home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава 6. Прощальный вальс

Душа просит музыки. «Может, телик включить? — предлагаю я. — MTV? Замечательный канал. 24 часа в сутки играют и поют».

«Да ты что?!» — возмущается душа.

«Тогда кассету? Хочешь „Rain“? Последний писк нервного Запада — шум дождя и больше ничего».

Молчит душа, ей даже спорить не хочется. По ее, душевному, мнению «послушать музыку» — это значит достать патефон, долго и торжественно крутить ручку, натягивая пружину, потом осторожно положить на круг хрупкую радость, проверить остроту иглы и только после завершения всей этой процедуры, больше смахивающей на вынос полкового знамени, послушать что-нибудь такое, чтобы в подушечках пальцев стало слегка покалывать. Например, «Рио-Риту».

Однажды, когда я вот так отдыхал, в гости зашел этнограф по специальности и друг по жизни Костя Логинов. Он чуть не прослезился.

— Под эту музыку, — говорит, — меня на танцплощадку в детстве не пускали.

Вместе с «Рио-Ритой» я храню в специальных коробках и другие грампластинки. Иногда достаю их, смахиваю бархоткой предполагаемую пыль…

Душа купается, млеет в забытых мелодиях, и в мире наступает гармония.

Когда-то грампластинки выпускали огромными тиражами. Если на экран выходил полюбившийся народу фильм «Бродяга», то уже через месяц чуть ли не в каждой квартире Рашид Бейбутов по-русски распевал, что «не связал ни с кем он судьбы своей…»

Пластинок было так много, что каждый мог составить по вкусу личную фонотеку.

Расспрашивая петрозаводчан, у которых еще остались патефонные диски, я вначале удивлялся, почему они у всех разные. Потом догадался, в чем тут дело. Каждая семья, купив патефон или радиолу, тотчас начинала активно приобретать пластинки, со временем интерес к забаве несколько остывал, и так получалось, что из огромного массива музыкальных записей в семье оседали только те, которые были популярны в определенные годы и даже конкретные месяцы.

В этом океане черных дисков внимательный слушатель может выделить несколько мощных течений.

Одно из них — это народная музыка, а также музыка, написанная под народную. От «Песни ямщика» и утеса, что «есть на Волге», до частушек и оптимистичных «колхозных» припевок.

Рядом, но все-таки отдельным пластом, — популярные песни разных лет. Здесь «Где ж ты, мой сад», «Ходит по полю девчонка», «Соловьи», «Загадай желание», «На крылечке», «Днем и ночью», «На лодочке», «Далеко от дома», «О любви не говори», «Перекресток», «Текстильный городок», «Девчонки, которые ждут», «Дождик», «Скажите, девушки», «Хороши весной в саду цветочки», «Фонарики», «Три года ты мне снилась» и многие другие, включая нашу «Карелию», которая тоже выходила отдельной пластинкой.

Еще один слой — танцевальная музыка: фокстроты и танго — с названиями и без таковых, а также полонез, гопак, краковяк, полька, самба, румба и, конечно же, вальс.

Как у нас любили вальсы! Как много их было! И как часто они звучали. «Амурские волны», «Дунайские волны», «Забытый вальс», «Гавайский вальс», «Солдатский вальс», «Матросский вальс», вальс «Северное сияние», вальс из кинофильма «Сельская учительница», вальсы «Судьба», «Слез довольно», «В лесу», «Тюльпан», «Весенний», «Ветерок», «Тополь», «Пушинка», «Вечерняя звезда», «Старинный вальс», «Московский вальс», «Лирический вальс»…

Отдельный мощный поток — песни из кинофильмов. С экрана и через пластинки пришли к нам «Темная ночь», «Яблонька», «Ой, цветет калина», «Спят курганы темные», «Чайка», «Любовь — кольцо», «Огонек», «Сероглазая», «Каким ты был, таким остался», «Отчего, почему», «Не забывай», «Пишите нам, подружки», «Старый клен» и еще многие такие же любимые песни, о которых мы чаще всего вспоминаем за праздничным столом.

