home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Монумент

«Из безвестности приходят наши мысли и уходят в безвестность», — писал философ Василий Васильевич Розанов. Но остаются на Земле деяния рук и разума человека, и только время может беспристрастно указать, на пользу или во вред обществу было совершено то или иное действо. А наши памятники суть тщеславное желание опередить неторопливый, хотя и естественный ход истории, наивная вера в то, что желаемое может подменить действительное.

Гранитный монумент, растиражированный бесчисленное количество раз в книгах и альбомах, на открытках и плакатах, уже давно стал узнаваемой приметой города — эту славу мы себе создали сами. Незыблемо и тяжело стоит, не вписываясь в маленькую площадь Ленина, бывшую 25 Октября, бывшую Петровскую, бывшую Круглую, громадная серая фигура весом в 140 тонн. Десятки лет по красным дням календаря к ее подножью возлагались живые цветы, а сегодня все чаще говорят о демонтаже, о переносе…

Впервые мысль об использовании скульптурного образа Ленина для поднятия революционного духа и трудового энтузиазма масс появилась у петрозаводской власти в 1918 году.

По разработанному сценарию встречи первой годовщины октябрьского переворота предполагалось, что все местные руководители, стоящие во время демонстрации трудящихся на трибуне, будут держать в руках гипсовые бюсты Ленина и таким вот образом утверждать полное единение с политикой, проводимой партией и правительством. Этими же бюстами они должны были приветствовать проходящие колонны. Я не знаю, так или не так было на самом деле, — полного отчета о демонстрации найти не удалось, может, его и вообще нет, но это в конце концов и неважно, потому что самое предложение и серьезное обсуждение такого шутовства уже свидетельствует о многом.

О необходимости установки памятника вождю в городе всерьез заговорили в 1924 году, после его смерти.

27 января в день похорон В. И. Ленина в Петрозаводске состоялся траурный митинг, на котором трудящиеся поклялись «сохранить завоеванное, творцом которого был Ленин».

В начале февраля партийная организация Онежского завода предложила поставить в городе памятник вождю. Подавая пример всем рабочим и служащим, онежцы отчислили на его создание свой однодневный заработок.

19 февраля состоялся пленум Петрозаводского городского Совета. Председательствующий И. Данилов отметил, что в массах наметилось движение по увековечению памяти Ильича, есть предложение установить ему памятник, но часть населения высказывается за постройку в Петрозаводске Дома крестьянина имени В. И. Ленина.

Совет высказался за возведение Дома крестьянина.

На следующий день на расширенном заседании завкома Онегзавода было решено поддержать это решение горсовета, «но в дальнейшем иметь в виду постановку памятника тов. Ленину».

В июне того же года на заседании президиума Карельского совета профсоюзов тоже поднимался вопрос об установлении памятника Ленину перед Дворцом труда, т.е. на нынешней площади Кирова. Говорили, что затраты на него будут небольшие, так как в городе имеется достаточный запас бронзы. Под запасом подразумевались памятники Петру I и Александру II, предназначенные на слом. Для «детальной технической разработки вопроса» собравшиеся выбрали специальную комиссию, на том дело и застопорилось.

В конце сентября 1928 года неугомонные онежцы постановили, что к 11-й годовщине революции необходимо сделать и установить на заводе железобетонный памятник Ленину. Пока согласовывали это решение с Карельским советом профсоюзов, пока искали исполнителей замысла, время ушло и приступить к работе в срок, а он был достаточно жесткий, попросту не успели.

30 января 1930 года в Петрозаводске произошло событие, которое предопределило появление монумента в его сегодняшнем виде.

В этот день в КарЦИКе состоялось совещание по постройке в городе большого правительственного здания. В его работе принял участие приехавший из Ленинграда профессор архитектуры Ильин, занимавшийся вопросами планирования и каменного строительства Петрозаводска. Именно ему и было поручено разработать проект грандиозного Дома Советов.

Между тем профсоюзные активисты не оставили идею об увековечении памяти вождя и 30 июня того же 1930 года обратились в обком ВКП(б), КарЦИК, Совнарком и горсовет от имени четвертого пленума КСПС (Карельского совета профессиональных союзов), на котором вновь было принято решение о добровольном сборе средств среди всех трудящихся края на сооружение в Петрозаводске памятника Ленину. В качестве первого взноса члены пленума, не выходя из зала заседания, даже собрали 178 рублей.

