home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава 7. Обитаемые миры

Прежде чем выписать из больницы, мне сделали корсет с тонкими стальными полосами. Его шнуровку затягивали две женщины, похожие на шпалоукладчиц.

— Как тополек выйдешь из процедурной, — пообещала одна из них.

Бедные модницы восемнадцатого века! Не представляю, как они танцевали на балах. В редакции меня в шутку стали называть «несгибаемый секретарь».

Весна была уже в полном разгаре, когда я попал на прием к Якову Рывкину, невропатологу и практикующему знатоку иглоукалывания. Он за двадцать сеансов снял болевые ощущения, выпрямил мою спину и посоветовал больше ходить.

«Движение — мой девиз», — ответил я, помня о недавно написанном рассказе.

Мы с женой еще жили на Ключевой. Каждый вечер я стал совершать марш-броски до местечка Сайнаволок.

В нашей жизни нередко случаются счастливые совпадения, более всего похожие на мистические предзнаменования.

Именно в это время мне довелось прочитать новую повесть Юрия Власова «Формула воли: верить», которая была опубликована в двух номерах журнала «Аврора». Наш прославленный штангист, философ и писатель рассказал, как он физическими упражнениями вылечил свой позвоночник, натруженный мировыми рекордами. Я бы назвал это произведение высшим образцом психологической прозы. Там нет вымысла. Есть активная, наступательная позиция автора. Он без прикрас пишет о том, как вытаскивал себя из инвалидного состояния. Подробно говорит обо всех удачах и многочисленных неудачах. Почти каждое предложение начинается с местоимения «я».

«Я сузил жизненное пространство до требований необходимости — расход сил только на литературное дело… Я искал способ сделать мою нервную систему более устойчивой и на этой основе выправить здоровье… Я пристально вглядывался в себя и вокруг — я искал секреты владения здоровьем, я тяготился зависимостью жизни от обстоятельств… Я был насыщен жаром этих слов, а это само по себе и являлось действенным самовнушением».

Этот нехитрый литературный прием удивительным образом настраивал на борьбу с невзгодами не только автора, но и всех читающих. Строки нередко были похожи на яростные заклинания.

До сих пор любовно переплетенная повесть Юрия Власова, человека, победившего свои невзгоды, занимает почетное место на книжном стеллаже. Я считаю ее одним из самых эффективных лечебных средств.

Она очень мне помогла. А самое главное, вовремя попала в руки. Ежевечерние походы в Сайнаволок стали моей главной работой.

Для того, чтобы как-то подбодрить себя, я орал в пути оптимистичные песни, дудел военные марши. И вскоре стал замечать, что мой шаг день ото дня становится все тверже.

А когда вышел в отпуск, уехал к друзьям на Кивач, где к пешим прогулкам добавилась гребля на лодке. Чтобы чем-то заниматься в заповеднике, я взял с собой фотоаппарат.

У литературы и фотографии много общего. И там, и там стремишься к многоплановости изображения, ищешь живописные детали, интересные лица, убираешь с переднего плана все лишнее…

Я не говорю о семейных альбомах, которые обычно похожи один на другой. …Вот теща, вот тесть, наши дети — Машенька и Васенька, а это мы на огороде, картошка в тот год совсем не уродилась, это на свадьбе Коли и Нюры, это я в Алуште, ездил по путевке в санаторий, вот видите, стою на дорожке, рядом лавровый куст, мы его листочки в магазине за деньги покупаем, а там он растет себе и никто его, вечнозеленого, до голых веток не обдирает, вот мы на даче, а это… Подобным снимкам «на память» несть числа. Они словно листы своеобразной записной книжки.

От любительской фотографии принципиально отличается фотография профессиональная. Она, как и литература, тоже создает другую реальность, но иным способом — на языке светописи.

Первый фотоаппарат у меня появился в двенадцать лет. Это была простенькая «Смена». Затем обзавелся зеркальной камерой «Зенит-3М», которую сменила немецкая «Практика». Все многочисленные походы и путешествия обязательно фиксировались на пленку. В газете я, случалось, сдавал в печать свои репортажи со снимками. Однажды проиллюстрировал документальную книжку карельского писателя, с которым был давно дружен. Незадолго до того как попасть в больницу, стал членом городского фотоклуба «Полюс». Участвовал в нескольких российских и международных выставках и даже, случалось, получал за некоторые работы награды. Другими словами, еще до серьезных размышлений о природе журналистики я уже готовил себе «запасной аэродром». Что, впрочем, объяснимо: ведь и сами эти размышления не появились вдруг и как бы случайно.

