home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


«Путинка»

Баня у Алеши знаменита на всю округу. Собственно парная, которыми обычно хвалятся дачники, у нее самая обыкновенная: широкий полок, на который ведут две ступеньки, да «тяжбуммашевская» каменка с баком на шестьдесят литров. Зато предбанник срублен по спецпроекту. Он просторный, светлый, с большим окном и называется Рыцарским или Мальчишеским залом. Здесь стоит массивный стол, тяжелые кресла с овальными спинками целиком выпилены из чурбаков. Освещается предбанник двумя факелами, воткнутыми в кольца. На самом деле они пустотелые и внутрь каждого вкручивается обычная электрическая лампочка, а питающая их проводка сделана потайной. В углу приткнут небольшой холодильник с тремя бурбонскими лилиями на дверце. Одну из стен украшает рыцарский шлем из цинкового ведерка с коровьими рогами по бокам, под ним дополняют боевой антураж две чудовищные рогатки с черными резинками, растянутыми в косой крест.

В этой героической обстановке и сибаритствовали банные истопники. Развалившись в креслах, они шумно прихлебывали пиво и вели светский разговор о прекрасных дамах, точнее, об одной из прекрасных дам по имени Нинка.

— Кто такая? — спросил я, подключаясь к беседе. — Самотесова, что ли? Или вообще из другого кооператива?

— Она не из кооператива, — сказал Алешка. — Она из параллельного класса. Мы с Шалавиным «ашники», а она была «бэшницей». Только в азбуке «а» и «б» стоят рядом, в жизни — два разных мира.

— Точно, — подтвердил я, — между этими буквами пропасть. Помнится, у нас на три редакции был один буфет. В него очередь занимали часов с одиннадцати. Заявится какой-нибудь хитрован пораньше и сядет за столик с книжкой, дождется следующего страждущего, передаст ему эстафету очереди, а сам потом спокойно занимается своими делами. Придешь к открытию буфета, там маячат два-три человека, а потом оказывается, что перед тобой целая толпа. Однажды произошла досадная неразбериха: почему-то в рядах лидеров оказалось двое первых. Одной была завхоз издательства Варвара Афанасьевна, а другой — машинистка партийной газеты Изольда Оттовна. «Не будем спорить по пустякам, — примиряюще сказала Варвара Афанасьевна. — Мы обе первые. Давайте, я буду первая „а“, а вы первая „б“. Договорились?» Там случился спортивный обозреватель Гена Борисов, который тотчас поинтересовался: «Первая „б“ в нашем здании или во всем городе?» С той поры Изольда Оттовна с Варварой Афанасьевной больше не здоровалась, а Генкины материалы печатала всегда в последнюю очередь.

— Случай, — засмеялся Алешка и предложил: — Может, накатим по одной?

— Точно, — оживился Шалавин. — Я уже весь булькаю, а толку никакого.

— Париться тяжело будет, — предупредил я.

— Плевать. Пока парная дойдет до нужного градуса, из нас все градусы выветрятся, — сказал Алешка и достал из холодильника бутылку «Путинки».

Он разлил водку по граненым стопкам.

— Давай, сосед, говори тост.

— Тост, — сказал я.

— Не выдрючивайся. Настоящий тост скажи. Со смыслом. Чтобы водочка сама в горло покатилась.

— Ладно. Пусть все наши нынешние и будущие взаимоотношения с властью ограничиваются «Путинкой». Такой тост устраивает?

— Вполне. Хорошо сказал.

Мы выпили и закусили моим салатом.

— Это что за силос? — спросил Шалавин. — Вкус какой-то странный.

— Сныть, — сразу же определил Алешка.

— В десятку, — подтвердил я. — Она, родимая. Любимая еда преподобного старца Серафима Саровского, пустынножителя и затворника. Он ее и в натуральном виде употреблял, и щи из нее варил, и на зиму квасил. Три года снытью питался. В этой неказистой травке большое количество апигенина — биологически активного вещества, которое способствует деятельности сердечной мышцы.

— Да? — удивился Шалавин.

— Опять же витамины. Смотри, так и кишат. Страшно много витаминов. Ты налегай на салатик-то, не стесняйся. У меня около дома этой сныти хоть косой коси. Даже подумываю, не завести ли козу. Целебное молоко пить буду. Говорят, что Александр Свирский тоже сныть употреблял в пору своего отшельничества.

