал в Карелию, было безжалостно сокращено редактором. Я на нее тогда сильно обиделся и только через несколько лет, когда стал чувствовать и даже как бы на ощупь осязать архитектуру построения книги, осознал, что по-другому и быть не могло. Я настолько увлекся биографией мыслителя и борца, так любовно ее описал, что она торчала из общей ткани повествования, как огромный валун на проезжей части дороги. Потому и откатили его без сожаления в канаву небытия.

И в этом повествовании, несмотря на кажущуюся свободу выбранной формы, увлекательное жизнеописание экономиста-революционера, похожее на круто замешанный детектив, тоже оказывается лишним.

Прости меня, Станислав Густавович, я должен идти дальше.

Одна из самых неожиданных встреч на пряжинской земле у меня произошла в Маньге. В годы гражданской войны на подступах к этой деревушке произошли жестокие схватки с белофиннами. Восстановив события по документам, я решил посмотреть, как бы это могло разворачиваться на местности. Приехал в Маньгу, на улице спросил у женщины, есть ли кто-нибудь из пожилых людей, помнящих о тех событиях. Она назвала фамилию и показала дом.

Открывшего дверь мужчину я бы не причислил к древним старцам, на вид ему было немногим за шестьдесят. Он внимательно выслушал объяснения и о работе над книжкой, и о возникшей необходимости представить картину давних боев.

— Понятно, — кивнул головой. — Сейчас все обскажу самым подробным образом.

И обсказал, и показал.

— Оттуда наступали финны. А здесь отрыли окопы моряки.

— Какие моряки?

— Обыкновенные. В черных бушлатах. У них было два «Максима». Один установили вон там на горушке, а второй косил с фланга. Хорошая позиция. Финны ничего не могли сделать…

Он говорил уверенно, и было видно, что не фантазирует. А я все больше и больше приходил в недоумение — знать о некоторых упомянутых подробностях мог разве что наблюдательный и удачливый разведчик. Я нарочито усомнился в одном из приведенных фактов, он в подтверждение привел еще несколько, и тогда я прямо спросил, откуда ему все это известно. Он вначале немного смутился, а потом, когда со всей очевидностью осознал, что попался в незатейливые силки, рассмеялся. Оказалось, что моего рассказчика, в ту пору пятнадцатилетнего паренька, финны мобилизовали вместе с подводой для доставки боеприпасов, это им, а не нашим он подвозил патроны. Поэтому и знал, где располагались пункты боепитания противника, где финны сосредотачивались в боевые порядки, каким образом организовали наступление. Так что он действительно был очевидцем событий.

Позже я обнаружил свидетельства, подтверждающие слова этого Гавроша поневоле. Среди защитников Маньги действительно были пятьдесят моряков Онежской военной флотилии, у которых кроме винтовок имелись два станковых и восемь ручных пулеметов.

Редактору книжки Татьяне Михайловне Юрна я ничего не рассказал о своем секретном источнике информации, поэтому она полагала, что картина боя была воссоздана по документам, и даже похвалила меня за этот маленький, но достаточно живо написанный сюжет.

Так уж совпало, что именно по поводу главы, посвященной гражданской войне, у меня произошел серьезный спор с редактором. Это была не приболевшая Юрна, а заменившая ее на время сотрудница той же редакции. Она много лет работала с нашими мастерами публицистики и, видя перед собой рукопись начинающего автора, стала причесывать меня под некий усредненный журналистский стиль. Я тут же, как Ивашечка, растопырил руки-ноги и бурно воспротивился почетному сидению на общей лопате. Конечно, редактор не хотела ухудшить книгу, ни в коем случае, но из добрых побуждений начала укатывать текст, словно асфальтовое полотно. Мне такая затея не понравилось. Дело здесь не в авторских амбициях, а в том, что не терплю, когда навязывают чужую волю.

Так уж случилось, что после отъезда из Суоярви пришлось долгое время жить без опеки и надзора взрослых. Брат женился и перебрался к своей теще, а мать постоянно болела и месяцами лежала то в одной, то в другой больнице. Я был предоставлен самому себе. Страстное желание стать путешественником и писателем уберегло от многих глупостей, совершаемых в юношеском возрасте. Не попал в дурную компанию, потому что равнодушно относился к романтике подворотен. Обожая всевозможные выдумки, тем не менее не стал пустым мечтателем, потому что приходилось думать, как и на что жить. Я вырос в портовом районе, где вдоволь насмотрелся на пьяных, это были конченые люди, и мне не хотелось такой судьбы. Попав на флот, где многие от скуки пили, я из чувства противоречия не брал в рот ни капли. Даже нецензурную брань по тем же соображениям вычеркнул из своего лексикона.

Когда я стал складывать слова в рассказы и газетные публикации, то старался не щеголять без нужды словами иностранного разлива, но, случалось, употреблял яркие диалектизмы.

С редактором мы заспорили из-за малости.