Чем для меня много лет была фотография? Конечно, забавой и в то же время еще одним способом самовыражения. О том, чем она могла стать, как-то не задумывался.

В заповеднике я решил поснимать птиц.

С ружьем охотиться легче, чем с фотоаппаратом. Метров с тридцати-сорока уверенно стреляешь и рябчика и тетерева, а чтобы сделать портрет обычной трясогузки, нужно подойти к ней чуть ли не вплотную.

Орнитолог Александр Сухов снабдил меня переносным укрытием. Это был мужской зонт с пришитым по периметру полотнищем черной материи. Разведку я совершал налегке. Бродил по Сопохскому бору, высматривая места птичьих гнездовий. Обнаружив дупло, из которого время от времени подавали голоса птенцы, останавливался неподалеку. Не прятался — это бесполезно. Но и не шумел, вел себя спокойно и умиротворенно, как медведь, вволю наевшийся меда. Ждать приходилось недолго. Из чащи выпархивала неизвестная мне птичка, держа в клюве добычу. Садилась на ветку, косясь в мою сторону. Я демонстративно отворачивался. Усилившийся писк за спиной указывал на то, что птица уже в гнезде и начался процесс кормежки.

Вернувшись в поселок, подробно рассказывал Сухову, как выглядели заботливая мамаша и обнаруженное дупло.

— Мухоловка-пеструшка, — уверенно говорил он. — Сейчас пойдешь делать засидку или чаю попьем?

Под елкой, растущей неподалеку от найденного гнезда, я привязывал к ветке зонт, так чтобы материя ниспадала до самой земли. Обеспокоенные птицы отчаянно верещали. Внутри укрытия ставил две рогатки полуметровой высоты, они удерживали бутылку от шампанского, блестящее донышко которой высовывалось из маленького квадратного окошка. Потом я демонстративно уходил. Пернатое население бора провожало меня громкими криками. Как коршуна.

Дня два мухоловки привыкали к черному большому пню, внезапно появившемуся неподалеку от гнезда. Потом совершенно переставали обращать на него внимания. У них были дела поважнее: подрастающие птенцы постоянно требовали есть. В это время я удил рыбу, загорал на шершавых досках причала или топил с Юстасом Эркко его замечательную баню. На третий день, выждав, когда и самец и самка улетят на поиски пищи, я прятался под зонтом, на место бутылки ставил телеобъектив и, никем не видимый, без помех фиксировал на пленку птичьи хлопоты.

Эта жизнь в окружении леса была словно возвращение к другу.

Спина моя вскоре почти перестала болеть, а самое главное — я вновь обрел душевное равновесие.

Вернувшись в город, положил за правило как можно реже пользоваться общественным транспортом, а когда мы переехали жить в собственную квартиру, купил самый обычный дорожный велосипед. На нем с полным кофром фотопринадлежностей на багажнике я регулярно ездил в заповедник. Около сотни километров туда и столько же обратно — это была неплохая тренировка.

Фотоохотой занимаются многие, но далеко не каждый фотограф может о ней написать — это совсем другое ремесло. Я не преминул воспользоваться своим преимуществом. Стал фиксировать в дневниках наблюдения, беседы с Александром Суховым и его коллегами, подобрал библиотечку специальной литературы. На основе этого материала стал писать небольшие рассказы то о болотных совах, то об утках-крохалях, то о коршунах и вообще хищных птицах, то о синицах или оляпках. Портрет какой птицы сделаю, о той и напишу. В газете появилась отдельная рубрика, где я был единственным автором, и это вновь примирило меня с журналистикой. А на другие темы если и выступал, то нечасто.

Именно тогда мне впервые довелось некоторое время почувствовать себя в роли профессионального литератора.

В Петрозаводск приехал писатель-фантаст Андрей Балабуха, которому наше издательство поручило скомплектовать первый карельский сборник научной фантастики. Мое имя ему назвали в редакции финского журнала, на страницах которого только что были опубликованы несколько «птичьих» зарисовок.

Мы познакомились и сразу же перешли на «ты».

— Фантастику любишь? — сурово спросил Балабуха. Так в известном анекдоте мальчика Гогу спрашивают, любит ли он помидоры.