— А что, этот, как его, Свирский, долго прожил? — спросил Шалавин, прихватив из миски изрядную пясть салата.

— Очень долго. Его потом канонизировали. Возвели в ранг святого.

— Чем же он так прославился?

— Известно чем — крепкой верой да терпеливым служением. Главное же чудо с ним произошло уже после земной жизни. Когда большевики пришли к власти, воинствующие безбожники вскрыли раку святого и увидели там высохшую мумию, которая почему-то не подверглась тлению. Мощи отправили в медицинскую академию, чтобы ученые люди с научной точки зрения объяснили трудовому народу суть этого необычного явления. Время было тревожное, никто, конечно, святым заниматься не стал, просто привязали ему к большому пальцу ноги бирку с инвентарным номером да и сунули в кладовую. Отец Досифей из Шокши, который рассказал мне об этом праведном старце, даже утверждает, что мощи не просто поместили в кладовую, а поставили в угол за шкаф. Там святой, а точнее то, что осталось от него, простоял больше семидесяти лет. Уже в наше время, когда церковь снова стала занимать подобающее ей место в государственном порядке, в академии провели тотальную инвентаризацию и обнаружили за шкафом необычного часового. Обратились в патриархию: мол, не ваши ли это останки, в описи говорится, что доставлены они из монастыря. Духовные отцы приехали, посмотрели: наши, говорят, спасибо, что вернули. Когда утраченные мощи случайно снова находятся, то это называется их чудесным обретением. Там же, в академии, провели торжественное молебствие, а когда оно завершилось, то по всему огромному многоэтажному зданию распространилось благоухание невиданной силы…

— Интересная история, — сказал Шалавин. — У тебя этой сныти, небось, целая плантация. Заготовить бы ведерко-другое.

Алеша подбросил в топку дров, налил еще по стопке.

Спросил:

— Ты в этот феномен веришь?

— Отец Досифей, хоть и ведет подвижническую жизнь черного монаха, годами молод и нет в нем спокойствия, того самого, которое придает уверенную солидность. Он показался мне человеком пылким. О том, что мумия старца простояла в углу все безбожные годы советской власти, Досифей мог и нафантазировать. Обретение же мощей Александра Свирского — факт непреложный. Об этом писали в газетах и показали сюжет в информационной программе «Вести». Наши телевизионщики тоже там были и отсняли свой оригинальный материал. Я как-то беседовал с оператором. Он говорил, что мумифицированный старец, конечно, производил жуткое впечатление, если такой привидится ночью — проснешься от собственного крика, но кожа у него была сухая и чистая — ни единого пятнышка тления. Он же и про благоухание рассказал, которым неожиданно для всех завершился обряд.

— Ну, за чудеса, которые еще встречаются в этом мире.

Мы сдвинули стопки, выпили, крякнули, дружно подчистили миску со снытью и закурили: Алешка — пролетарскую «Приму», я — любимую трубочку, а Шалавин — сигарету с белым фильтром. Тотчас пахнуло горящей травой.

— Ты не марихуаной ли балуешься? — строго спросил Алешка.

— Да ты что, обалдел! Это же «Таволга». Сигареты без табака. Вот, смотри.

Он достал из нагрудного кармана пачку цвета пересохшего болота.

— Безопасность дыма по содержанию смолы и канцерогенов проверена методом прокуривания и подтверждена заключениями испытательной лаборатории Российского Онкологического научного центра РАМН, — прочитал Алешка. — Неплохо устроились ребята — за перекуры деньги получать. Тут и состав заменителя табака приводится. Сказано, что это смесь душистых трав, а именно: хвоща, птичьего горца, мяты, пустырника, подорожника, чебреца, эвкалипта. Что? С каких это пор эвкалипт стал травой. Та-а-ак… Где выпущено данное изделие? Ага, вот здесь обозначено: Владимирская область, город Покров. Жизнь по обыкновению полна чудес. А вы — святые старцы, нетленные мощи. Вот настоящее чудо: «товар обязательной сертификации не подлежит». Поняли? И не сигареты это вовсе, а «травяные ароматизированные палочки», которые, как утверждается, «приятно освежают воздух». Не тратился бы ты, Серега, на ерунду, крутил бы козьи ножки из веников. Вот скажи, ты зачем куришь?