Несколько особняком стоят песни и мелодии народов мира. Такие пластинки тоже выпускали тысячами. Но особенно много среди них произведений итальянских, испанских и вообще испаноязычных. Не оттуда ли берет свое начало наша малообъяснимая любовь к мексиканским телесериалам?

А еще — классика, военные и морские песни, шуточные и сатирические куплеты, патриотические песни, их тоже слушали, и многим они нравились, наконец, песни, которые исполняли любимые артисты. Не буду называть, их десятки.

…Я чуть прикрываю глаза и вижу: ясный летний день, комната залита солнечным светом, у окна сидит мама. Она штопает наши носки, пришивает к рубашкам оторвавшиеся пуговицы и что-то напевает. Я, сегодняшний, прислушиваюсь. «Ночь. Тишина. Лишь гаолян шумит. Спите, герои, память о вас Родина-мать хранит…» — тихо поет мама.


Ты спросишь, друг мой, почему я вдруг заговорил о грампластинках и полузабытых вальсах? Какое они имеют отношение к теме рассказа о литературе и журналистике? С одной стороны, вроде бы никакого. А с другой — самое непосредственное. Это как посмотреть.

Возможно, если бы я продолжал и далее заниматься сбором новостей и репортажами, то размышления о возможностях и сути профессии меня бы никогда не посетили. На бойком месте репортера философствовать некогда, летишь, как конь по степи, только пар валит.

Секретарское кресло остановило бесконечную гонку. Через год-полтора я в нем совершенно освоился, и хотя рабочие будни продолжали оставаться такими же суматошными, как и раньше, все чаще начали появляться окна свободного времени. Мы с Юрием Дрыгиным, моим замом, даже стали по очереди ездить в командировки. Я закончил работу над «Пряжей». Разогнавшись на ней, сходу написал еще одну небольшую книжку под названием «Как песня родилась». Она была документальной и рассказывала об академическом хоре студентов Петрозаводского университета, которым руководит талантливый дирижер Георгий Эрвандович Терацуянц. Продолжал регулярно публиковаться и на страницах «Комсомольца». Даже время от времени затевал небольшие серии материалов, например, об улицах Петрозаводска или очерковые зарисовки о наших художниках.

Именно в это время я стал часто задумываться о своей профессии. Не секретарской — журналистской. Осмысление жизненных ценностей происходило на фоне разнообразных бытовых неудобств. Это был период, когда я вдруг оказался без крыши над головой. Мотался по приятелям. То погощу пару дней у друга детства, то в мастерской знакомого живописца.

Самое лучшее жилье мне тогда предоставил наш славный капитан и руководитель многочисленных экспедиций на веслах и под парусом Виктор Дмитриев. Тогда он только начинал свои первые путешествия на переоборудованном под плавучую дачу малом рыболовном боте, носящем гордое имя «Арго».

Была осень. Судно стояло метрах в пятидесяти от берега, почти в центре гавани клуба водного туризма. Капитан дал мне ключи от шлюпки и сказал: «Живи сколько хочешь. Только воду не забывай откачивать, а то потонешь». По вечерам я неторопливо подгребал к «дому», на походном примусе грел чайник и под плеск онежской волны писал заметки о фотовыставках и других культурных событиях города. Писклявый транзистор создавал атмосферу единения с миром. Ко мне даже девушки заходили в гости. Семафорили с берега косынками и кричали: «Эй, на барже!» Продержался я на плаву до заморозков и с тех пор считаю себя истинным аргонавтом.

За зиму пришлось еще несколько раз сменить место жительства.

Конец кочевой жизни положила женитьба, после которой мне несколько лет довелось обитать на Ключевой, в квартире, принадлежавшей родителям жены. Они выделили нам небольшую комнату, в которую с трудом поместились диван, шкаф и книжный стеллаж. Подоконник заменял письменный стол.