6 июля на заседании фракции ВКП(б) Президиума ЦИКа республики предложение пленума Карпрофсовета было одобрено.

Местом для памятника избрали площадь 25 Октября. Для проведения в жизнь принятого постановления коммунисты создали правительственную комиссию.

В дождливый день 7 августа 1930 года после общегородского митинга состоялась закладка монумента. На плите, подготовленной к этому событию, была сделана надпись: «Великому вождю и борцу за освобождение трудящихся масс, основоположнику и практическому осуществителю освобождения национальных меньшинств, крепко верившему в трудолюбивость карельского народа…»

Через день комиссия по сооружению памятника (сокращенно КСП) постановила: обратиться к скульптору Манизеру по созданию проекта памятника, архитектору Ильину поручалось произвести перепланировку площади и надстройку здания КарЦИКа с учетом установки грандиозного монумента.

По мнению членов КСП, памятник должен был отвечать следующим требованиям:

1. изображать фигуру В. И. Ленина;

2. быть исполненным из карельского камня.

Сметные ограничения и стоимость отсутствовали.

Срок исполнения проекта — 1 октября 1930 года, открытие памятника приурочивалось к четырнадцатой годовщине Октября — седьмому ноября 1931 года.

Через два месяца, точно в срок, Манизер представил модель монумента, которую выставили для всеобщего обозрения в большом зале КарЦИКа.

Газета «Красная Карелия» писала:

«Весь памятник будет выполнен из местного гранита серо-черного тона. Ленин без шапки, в зимнем пальто стоит в порывистой позе на трибуне. Он не говорит, а бросает лозунги толпе. Сама фигура прекрасно спаяна с трибуной и в общем памятник производит сильное впечатление».

На заседании архитектор Ильин продемонстрировал эскиз достройки зданий, обрамляющих площадь. Их предлагалось поднять до уровня четырех этажей в «форме воронки», то есть сделать похожими на трибуны древнегреческого амфитеатра. Эта часть проекта была признана собравшимися совершенно неудовлетворительной. Ильину, в частности, указали, что он не использовал в организации городского пространства такой «великолепный момент, как овраг посреди города, который должен быть украшен лестницами».

К 7 ноября на площади установили временный макет памятника.

28 ноября на заседании КСП, проходившем под председательством Э. Гюллинга, был принят проект памятника, выполненный скульптором Манизером. Архитектору Ильину предложили с учетом поступивших предложений доработать постамент. Градостроительные же фантазии его комиссия отклонила, хотя именно они и задали общую высоту монумента — одиннадцать метров.

По Карелии же начался сбор средств на сооружение гранитного исполина.

48 рублей отчислили сотрудники кассы госбанка. 16 рублей — члены бюро ячейки ВКП(б) ремонтно-механического цеха Онегзавода, онежец Иван Яковлев отдал в фонд памятника 25-рублевую облигацию третьего «индустриального» займа.

Кстати сказать, в то же время в Петрозаводске собирали деньги на дирижабли «Клим Ворошилов» и имени газеты «Правда», на самолеты «Онежец» и «Комсомолец Карелии», в фонд общества «Друг детей», подписывались на государственный заем «Пятилетку — в четыре года» и т.д.

В феврале 1931 года КарЦИК отметил, что сбор средств на постройку памятника ведется крайне низкими темпами, поступило лишь 2156 рублей, что в пересчете на душу населения республики составляет 0,8 копеек. Исходя их этого всем РИКам, городским и сельским Советам предлагалось усилить оргработу, мобилизоваться и всемерно добиваться стопроцентного охвата.

В день предполагаемого открытия памятника комиссия подсчитала, что собрано лишь 4,9 процента необходимой суммы. Подобные данные ранее не назывались, но зато во всех публикациях о строительстве монумента отмечается охвативший массы небывалый подъем.

15 июня того же 1931 года произошло еще одно знаменательное событие. На заседании Президиума ЦИК республики была создана полномочная комиссия по ликвидации кулачества как класса, председателем ее персонально был утвержден Э. Гюллинг. Тщательно разработанная операция против карельского крестьянства позволила карательным органам фантастически быстро, за три дня — с 5 по 8 сентября — этапировать в места ссылки сотни людей. Одним из таких мест, куда доставили высланных, стал остров Большой Голец на Онежском озере. Именно здесь, на каменных ломках, спецпоселенцы, а иначе — политзаключенные, вручную вырубали из скал гранитные блоки для памятника Ленину.