— Чтобы не выделяться в компании. Все курят — и я курю.

— Не ври! Человек так устроен, что ему всегда нужно выделиться. Это в нем природой заложено. И ты такой же. Когда у меня Нинку отбивал, и джинсы попсовые прикупил, и серьгу в ухо вставил, и вальс танцевать научился, книжки стал читать, журнальчики — лишь бы Нинка на него внимание обратила. И увел ведь. Я даже не понял — как. А теперь ко мне париться приехал!

— Мужики, мужики, кончайте, — сказал я. — Какие-то дурацкие счеты. Разве можно сравнивать прыщавую девицу, оставшуюся в далеком прошлом, и предстоящую парную? Были у нее прыщи-хотимчики? Ну?

Это «ну» я сказал ехидным голосом «папаши Мюллера» — Броневого.

— Были, — сказал Алешка.

— Так о чем жалеешь? О чем грустишь? Она бы тебя, молодого, интересного, на себе женила, и маялся бы до сих пор в браке с «бэшницей». Ты благодарить Серегу должен. Он беду от тебя отвел, Матросовым на амбразуру лег. И вообще, проверь, как там, в парной. Сколько градусов нагнало?

Все еще сердито сопя, Алешка приоткрыл дверь в парилку — оттуда пахнуло пустыней.

— Екарный бабай, мы тут старые болячки ковыряем, а баня давно готова!

Пригнувшись, как под обстрелом, он нырнул в парилку и весело заблажил оттуда:

— Ни фига себе накочегарил! Ухи в трубочки крутит!

Выскочил, вспотевший.

— Быстро-быстро строиться и на полок марш! Форма одежды — веник! Шалавин, кончай корчить из себя бедную Лизу. Это не ты меня тогда, а Митька тебя сегодня спас, а то бы я тебе еще и морду для порядка начистил. Знаю, какую амбразуру ты искал.

Весело тараторя всю эту ерунду, Алешка стал быстро раздеваться. Я молча последовал его примеру. Чуть помедлив, начал неторопливо разоблачаться и Шалавин.

Мы совершили три захода в парное пекло.

После первого чуть отдышались в Мальчишеском зале, сделали по паре глотков пива и снова нырнули в очистительный жар.

После второго, как есть голышом, побежали купаться, благо, озеро было рядом. Неласковая холодная вода теркой прошлась по раскаленной коже, Алешка от удовольствия гоготал, как весенний гусь, Шалавин напоминал красную каракатицу, себя я со стороны не видел, но, полагаю, что выглядел не лучше.

Выбравшись из парной после третьего захода, мы без сил упали на чурбаки-кресла.

Алешка хватал ртом воздух, словно рыба, выброшенная на песок, Шалавин вялой рукой подтянул банку пива и заблажил из Булгакова: «Азазелло, где ты? Ты не пришел ко мне на помощь в момент неравного боя. Единственно, что может спасти смертельно раненого кота — это глоток бензина…» Я же просто дышал и вяло твердил: «Курить надо меньше. Нужно меньше курить».

— Как хорошо-то, Господи, — простонал разомлевший Алешка. — И ничего-то больше не нужно — ни загубленной юношеской любви, ни обещанного партией коммунизма. Я тебе, Шалавин, в следующий раз морду начищу, когда настроение будет похуже.

— В следующий раз я с тобой в баню не поеду, — угрюмо сказал Шалавин.

— Ну и черт с тобой. Купайся в ванне. Как крейсер «Марат».

Мне надоела эта пикировка.

— Вот что, мужики, — сказал друзьям-соперникам, — возьмите по рогатке и сойдитесь на двадцати шагах, выясните свои отношения, а потом будем пиво пить. Или водку. Или чай. После бани всё в кайф. Не в кайф только ваши разборки.

— Всё-всё, — сказал Алешка и тряхнул головой. — Больше не буду. Проехали и забыли. Слышь, Шалавин, забыли. У нас есть еще «Путинка»? Наливай! Такой сладкий пар не грех отметить.

Первая стопка была как вода.

Мы тотчас налили еще и без промедления выпили.

Четыре темы в основном обсуждаются на мальчишниках: какие стервы бабы, как нам обустроить Россию, рыбалки-охоты, а также где, когда и сколько было выпито и что потом из этого вышло.

Каждая из них бесконечна, как атом.