Естественно, я ответил:

— Кушать люблю, а так нет. Читаю, одним словом.

— А сам писать пробовал?

— Конечно. Мой первый рассказ можно назвать совершенно фантастическим.

О том, что этот опус был сочинен в восьмом классе, я умолчал.

— Для сборника что-нибудь сделаешь?

Я солидно поинтересовался объемом предполагаемого произведения и сроком, который составитель отпускает на работу. По-моему, Балабуха не очень поверил в мои литературные способности и поэтому, чтобы я долго не мучился, ограничил объем четырьмя машинописными страницами, а времени для творчества отпустил два дня — до своего отъезда в Питер.

Я стоял на балконе, раздумывая, курил. Никакого фантастического сюжета у меня в запасе, конечно, не было. Внизу, около мусорных контейнеров, пацаны ссорились из-за пустой бутылки. «О, если б знали, из какого сора растут цветы, не ведая стыда…» Я подумал, что один из этих больших металлических ящиков вполне может оказаться роботом, посланным представителями внеземной цивилизации. Его задача доставить сотню-другую предметов, созданных руками человека. Зачем? Ну, хотя бы для того, чтобы определить технологический уровень нашего развития. Представил себе высоколобых гуманоидов, роющихся, как алкоголики, в наших отбросах, и от души посочувствовал братьям по разуму. Незавидная у них работенка. Явно не то место выбрал космический разведчик для сбора исходного материала. Уж лучше бы он ларек подломил или ограбил магазин, все-таки почище бы экспонаты тогда подобрал. А то как-то неудобно за нашу планету. Догадается же о его миссии не специалист по контактам, а обычный участковый. Потому что любой уважающий себя грабитель, имея плазменный резак, просто чиркнет им по дверным петлям — и все дела, эта же глупая железяка, занявшая место на помойке, будет, высунув от старания язык, старательно вырезать четырехугольный лаз.

Рассказ был готов. Он получил название «Гастролер». Озарения в тот раз я не дождался.

Андрею Балабухе эта литературно упакованная цепочка умозаключений понравилась, и он предложил написать еще что-нибудь. Пояснил: «Чтобы солиднее представить автора». Ни в объеме, ни в сроках сдачи он меня на этот раз уже не ограничивал.

Фантастический фон «Участка в „Эфире“» создан на основе одной из научных теорий, утверждающей, что растения, как и все живое, тоже обладают памятью. Все остальное описано с натуры. Действие рассказа разворачивается в Орзеге, где мы с женой получили место в дачном кооперативе работников телевидения, я даже название его не стал изменять.

Этот крохотный опыт работы в художественной литературе был для меня очень полезен. Он свидетельствовал, что даже в таком раскрепощенном жанре, как фантастика, обязательно необходимо опираться на что-то реальное, существующее, короче, на обыденность, на то, что нас повседневно окружает.

Между тем мир фотографии продолжал затягивать в свои глубины.

Я стал придумывать выставочные работы, композиционно состоящие из нескольких впечатанных снимков, пытался при печати применять специальные эффекты, такие как соляризация, фильтрация деталей проявлением и некоторые другие. Увлекся репортажной съемкой. Уже не только в лесу, но и по городу бродил с камерой. Это, кстати, было на редкость увлекательное занятие.

Самые интересные кадры не просто подсматривались, а терпеливо подстерегались.

Помню, иду в Питере по Александровскому саду. Осень. Пасмурный денек. Тихо. Дорожки в узоре палой листвы. В общем, красиво. Вижу мраморную скульптуру женщины классического вида. Голая, значит. В руке держит развернутый свиток. Значит, не просто красавица с божественными формами, но форменная богиня. Возможно даже, Афина. Стоит она на высоком постаменте, и все проходящие вначале смотрят на то интимное место, что пониже пупка, и лишь потом поднимают глаза к лицу. Отошел метров на двадцать, так, чтобы скульптура была ко мне спиной, вкрутил телеобъектив и стал ждать. Пенсионеры с потухшим взором, алкоголики и голубоглазые флегматичные северяне меня не интересовали. Но вот на дорожке показался объект, достойный внимания: молодой, горячий, черноглазый, да еще и морячок. Только он вскинул взгляд на богиню, тут я его и зафиксировал. Снимок побывал на нескольких фотовыставках и принес мне парочку дипломов. Первоначально он назывался вычурно: «Союз Земли и Воды». Намек на известное полотно Питера Рубенса, где изображена такая же пышная женщина, никем не угадывался. Поэтому позже я придумал другое название, более точное: «Земное притяжение».