Накопившиеся впечатления на тему человеческого жилья вылились в рассказ «Дом». Я отсылал его тебе отдельным письмом, поэтому здесь приводить не буду. А почему после длительного перерыва вдруг решил снова заняться художественной прозой, объяснить не могу. Захотелось — и все тут. Могу лишь отметить, что рассказ писался легко и даже весело, словно все предыдущие годы только этим делом и занимался. Опубликовав «Дом», возвел еще несколько литературных строений. Жене они нравятся, мне — нет. По форме похожи на развернутые дневниковые записи, по сути — на ученическую пробу пера. Кроме жены, я их никому не показывал.

Потом стал сочинять повесть на исторический сюжет. Она до сих пор лежит недописанной…

Эта литературная блажь продолжалась около года и закончилась так же внезапно, как и началась.

Определиться в отношении к журналистике и прозе помог случай — на этот раз несчастный. Во время одной из командировок я повредил себе спину. Попал в больницу, в которой провел без малого четыре месяца, от первого снега до весенних луж. Поскольку житейские мягкости мне были категорически противопоказаны, то все это время лежал на листе толстой фанеры — «на щите», по определению медперсонала.

На щите иль со щитом.

Я был живой, но несовпадение расхожей идиомы и действительности меня совершенно не волновало. Просто отсыпался. Потом заскучал. В больнице я именовался «ходячим». В том смысле, что на процедуры меня не нужно было возить на каталке. Ходил скособоченный, с чуть вывернутыми назад руками, подволакивая левую ногу, и со стороны, вероятно, больше всего напоминал контуженого паука. Подобное передвижение доставляло массу болезненных ощущений, и я предпочитал большую часть времени проводить в палате. Лежал целыми днями, вытянувшись по мере возможности на своем жестком ложе, и читал книги. Это отвлекало от мыслей, связанных с моим жалким физическим состоянием. Испытание психики начиналось ночью, когда в палатах отключали свет. Вот тогда-то под мерное сопение спящих товарищей по несчастью я и стал серьезно раздумывать о журналистике в себе и о себе в журналистике.

Когда несешь в редакцию свою первую заметку, то весь полон приятного ожидания и в то же время смутного беспокойства. Вдруг не возьмут? А если возьмут, то что скажут?

Заметка появляется в газете. Мир ликует. Мнится нечто звездное, неизвестно что, но безусловно приятное. Состояние эйфории кратковременно. Оно исчезает после второй-третьей публикации, когда начинаешь осознавать, что на месте твоей заметки могла бы стоять другая, такая же безликая и неинтересная. Начинается следующая стадия рождения журналиста. Теперь тебя ждет долгая игра под названием «получается — не получается». Если проявить настойчивость, то вскоре начинаешь понимать, каким образом нужно подбросить монетку удачи, чтобы она по твоему желанию легла «орлом» или «решкой».

В самом процессе работы над газетными материалами появляется некий ритуал.

Я обычно писал по ночам на кухне. Там стоял любимый стул довоенной постройки, который мог выдержать любые перегрузки, вплоть до космических. Откинувшись на нем к стене, я упирался ногами в плиту, на колени ложилась фанерка, чистые листы бумаги удерживались с помощью старинной канцелярской прищепки в виде миниатюрной мужской руки. До сих пор храню в рабочем столе эту памятную вещицу. Писал я только перьевой ручкой, черными чернилами на желтоватой дешевой бумаге. На кухонном столе обычно стояла кружка с крепко заваренным чаем и какая-нибудь экзотичная пепельница, их у меня больше десятка. Через несколько лет на полу от ножек стула образовались глубокие ямки, а металл над духовкой в том месте, где я упирался ногами, прогнулся.

Со временем я научился выстраивать свои материалы, некоторые, по свидетельству коллег, даже были интересны, но в самом ритуале их создания пропала некая торжественность и таинственная неповторимость момента. Истинное творчество — товар штучный, а я овладел ремеслом и стал подобен репродуктору на стене, он ведь тоже играет и поет — обыкновенная вещь.