Сколько об этом уже говорено-переговорено на всевозможных вечеринках, застольях, междусобойчиках.

Не потому ли в последнее время мне нравится пить молча?

— Что-то меня сегодня не забирает, — посетовал Алешка. — Пивком, что ли, переложить и надраться до полного скотства? Может, травка сныть так на организм действует? Или опять «паленку» подсунули? Вот и не берет. Везде народ дурят. Мить, ты тут в уединении мировые проблемы решаешь. А скажи-ка мне, что такое водка в философском понимании.

— Золотое сечение радости и печали.

— Не понял. Растолкуй.

— Ты о золотом сечении Леонардо да Винчи слышал?

— Ну, это пропорция.

— Верно. Математически это отношение выражается как 5 к 3. Если точнее, то как 8 к 5 или 13 к 8 и так далее.

— Подожди, я налью еще по одной — легче материал усвоится.

Алешка достал из холодильника следующую бутылку.

— За что пьем?

— За удачу. Как сказал мне один ветеран-орденоносец, на «Титанике» все были богатые и счастливые, вот только удача от них отвернулась.

Мы выпили за удачу.

— Вот теперь рассказывай.

— В общем, произошло это событие в девятнадцатом веке. Правительство решилось на водочную монополию, а для этого необходимо было ввести в оборот эталонный напиток. Ведь водку, которую в то время чаще называли хлебным вином, гнали кто хотел и на чем только ее, родимую, не настаивали. За помощью господа министры обратились к знаменитому химику Менделееву. Дмитрию Ивановичу выдали на казенном складе пятнадцать ведер спирта. Он сконструировал специальный куб для перегонки и в результате получил девяностошестиградусной продукт, с которым и начал экспериментировать. Проще сказать, он смешивал в различных пропорциях спирт с водой и очищал полученную смесь, пропуская ее через уголь. Для дегустации были нужны волонтеры, знающие толк в доброй выпивке, и Дмитрий Иванович, не мудрствуя лукаво, дал объявление в газеты. У дверей его лаборатории выстраивались толпы желающих бескорыстно помочь отечественной науке.

— Ага. На халяву выпить и я не прочь. Только скажи — тотчас в добровольцы запишусь.

— Вот так эмпирическим путем Менделеев открыл русскую водку, в которой на одну молекулу спирта приходится три молекулы воды. Она оказалась самой щадящей для желудка и самой дешевой в производстве. Ее пьют по сегодняшний день, а найденная Менделеевым золотая пропорция напитка указана на каждой этикетке: 40 градусов.

— Ты смотри, а я раньше думал, что он только своей таблицей знаменит, — сказал Алешка.

— Ну, с таблицей-то Менделееву повезло меньше. Ее ученые поначалу считали бредом сумасшедшего и даже писали, что эти угаданные правильности можно с равным успехом обнаружить и в публикуемых сводках биржевых ведомостей. Только когда француз Буабодран открыл новое вещество, предсказанное Менделеевым исходя из периодического закона, Дмитрий Иванович познал сладость триумфатора. Появившийся в его таблице еще один элемент был назван галлием.

— Откуда ты все это знаешь?

— Память хорошая. Я на нее никогда не жаловался. Да и на работе она годами, хошь — не хошь, постоянно получала тренаж.

— У меня тоже память дай Бог каждому, — вдруг сказал до той поры молчавший Шалавин.

Он решительно наполнил стопки, поднял свою:

— Вот напишу — республика вздрогнет. Может, и дальше шум пойдет. Даже наверняка пойдет. Это дело такое. Народ у нас любит остренькое. Я ведь многое помню — кто, когда, через какие банки проводил, как от налогов скрывался, с кем делился, от кого отмазывался. Все будут по ноздри в дерьме. Никого не забуду.

— Что же это будет по жанру? Сатирический роман или заявление в прокуратуру?

— Прокуратура сама заинтересуется. На каждый абзац по делу заведет. Выпьем за мою будущую книгу.

— Не буду я за это пить, — сказал Алешка. — Небось, сам такой же. Не удалось урвать кусок потолще, вот и решил податься в обличители.

— Ну и не пей. А я в этой книге и про Нинку расскажу. Знаешь, где сейчас твоя Нинка? Она вышла замуж за болгарина и живет в Варне, работает там администратором гостиницы и спит подряд со всеми приезжающими русскими. Она это называет ностальгией.