Об этом раньше тоже не писали.

…Очень плохо проходил сбор средств и в 1932 году. «Необходимо добиться решительного перелома», — призывали члены КСП.

Вообще на строительстве этого памятника выпукло и зримо прослеживаются все характерные черты проводившейся экономической политики, когда броский хвастливый лозунг подменял трезвый расчет, а командное давление сверху — планомерность работы, иными словами — именно тот хозяйственный механизм, который и был создан коммунистами.

Накладки, неувязки, просчеты, несогласованность действий проявлялись и множились с катастрофической быстротой. Самая обычная производственная операция нередко перерастала в трудноразрешимую проблему.

Вот краткий пересказ одного из документов, хранящегося в Национальном государственном архиве РК.

Уполномоченному т. Бабину, май 1932 года. На о. Гольцы вырублены гранитные блоки (до 15 штук). Вес некоторых из них доходит до 15-20 тонн, перевезти их из карьера на пристань невозможно, т.к. транспортные средства не рассчитаны на такую тяжесть. Кроме того, встает вопрос и о постройке специального судна для доставки этого груза. Работы же на верфи по сооружению плашкоута задерживаются из-за отсутствия сортового железа. В свою очередь строительный трест фондов на металл в настоящее время не имеет. Просим изыскать ресурсы.

Из протокола заседания фракции ВКП(б) Президиума КарЦИКа (гриф «Секретно»): «…обеспечить окончание постройки плашкоута, необходимого для перевозки тяжелых монолитов с о. Гольцы к 25 июля 32 г.». За счет чего — не указано.

При такой организации работы памятник, конечно же, не был открыт и к пятнадцатой годовщине Великого Октября.

Подводя итоги своей деятельности в 1932 году, комиссия по строительству памятника констатировала: отпущенные средства в сумме 244 тысячи рублей были израсходованы к 15 ноября, кроме того, имеются неоплаченные расходы на 77 тысяч рублей и, по предварительным расчетам, потребуется еще 125 тысяч рублей. Если этих денег не будет, работы придется отложить до лучших времен.

8 января 1933 года Президиум КарЦИКа, рассмотрев ход строительства, поручил Совнаркому изыскать 150 тысяч рублей. Половину этой суммы взяли из республиканского бюджета, половину — из городского. А комиссии посоветовали еще раз рассмотреть соответствие монумента окружающему ансамблю, «чтобы не допустить в итоге постройки памятника явного несоответствия его с окружающими зданиями». Словом, подстраховались.

К марту 1933 года все лимиты на возведение памятника были исчерпаны и опять встал вопрос о предположительной консервации строительства.

В апреле еще раз тряхнули бюджет республики и города, кроме того, 120 тысяч рублей было решено изыскать путем сбора средств с населения. Фракция ВКП(б) ЦИКа посоветовала комиссии «произвести разбивку суммы по районам и спустить на места».

Уже начиная с 15 сентября 1932 года, республиканский профсовет стал проводить субботники на строительстве и благоустройстве площади, привлекая ежедневно на эту работу по специально составленному графику до 30 рабочих и служащих из учреждений и предприятий города. Хотя какие же это субботники, если работали каждый день? Зато бесплатно.

К 6 ноября 1933 года монумент вождю был наконец-то готов к открытию.

Бились ли от счастья сердца петрозаводчан, я не знаю.

Но вещь, конечно, получилась значительная. Как писала «Красная Карелия», «памятник замечателен еще и тем, что он является единственным в Советском Союзе и третьим в мире гранитным памятником, изображающим фигуру во всех ее деталях».

…Следующий исторический сюжет связан с восстановлением монумента.

Как известно, оккупировав Петрозаводск в годы Великой Отечественной войны, финны без затей разобрали многотонную статую на отдельные блоки, а на постаменте установили пушку. Во время демонтажа голова вождя была несколько побита, может, нечаянно, а может, и с умыслом.

Существует легенда, что гранитного Ленина финны тщательно спрятали, чуть ли не закопали. Однако документ, который удалось разыскать в архиве, утверждает, что все части монумента были просто сложены во дворе за зданием университета, где и пролежали до освобождения города.