Конечно, я мучался, сопрягая слова, это вообще дело необычайно тонкое и сложное, но даже в мучениях, как и в самом деле, пропал элемент новизны. Некоторую мимолетную радость испытывал разве что когда заканчивал очередную заметку. Сделал — и слава Богу.

Еще больше, чем сама работа, меня угнетало отношение к журналистам. Их всегда и везде пытаются использовать для достижения чьих-то интересов. Кто-то с их помощью пытается добиться популярности, кто-то с кем-то сводит счеты, кто-то таким образом отчитывается перед своим начальством о проделанной работе, а кто-то просто стремится к цели, о которой ты и знать не знаешь. Такое отношение грубо, хотя и точно, называется презервативным: использовали и выбросили. И не говорите ничего про мавра, который должен делать свое дело…

Обо всем этом я думал долгими ночами, лежа на щите — еще живой, но уже малоподвижный. И пришел к неутешительному выводу, что из журналистики нужно уходить. Куда? Не знаю. Куда-нибудь.

Напоследок я решил написать рассказ, в котором радость перетекает в печаль, а милосердие превращается в жестокость, где жизнь и смерть идут рука об руку, где грезы похожи на реальность, а реальность оказывается вымыслом, где под маской скрывается еще одна маска и привидевшаяся в детстве мечта оборачивается карнавалом, но прощание с ним оптимистично, потому что все, что было, обязательно повторится, не со мной, так с кем-нибудь другим.

Это был прощальный вальс для джокера.

Поскольку я не собирался его публиковать, то меня ничто и не сдерживало. Просто лежал и фантазировал, как все это можно было бы собрать воедино.

Однажды ночью произошло чудо.

Это действительно было похоже на вспышку зарницы. Все мои догадки и переживания словно распустились на отдельные полосы и снова сплелись в тугой клубок, я не увидел, а скорее почувствовал, как нужно написать.

Было удивительное ощущение полета и абсолютного счастья.

На земле такого не бывает.

Разве что в небесных сферах.

Стоишь перед открытой дверью самолета, свистящий поток воздуха стягивает лицо, словно маска противогаза, а внизу по ниточкам дорог ползут машины, которые меньше твоего ногтя на мизинце.

«Убьюсь», — думаешь.

Парашют за плечами в эти секунды воспринимается обычным рюкзаком.

— Пошел, пошел! — кричит выпускающий.

— Сам пошел! — огрызаешься ты.

Последняя мысль: «Плевать!»

И, оттолкнувшись от ребристого порожка, боком вываливаешься из самолета. Далее миг беспамятства и хлопок над головой — это распускается купол, трепещущий, словно гигантская медуза. В мире наступает неправдоподобная тишина, и гул отлетающего самолета лишь подчеркивает ее космическую суть. В этой тишине ты летишь бесшумно, как сова. Потянешь одну группу строп и в плавном вираже уходишь влево, потянешь другую — тебя разворачивает вправо. А сверху доносится безудержный мат — это не ангелы, это ликуют выпрыгнувшие следом за тобой десантники. Минуты две действует наркотическая инъекция высоты и полной свободы, а запоминается на всю жизнь.

Нечто подобное испытал я и в ту ночь, когда понял, как нужно написать рассказ. Последовательность событий непостижимым образом соединилась в единую цепь. Я как бы увидел, почему мой герой обречен и где появится Восточная цивилизация, как антитеза движения, а где — разговор о семье, которая сама по себе двойственна: может нести добро и согласие, а может и энергетику раздора.

Самое мистическое заключалось в том, что я заранее знал: в повествовании будет ни больше и ни меньше, а ровно девять звеньев-главок.

Через много лет мой приятель Юра Филатов показал мне забавный фокус.

— Сколько будет девятью два? 18. Складываем 1 и 8, получаем 9. Девятью три? 27. Складываем 2 и 7. Снова 9. Девятью четыре? 36. 3 плюс 6 будет 9. Можешь дальше умножать и складывать сам. Результат будет один и тот же. Девятка — загадочная цифра.



Глава 5. Игра в кубики | Соло для одного | cледующая глава







Loading...