Я не собирался уходить в профессиональные фотографы. Все-таки художественная фотография была для меня не более чем увлечением, которое давало некое отдохновение от суеты в секретариате газеты. Однако со временем стал замечать, что писать стало труднее. Больше времени стало уходить на обдумывание сюжетной линии, гораздо дольше, чем раньше, искал нужную интонацию. Я знал, в чем тут дело: работа со словом требует постоянного тренажа и совершенно не терпит, когда еще что-то начинает занимать мысли. Даже после отпуска любому журналисту необходима по крайней мере неделя, а то и две, чтобы «вписаться» в редакционный ритм. Необходимо было как-то подкорректировать ситуацию.

Как и у каждого русского человека, в моей душе тоже сосуществуют и ведут перманентное — чаще всего стихийное — противоборство Обломов и Штольц.

Возможно, когда-нибудь напишу отдельный рассказ об этой занимательной паре, здесь же лишь кратко отмечу кое-какие характерные детали. За полтора прошедших столетия Илья Ильич сильно изменился, приспособился к обстоятельствам жизни. Ему теперь приходится ходить на службу, потому что нет рядом Захара, который бы о нем нежно заботился и тех «трехсот захаров», что обеспечивали безбедное спокойное существование. Неизменной осталась лишь его голубиная сущность и фатально-инертная мечта, что все должно само по себе делаться. У нас в прессе и с высоких трибун частенько ругают чиновников. И совершенно напрасно: чиновник для государственной системы фигура необходимая и даже обязательная. Ругать — даже не ругать, а гнать с насиженных кресел — нужно обломовых, ставших чиновниками. Конечно, в обыденной жизни многие из них милые, обаятельные люди, вызывающие у нас симпатию, как и сам Илья Ильич Обломов, только занимаются они не своим делом, а точнее, вообще никаким делом заниматься не хотят.

Андрей Иванович Штольц, в отличие от Обломова, каким был, таким и остался: практичным и целеустремленным. Однако и он стал несколько иным и со времени своего символического рождения как бы раздвоился. Есть штольцы, которые продолжают находить удовольствие в самом процессе труда, но появилось очень много и таких, которые предполагают со временем накопить капитал и превратиться в обломовых и, когда представится возможность, уехать в любезную сердцу Сосновку, где «вечный праздник, где сбывают с плеч работу, как иго». При этом они не маются нравственной рефлексией и по-своему правы.

Борьбу Обломова и Штольца, этих диалектических близнецов, можно наблюдать чуть ли не каждый день, вероятно, потому что наши герои всегда вместе и обычно дополняют друг друга.

Недавно видел такой телевизионный сюжет.

Берут интервью у бывшего пьяницы.

— Раньше у меня жизнь была простая, — говорит он. — Утром, с похмела, трубы горят, сунешь ноги в резиновые сапоги, фуфайку накинешь — и в магазин, за бутылкой. Вмажешь стакан — все. Больше ничего не нужно. Целый день счастлив.

— А сейчас? — спрашивает корреспондент.

Сразу как-то скис.

— Ну, это… Сейчас на выставки хожу, в театры. Жениться собрался.

Пропал энтузиазм в голосе. Врет, небось. Сидит вечера напролет у телевизора и скучно ему, и делать ничего не хочется…

Мой Штольц, пока я выкарабкивался из болезни, сидел тихо, как мышь под веником. Но стоило выздороветь, а Илье Ильичу принять удобную позу для поиска гармонии в неких интеллектуальных абстракциях, как он тут же вылез на свет божий и стал безжалостно размазывать своего друга по стенке. Началась эта экзекуция с невинных вопросов: «Так и будешь оставшуюся жизнь упиваться красотами „фотографического момента“? Что ж, тогда о литературе забудь. Даже простенькие заметки в конце концов разучишься писать. Как тебе такая перспектива? Может, все-таки прибьешься к какому-нибудь берегу?» И пошло-поехало…

Итог спора был предрешен заранее.