В ноябре 1944 года горисполком предложил скульптору Манизеру изготовить модель новой головы для памятника и заключил с мостопоездом № 63 договор по полному его восстановлению.

Анна Сергеевна Шустова, работавшая после войны заместителем заведующего коммунальным отделом исполкома Петрозаводского горсовета, рассказывала:

— Мастерскую для Манизера поставили там, где сейчас находится центральный рынок (на улице Антикайнена). Вначале он сделал модель головы Ленина из гипса, а затем уже на ее основе отливку из бетона. Камень доставили оттуда же, где брали и ранее, из карьера на Гольцах. Всю его обработку производили каменотесы мостопоезда Викентий Демьянович Подолянин и Андрей Иванович Луканин. Работа для них была очень необычной, а поскольку еще и очень ответственной, то они стали делать сразу две головы. Вдруг камень на какой-нибудь одной из них расколется, тогда был бы запасной вариант. Но все обошлось, заказ был выполнен точно и в срок, а куда потом делась заготовка второй головы, не знаю. Мастерская же, сколоченная на скорую руку для каменотесов, располагалась на углу улиц Энгельса и Гоголя. Всего на восстановление фигуры вождя горисполком затратил свыше 154 тысяч рублей.

16 декабря 1945 года — второй день рождения памятника.

А через две недели двадцать два человека из числа тех, кто принял активное участие в его восстановлении, были награждены Почетными грамотами Верховного Совета Карело-Финской ССР.

…Центр города у нас невелик, и мне часто приходится проходить по площади Ленина. Хочешь не хочешь, а глаза невольно останавливаются на монументе. Иногда вздохнешь: сколько же людского труда вложено в каменную глыбищу.

«Из безвестности приходят наши мысли и уходят в безвестность». Не узнаешь теперь, о чем думали выселенные на голый остров крестьяне, когда рубили серый гранит…


Отдав три года издательству, я снова вернулся в газету.

Это была «Ленинская правда», у которой от ее былой партийной направленности осталось только название. Приняли меня охотно, потому что считался журналистом «со своей темой», что в редакциях всегда высоко ценится. Проработал я там чуть более года и считаю этот период одним из самых продуктивных в своей жизни.

Во-первых, потому что самое время было лихое и потому веселое: то табак во всей стране в одночасье кончится, то статью об авангардной роли компартии из Конституции выкинут. В обществе начали складываться принципиально иные взаимоотношения. Как писал мой любимый Габриэль Гарсиа Маркес, «мир был еще таким новым, что многие вещи не имели названия и на них приходилось показывать пальцем». Счастливая пора для журналистики.

А во-вторых, редактор «ЛП» Алексей Осипов всегда умел, что называется, «завести» меня на трудоемкую, но значимую публикацию. В газетном сообществе отношение к Осипову достаточно неровное, я знаю, что многие наши журналисты его терпеть не могут, и сам пару раз на него смертельно обижался, но ради справедливости все же должен отметить — редактор он от Бога, философски понимает и глубоко чувствует суть периодической печати и никогда не дает в обиду своих сотрудников, а это и для редакции, и для работающих в ней газетчиков всегда большое благо.

В девяностом году было принято решение о создании первой городской газеты «Петрозаводск». Ее главным редактором не назначили, но выбрали на альтернативной основе моего давнего товарища Юрия Шлейкина, с которым когда-то начинали еще в юнкорах, а потом много лет работали бок о бок в любимом «Комсомольце». Он позвал меня на место своего заместителя. На первых порах, конечно, было много организационной работы. Но когда газета в конце концов встала на ноги и утвердилась в качестве полноправного, пользующегося популярностью издания, я с головой ушел в проблемы краеведения, причем настолько глубоко, что Юрию Шлейкину вскоре пришлось ввести в штатном расписании еще одного заместителя для решения оперативных вопросов.

О каких-то интересных городских событиях, происходивших в прошлом, писали от случая к случаю и раньше.

Главная заслуга редакции «Петрозаводска» состоит в том, что, угадав постоянно возрастающий интерес читателей к этой теме, мы сделали ее постоянной.