— Тебе-то кто обо всем доложил?

— Мне Светка рассказала. Они переписываются по Интернету. Можешь съездить проверить. Ведь она тебе не дала.

— Все, мужики, — решительно сказал я, — выпиваем на посошок — и баиньки. Вы пошли по второму кругу.

Когда мы вышли из бани, было уже темно.

— Вот так посидели, — засмеялся Алешка. — Нужно было фонарик прихватить.

— А ты ориентируйся по звездам, — сказал пьяным голосом Шалавин. — Это вот Полярная, а эта перевернутая «М» — это не мужской туалет вверх ногами, а созвездие Кассиопеи, там твой дом.

Он сделал несколько шагов, обо что-то споткнулся и с шумом повалился на грядки. Немного повозился, пытаясь встать, и сообщил:

— У тебя морковка не убрана.

— Ладно, давай руку, — сказал Алешка, — завтра по свету займешься сбором урожая.

Чуть сереющей в темноте дорожкой я дошел до своего дома. Даже на кухне было прохладно, зря не протопил. Ничего, после бани не замерзну. Включил электрический чайник, достал кружку, сахар, пакет с черствыми пряниками.

Послышались шаги за окном, кто-то поднялся на крыльцо, стукнула уличная дверь.

Кого там принесла нелегкая на ночь глядя?

Шаги по веранде, деликатный стук о косяк — на кухню заглянул Алешка.

— Можно? Я этого охламона спать положил. Совсем окосел. Не будешь против, если у тебя переночую? А то утром проснешься — здрасьте вам! — на диване неопохмеленный Шалавин. И вяжи веники — на весь день настроение испоганено. Что-то он, Митя, стал действовать мне на нервы.

— Зачем же привез?

— Сам не знаю. Мы с ним лет десять не виделись. Встретились, разговорились, одноклассников вспомнили, учителей. Ты замечал, что с возрастом о школе начинаешь вспоминать теплее? Мы с Шалавиным чуть не прослезились. Я и позвал его отдохнуть, попариться. Попарились. Чуть не подрались.

Я достал еще одну кружку.

— Чаю выпьешь?

— Может, в баню сбегать? Там еще прорва алкоголя — водка, пива почти полкоробки.

— Не стоит. Тебя сегодня, как посмотрю, тоже не очень-то берет. Лучше я гостевой чай заварю. С бергамотом. Вот только к чаю ничего нет, остались сухари да черствые пряники.

Ожидая, когда закипит чайник, мы закурили.

— Мить, давно хотел спросить, ты почему из газеты ушел? — сказал Алешка, аккуратно стряхивая пепел в жестяную банку.

— Из-за гонора.

— Как это?

— Понимаешь, все правильные слова о свободе прессы в действительности — чушь на постном масле. Газеты не выходят сами по себе, они отстаивают чьи-то интересы, проще сказать, кого-то обслуживают — власть, группу людей, объединившихся по какому-то признаку, а возможно, как сегодня, и одного амбициозного человека, который сколотил капитал. У газет всегда есть издатели, иными словами, хозяева, и поэтому они, безусловно, зависимы. Независимыми могут быть отдельные журналисты. Таких вообще-то немало. Некоторых их них ты время от времени видишь по телевизору. Это незаурядные мастера, имеющие свою точку зрения и тем интересные, они как соль к пресному гарниру обыденности. Себя, кстати сказать, я к таковым не отношу. Просто судьба ко мне благоволила. Когда меня взяли в редакцию молодежки, то года полтора-два бегал за информацией, лепил простенькие заметки, пробовал себя в интервью и репортаже, а потом как-то постепенно перешел к очеркам, стал искать людей с интересными биографиями или совершающих поступки, не обязательно героические, но всегда направленные на пользу дела. Моими героями были лесники, геологи, летчики, инспекторы дорожно-патрульной службы, рыбаки, сельские милиционеры, мелиораторы, гидробиологи, реставраторы, кузнецы… А по бытовавшей тогда идеологии получалось, что я пишу о людях труда, можно сказать, прославляю советских тружеников. Все были довольны — и партийно-комсомольское руководство, и редакция, и я.

— В общем, выбился в маяки, — серьезно сказал Алешка, но глаза его смеялись.