Вяло сопротивлявшийся Илья Ильич еще попытался, поминая Василия Пескова и Юрия Роста, возвести некие утопические конструкции, на что ему в конце концов было сказано: «Будь ты Змей-Горыныч, тогда другое дело. Одна голова думала бы об организации кадра, о фоне, совмещенных планах, освещении и прочем, другая — о том, какие вопросы задавать герою очерка, и держала бы под контролем ход беседы, а третья между тем придумывала следующие совместные проекты».

Прислушавшись к умному дальновидному Штольцу, я стал часто ездить в Заонежье. Со студенческих лет зрело это желание поближе познакомится с родиной матери. Фотоаппарат в командировки я не брал, хотя, может, и зря.

Былинный край одаривал удивительными знакомствами, которые дали жизнь серии очерков.

Как-то по дороге в Шуньгу мне показали маленький домик, стоящий на берегу озера, сказали, что раньше здесь располагался лесопункт, а теперь живет одна-единственная старушка, которую все зовут баба Поля, ей больше ста лет.

Пожив несколько дней в Шуньге и собрав материал о местных мелиораторах, я обратно в Медвежьегорск решил добираться на перекладных. По пути завернул к бабе Поле. Подколол ей дровишек, попил чайку и отправился дальше. Суть нашей первой беседы и некоторые характерные словечки, услышанные от заонежской долгожительницы, записал в блокнот уже в поезде.

Следующая командировка у меня была в Толвую, к Павлу Амбарову — мастеру, знающему, как делают крестьянские дровни. Возвращаясь от него, снова заглянул к бабе Поле. На этот раз мы с ней проговорили пару часов. В третий раз я к ней приехал осенью, с подарком, специально на день рождения. В этот день бабе Поле исполнилось сто четыре года.

Удивительная женщина!

Говорила она так:

— Когда я была круглой девушкой, как раз война с немцем началась.

«Круглая», то есть двадцатипятилетняя, а война — это первая мировая.

Могла пошутить:

— Зубы-то у меня есть. В сундуке держу. Я их по праздникам надеваю.

Наши долгие беседы за самоваром впоследствии вошли в очерк «Секрет долголетия».

Кстати, сам секрет оказался довольно прост.

— Нужно быть доброжелательным, тогда и проживешь долго, — объясняла баба Поля.

В слова она вкладывал их первородный смысл. Быть доброжелательным значит добра всем желать.

По сегодняшний день хорошо помню все ее рассказы, а вот фотографии бабы Поли у меня нет. Сейчас, собираясь в дальнюю поездку, я бы обязательно прихватил с собой фотокамеру, но тогда гораздо важнее было оставить ее дома.

Пару лет назад я собрался на зимнюю рыбалку с Константином Гнетневым. Мы давно с ним дружим и время от времени устраиваем такие совместные выезды. Костя, на мой взгляд, один из самых интересных публицистов Карелии. Когда-то, еще живя в Беломорске, он неплохо фотографировал. В его снимках угадывались и холод, и человеческое одиночество, и сквозные просторы нашего Поморья. По дороге на Кончезеро почему-то заговорили о художественной фотографии, и я спросил Костю, почему он забросил это дело.

— Я себя из фотографии с кровью выдирал. Такая зараза… Кажется, все просто: навел на резкость, нажал на пуговку — вот тебе и карточка. Но когда войдешь в этот мир, обживешься, почувствуешь его прелесть и своеобразие, обратно выходить — ох как трудно. И обязательно встает вопрос, что будешь делать: снимать или писать. Лишь немногие могут одинаково хорошо это делать одновременно.

Я рассказал Косте о своем столкновении с той же проблемой, и мы пришли к выводу, что фотография — это тот же наркотик.

Заонежские очерки стали последними из тех, что были написаны и опубликованы в должности ответственного секретаря. «Комсомолец» стал прекрасной школой журналистики, но своеобразие молодежной прессы заключается еще и в том, что рано или поздно из нее нужно уходить.

Меня пригласили заведующим одной из редакций в издательство «Карелия». По стечению обстоятельств именно той, в которой вышла моя первая книжка. Месяца через два понял, что я поспешил с выбором работы. Оказалось, что мне трудно, почти невозможно, жить без газеты, без ее ритма, требований и главное — быстрого результата.

Именно в этот год партия объявила о начале перестройки. О ней много говорили и писали, но никто толком не знал, в чем же она, собственно, заключается. Далеко не сразу, а лишь через два-три года несколько ослабли жесткие требования идеологической цензуры, в центральных журналах стали появляться обличительные материалы о красном терроре, сталинских репрессиях и прочих жестокостях советского строя, о том, что постоянно замалчивалось. Начинался романтический период демократизации общества.