После боев за Маньгу наши войска, чтобы не оказаться в окружении, были вынуждены отступить. Время года — весна. Точнее, последние числа апреля. Что из себя представляют наши проселки, я знал не понаслышке и поэтому написал: «Погода стояла розвязь — развезло большак». Редактор никогда не слышала слово «розвязь» и поэтому просто вычеркнула все предложение. Я сказал, что такая редактура меня не устраивает, и, пройдясь по рукописи, снял вообще всю вкусовую правку. Скандал, одним словом. Редактор призвала на помощь заведующего. Разборка продолжалась больше часа. «Розвязь» оставили, в других случаях искали компромиссные решения. (Парадокс ситуации заключается еще и в том, что этот спор нас с редактором очень сблизил, мы стали относиться друг к другу с большим уважением. Написав следующую книжку, я сам попросил заведующего, чтобы именно ей — опытной, строгой и принципиальной — передали для работы мою рукопись).

Вторую корректуру, которая обычно носит сверочный характер, мне не показали.

Получив сигнальный экземпляр книжки, первым делом отыскал то спорное место, прочитал и расстроился до полного стыда и омерзения к самому себе, потому что после злосчастной «розвязи» и раскисшего большака говорилось: «Брели по косточку, по колено в жиже, несли на самодельных носилках раненых…» Во-первых, у меня красноармейцы шли по грязи, а не месили «жижу». Во-вторых, откуда появилось это «по колено»? Хорошо еще, что не по пояс. Но все равно, так можно брести разве что по болоту, а не по весенней дороге.

Самое грустное заключалось в том, что я не помнил, не знал наверняка, сам ли написал эту ерунду или же редактор решила усилить драматизм ситуации. Налицо был лишь факт: суровое повествование превратилось в литературную красивость. Сличать опубликованное с оригиналом я не стал. Зачем? После драки кулаками не машут, но с той поры всегда прошу знакомить меня с правкой, если таковая будет, или не публиковать текст вообще.

Это был один из уроков первой книжки.

Но были и другие. Во время работы над рукописью появились некоторые полезные навыки литературного труда. Я стал свободнее ориентироваться в фондах Центрального архива (сейчас он называется Национальным). Когда наступила пора описывать современное состояние района, пришлось научиться работать с диктофоном, потому что должность ответственного секретаря не позволяла выезжать в командировку более чем на один-два дня. Привозил за раз по восемнадцать-двадцать интервью. Много времени занимала расшифровка записей и последующий перевод устной речи в письменную — это совершенно разные формы языка.

В конце концов книга была написана. Как бы ни пыжился тот молодой автор от важности и собственной значимости, я, сегодняшний, ясно вижу многие слабости «Пряжи».

Остановлюсь лишь на некоторых.

Текст не монолитен, в нем нет цементирующего начала.

«Много дней накапливается над землей электричество. Когда атмосфера насыщена им до предела, белые кучевые облака превращаются в грозные грозовые тучи и в них из густого электрического настоя рождается первая искра — молния.

Почти тотчас же вслед за молнией на землю обрушивается ливень…

Если молния — замысел, то ливень — это воплощение замысла. Это стройные потоки образов и слов. Это книга».

В юности я несколько раз читал и перечитывал эти строки из «Золотой розы». И каждый раз затаившийся в них глубинный смысл ускользал от моего понимания. Я тогда не знал, что зарождение литературного произведения нужно хоть раз пережить, прочувствовать и только тогда его уже ни с чем не перепутаешь. Я же за творческий замысел принял заказ издательства.

Тот же Константин Паустовский в «Золотой розе» советует начинающим литераторам составлять планы будущих произведений. В качестве примера он приводит первоначальные записи к рассказу «Снег». Но если взять сам рассказ, то нетрудно убедиться, что от набросков в нем практически ничего не осталось. Меня этот фокус удивлял до тех пор, пока не догадался, что к содержательной части произведения это умозрительное нащупывание темы и сюжета имеет такое же отношение, как женские головки на полях пушкинской рукописи к живому образу Татьяны Лариной. Приведенный Паустовским план свидетельствует лишь о поиске интонационного рисунка рассказа и не более того. Но и не менее.

Я планов не умел составлять в принципе. Даже в школьные годы вначале писал сочинение на заданную тему, а потом по готовому тексту придумывал специально для педагога некие пункты. Не составлялся предварительный план и к «Пряже». Между прочим, напрасно этого не сделал. Если бы предварительно расписал все необходимые составляющие будущей рукописи, в ней не было бы таких зияющих провалов.

Список просчетов можно продолжить и далее.

Но нужно ли?

«Дорогу осилит идущий», — любят повторять спортивные комментаторы. Извините, внесу поправку, в оригинале сказано: «Дорогу осилит пешком идущий». Разница существенная. Только когда собственными ногами прочувствуешь все камни и колдобины, начинаешь понимать, по какому пути идешь.

Основой прозы всегда является мысль. Именно она, развернутая в пространстве и времени, рождает творческий замысел. А замысел подобен ветке с плодоножками, собирающей отдельные виноградины в единую кисть. Ничего этого, работая над «Пряжей», я не знал и потому просто насыпал виноградины в чашку: получился сборник очерков, собранных вначале в хронологическом, а затем в тематическом порядке. Собственно, это была игра в кубики.


Глава 4. Бей в барабан и не бойся! | Соло для одного | Глава 6. Прощальный вальс







Loading...