— Понимал бы что в колбасных обрезках, — ответил я на эту подначку. — Через три года работы меня пригласили в издательство и предложили выпустить первую книжку. Что, как понимаешь, свидетельствовало о профессиональном мастерстве. По крайней мере, так это выглядело со стороны. А на самом деле я и тогда и после просто занимался конкретным делом, журналистикой, и находил в этом удовольствие. Могу даже сказать, что в то время работа была смыслом моей жизни. Политика же меня никогда не интересовала.

— Слушай, я все-таки схожу за выпивкой, — сказал Алешка. — Спать совсем не хочется. Время-то детское.

Пока он ходил, я на скорую руку поджарил яичницу с последним кусочком сала и достал из «НЗ» банку кильки в томате.

— Запахи, доложу я тебе, ресторанные, — сказал, входя, Алешка. — Уже от теплицы чувствуются.

Он принес полбутылки «Путинки» и четыре банки пива.

— Ну, давай. С легким паром!

— С легким паром.

Мы чинно чокнулись.

— В командировки часто приходилось ездить? — спросил Алешка, возвращаясь к разговору.

— Часто. Даже было любопытно забраться в какую-нибудь тьмутаракань и найти там необычного героя. Такие очерки особенно ценились. Как же, из глубинки!

— Ты говори, говори, — сказал Алешка, разливая по рюмкам водку.

— Самые же интересные люди встречались, как правило, в поездках, которые заранее не планировались. Мой товарищ не раз говорил, что когда я покидаю город, то колесо фортуны катится впереди на один шаг. Расскажу тебе для примера одну историю.

— Подожди, вначале выпьем.

Мы выпили.

— Вот теперь давай.

— После развода жил я на чердаке у одной пожилой женщины. По-французски — в мансарде. Но мансарда — слово романтичное, богемное, а у меня ходить по чердаку было нельзя — это беспокоило хозяйку, можно было только лежать на раскладушке и читать. Устал от лежания и чувствую, что пора менять обстановку, выписал командировку и поехал в Заонежье. Была у меня в запасе одна занимательная тема. Под Толвуей, в километрах двух от села, есть местечко с громким названием Рим. Там всего два дома, в которых жили пенсионеры. Я решил с ними встретиться, поговорить и написать материал, такой, знаешь, простой, деревенский. Назывался бы он «Жители Рима». Или «Все дороги ведут в Рим». В общем, как-то так.

Приехал в Толвую, зашел к директору совхоза. Ткачук его фамилия, а звали Иван Иванович. Очень толковый руководитель. «Опять к нам?» — спрашивает. «Опять». «Надолго?» «Как получится». «Ключ от гостевой комнаты знаешь где взять? В бухгалтерии. Перед отъездом-то загляни, расскажи, что да как». На том и расстались.

Бросил я свою сумку в совхозной гостинице и отправился в Рим. Проселок разбит смертельно. По нему только на тракторах ездят. Догоняю мужичонку. Бредет нога за ногу, нахмуренный такой, сердитый, и сопит обиженно, как пятилетний пацан, которому пообещали шоколадку, а не дали. Поздоровался с ним — в деревне, чтоб ты знал, первым делом со всеми нужно здороваться — и спрашиваю: «Что такой невеселый?» «Да эти заразы, — отвечает, — не знают, как электрический рубанок по накладным провести, а мне, значит, опять деревины вручную строгать». Заразами были те приветливые женщины, с которыми я только что любезничал в бухгалтерии. «А что за деревины-то?» — спрашиваю. «Так полозья для дровней». Так слово за слово выяснилось, что случай свел меня с единственным на все Заонежье санным мастером. Не дошел я в тот день до Рима, а попал в гости к Павлу Амбарову, так звали моего нечаянного попутчика.

— Соловья баснями не кормят, — сказал Алешка, разливая по последней.

— От соловья и слышу. Завтра я буду разверстывать напитки, а ты истории рассказывать.

— У меня талан другой. Я на розливе хорош. Глаз — алмаз. Дальше-то что было?

— Дальше-то? Дальше я с Амбаровым сани делал. Два дня. Он мне показал и как полозья гнуть, и как копылы вставлять, и как настил подбирать. А на прощанье еще и корзинку сплел. Ладную такую, из сосновой щепы, я с ней потом за грибами ходил. Все, чему мастер научил, я рассказал в очерке, и про рубанок не забыл упомянуть. Через некоторое время получил от Амбарова письмо, он на редакцию послал, звал в гости и сообщал, что рубанок ему руководство совхоза купило, оранжевого цвета, с шириной ножа в десять сантиметров. «Теперь-то, — писал Павел, — живу хорошо. Диво не работать».