Мне всегда нравилась история как наука, и если бы не графоманский зуд, то обязательно поступил бы не на филологический, а на исторический факультет. Уже работая в газете, много раз обращался к забытым страницам прошлого. Всегда любил копаться в архивных документах.

По традиции именно наша редакция массово-политической литературы выпускала книги и брошюры по истории.

Сейчас уже бытуют легенды о появлении на свет первого сборника «Краевед Карелии».

Расскажу, как это было на самом деле.

Мы с главным редактором издательства Вадимом Яшковым пошли пообедать в столовую Дома политпроса (сейчас в этом здании располагается государственная филармония). За столом я ему рассказал об «Олонецких сборниках», которые в это время тщательно изучал.

— Интересно, — сказал Яшков. — Очень интересно. — И предложил: — Почему бы не повторить этот опыт на современном уровне? Издать один за другим четыре сборника краеведческих материалов. Представляешь, какое подспорье получат наши учителя истории.

Вернувшись в издательство, мы, не откладывая дела в долгий ящик, составили список членов редколлегии, в которую кроме меня (составителя) вошли два историка: Константин Морозов (от Института ЯЛИ) и Александр Пашков (от университета), а также наш знаток деревянного зодчества академик архитектуры Вячеслав Орфинский.

Название сборника предложил Морозов, у меня было другое — «Карельский краевед». Помню, Константин Алексеевич еще пошутил, мол, все карельские краеведы пишут по-русски. Далее была рутина: письма и телефонные звонки предполагаемым авторам, уточнение тематики и объема очерков, подбор иллюстраций.

Так что идею этой книги предложил человек, лишь косвенно связанный с проблематикой краеведческой литературы. Сейчас издание «Краеведа» осуществляет наша Национальная библиотека, и о Вадиме Ивановиче Яшкове как-то забыли.

Жизнь в издательстве была чинная, спокойная и размеренная. Довольно скоро выяснилось, что мне гораздо интереснее придумывать книжки самому, чем наблюдать, как это делают другие. Самой значительной в тот период стала работа над книгой «Есть у Отечества пророки», в которой собраны документальные свидетельства о первых советских диссидентах. Ее выход весьма ответственно курировал директор издательства Олег Стрелков, и потому оно осуществлялось почти в газетном темпе. Появление сигнального экземпляра совпало с началом деятельности первого Верховного Совета СССР, избранного на демократической основе. Благодаря нашим народным депутатам часть тиража попала в Москву. «Небольшое региональное издательство выпустило книгу союзного значения», — удивился журнал «Коммунист». Самоё появление рецензии на страницах этого издания я расцениваю как один из парадоксов того времени, когда рушились запреты и от Бреста до Владивостока бродил по стране шалый ветер свободы. Сегодня это уже история. Один из героев книги, физиолог Иван Петрович Павлов, оказался абсолютно прав. В своей лекции, прочитанной в Петрограде в 1918 году, он говорил: «Русский ум не привязан к фактам. Он вообще любит слова и ими оперирует. Мы занимаемся коллекционированием слов, а не изучением жизни… Мы главным образом интересуемся и оперируем словами, мало заботясь о том, какова действительность». Что в очередной раз и подтвердилось самым блестящим образом.

Чем дальше углублялся я в нашу историю, тем чаше приходил в недоумение. Возникающих вопросов было на несколько порядков больше, чем находимых ответов. Нередко факт реальности подменяла бытовавшая легенда. На одну из них, высеченную в граните, я каждый день любовался из окна своего кабинета. Это был известный каждому петрозаводчанину памятник вождю пролетарской революции. Меня всегда поражала его несоразмерность с окружающими зданиями. Немногочисленные публикации в газетах данный феномен никак не объясняли. В них вообще было мало деталей и подробностей, что наводило на определенные размышления и догадки. Я обратился к старым документам и постепенно, по отдельным штрихам, восстановил картину возведения монумента. Она значительно отличалась от той, застывшей и ставшей хрестоматийной, о которой писали десятилетиями.

Итогом журналистского расследования, как и положено, стал газетный очерк. Приведу его с некоторыми сокращениями, чтобы наглядно показать, чем обычно заканчивался архивный поиск.


предыдущая глава | Соло для одного | Монумент







Loading...