— Я тоже однажды интервью давал. Пришла в цех журналистка… в брючках, беленькой блузочке, ушки чистенькие. Я ей на эти ушки столько лапши навешал — как и унесла. Написала она заметку и отдала редактору нашей многотиражки, а та волчица опытная, производство знает, как главный технолог, прочитала и сказала лишь одно слово «фуфло». Журналистка со мной до сих пор не здоровается.

— Ну и зачем ты это сделал?

— А чего она? У нас на литейке аврал, все суетятся как наскипидаренные, а эта в брючках: «Расскажите о секретах своего мастерства». Ты, небось, тоже такие идиотские вопросы задаешь?

— Говорю же тебе, что делал вместе с Амбаровым сани, а не расспрашивал с блокнотом в руке, как он их делает. Это прием такой — поработать вместе с героем будущего очерка. Он ничем не лучше, но и не хуже других. У каждого журналиста с годами таких приемов нарабатываются десятки. Как сказала бы твоя знакомая, секреты мастерства.

— А я без всяких спецприемчиков чуть не стал героем нашего времени, — похвастался Алешка, открывая банку с пивом. — Все благодаря примечательной родословной.

— Упустил ты свой звездный час, — сказал я и тоже взялся за пиво. — Когда у нас началась реставрация капитализма, рабочий класс перестал интересовать прессу, да и власти предержащие, по-моему, тоже.

— Не люблю я слов, оканчивающихся на «ция», — сказал Алешка. — Реставрация, монетизация, оптимизация, или вот революция. Как назовут что-нибудь словом на «ция» — непременно жди гадостей.

— Да ты философ.

— А то! Ты так и не сказал, из-за чего ушел из журналистики.

— Почему не сказал? Сказал. Из-за гонора. Слишком короткой теперь стала дистанция между хозяином газеты и отдельно взятым работником, а поскольку деликатностью наши руководители испокон века не отличались, то нередко возникают споры, в которой журналист по определению считается неправой стороной. И жаловаться некому. Идите, говорят, в суд. Вот и весь сказ. При социализме худо-бедно существовала система противовесов — партийный контроль, народный контроль, общественные приемные, газета «Правда» наконец с постоянной рубрикой «Письма трудящихся», сатирический журнал «Крокодил» и так далее, и так далее. Во всяком случае, никому и в голову не приходило низводить журналиста на роль трактирного полового. А сейчас это запросто. Не буду вдаваться в детали, но однажды у коллектива редакции произошел конфликт с руководством. По-разному его можно было разрешить, но директор издательства выбрал самый простой вариант. Он собрал общее собрание и объявил: мол, свои политические пристрастия будьте добры оставлять на вешалке вместе с верхней одеждой, и зарубите себе на носу, что вы люди нанятые и поэтому будете писать то, что вам прикажут. Я пошел в свой кабинет и написал заявлении об уходе по собственному желанию. Теперь вот живу на даче, оставленной тестем. Здесь хорошо. И заметь, никто мною не командует.

После пива, положенного на водку, разговор стал более интересным, но менее связным.

Мы, естественно, обсудили положение в стране и выработали рецепты оздоровления экономики; покончив с политикой, провозгласили здравицу любимым женщинам, причем всем сразу, тут же вспомнили недобрым словом Шалавина — пусть ему во сне икается, после чего Алешка сказал, что у него личные, можно сказать, родственные связи с литературой, потому что его дядька учился вместе с Робертом Рождественским. «На фиг Рождественского», — ответил я ему и стал читать Тютчева. Тютчев с пивом не пошел, и Алешка запел «Наверх вы, товарищи, все по местам», но вскоре запутался в словах и попросил, чтобы я вспомнил какое-нибудь героическое стихотворение, потому что он с детства мечтал стать танкистом или пиратом.

— Завтра же запишемся в моряки, — пообещал я. — И отчалим из этого колхоза. На бронекатерах.

— Точно. А Шалавина на хрен утопим, чтобы не путался под ногами.

На том и порешили.

Подняв последний тост за тех, кто в море, мы отправились спать.


«Исток» (окончание) | Соло для одного | Чаепитие в полдень







Loading...