Газета — дело коллективное, и каждый штык всегда на счету. Благодаря поддержке друзей (не хочется называть их просто коллегами) я смог заниматься историей и только историей лишь потому, что постепенно был освобожден от всей остальной текучки. Вначале эти материалы занимали три колонки сверху донизу, а впоследствии целую полосу. Что бы ни случилось в мире, стране, городе, наш читатель твердо знал, что на 10 странице газеты он обязательно увидит свою любимую рубрику «В городе П.». Так было из номера в номер, из месяца в месяц, из года в год. Работать, правда, приходилось без праздников и чаще всего без выходных, даже в отпуске случалось разбираться с архивными документами.

Меня называют то историком, то краеведом, подчас несколько вычурно городским архивариусом, если же строго определить занимаемое место, то я, скорее всего, литератор, пишущий на местные исторические темы.

Александр Грин придумывал фантастические города и необыкновенных героев, это был его блистающий мир. Братья Стругацкие создавали свои миры то на чужих планетах, то на родной Земле и везде чувствовали себя комфортно.

А мой мир уместился в одной маленькой географической точке.

История — та же жизнь, но уже состоявшаяся. Прошлое Петрозаводска мне обычно представлялось огромным домом. Я бродил по его бесчисленным этажам, рассматривал висящие в коридорах загадочные и странные картины, заходил в квартиры, иногда просторные и солнечные, чаще маленькие и полутемные, разговаривал с жильцами, они рассказывали мне о погоде и приезжавших на гастроли артистах, о ценах на крупу и водку, о смешных и трагических случаях. На чердаке в беспорядке валялись кипы старых газет и журналов. Поднимешь какой-нибудь, а это пожелтевший номер «Нивы» или «Православного благовестника».

Я много писал о реалиях старого города, его улицах, памятниках, соборах, отдельных зданиях, садах, известных горожанах, различных примечательностях и всевозможных событиях.

Историк, погружаясь в изучаемую эпоху, собирает факты. Я тоже не оставлял их без внимания, но меня больше интересовало действие: развитие во времени какой-либо конкретной ситуации со всеми вытекающими последствиями.

Из этого обжитого мира часто не хотелось уходить. Я и не уходил. Во всех газетах, где довелось работать после того, как наша команда в полном составе ушла из «Петрозаводска», я писал только об истории любимого города. Исторической теме, перекликающейся с днем сегодняшним, посвящены и мои книжки.


И еще об одном мире, который всегда со мной и во мне, я должен рассказать — это мир твоих писем, Вадим.

Они меня поддерживали, ободряли, служили примером, а некоторое время и недостижимым идеалом. Ответить чем-то равноценным я, конечно, не мог, но старался, из кожи вон лез, оригинальничал напропалую. Удивляюсь, как у тебя хватало терпения читать всю ту несусветную чушь, которую я присылал. И не просто читать, но находить и отмечать в разливанном море галиматьи некие достоинства (на сегодняшний взгляд, весьма сомнительного свойства). Прими, мой друг, запоздалые цветы извинения.

Я не всегда тебе регулярно отвечал. То увлекусь каким-нибудь писателем и читаю запоем все, что он успел насочинять, то распушу хвост в ухаживаниях за очередной девушкой (тут уж не до писем), то охота, то рыбалка, то понос, то золотуха… Ты же был постоянен. Попалась в руки дурная книжка — делаешь пародию, родилась оригинальная мысль — тотчас упаковываешь ее в литературную форму. И ни слова упрека за мое молчание.

Постепенно и у меня стало появляться что-то свое. Казалось бы, вот он, момент истины, наконец-то наступило время порадовать друга, но тут возникла другая беда: за день в редакции так наработаешься, что к вечеру белые листы бумаги вызывают почти физическое отвращение. Представь себе рабочего: целую смену он точит детали, приходит домой, а ему говорят, поточи-ка еще немножко в свое удовольствие. Я был таким рабочим, пока не придумал обходный маневр. Если материал, собранный в командировке или в архиве, мог послужить темой для письма, то вначале я писал письмо, а потом слегка переделывал его для газеты. Никто не знает, что именно так появились «Филька», «Сунский менуэт», «Камаринская», «Вольный орел из тюремного замка», «Круг чтения обывателя», «Судьба несчастная „Царицы“», «Интимно-спонсорский сервис» и другие зарисовки и очерки. Как письмо родился рассказ «Дом». А «Гастролером» и «Похоронным полковником» я отчитался о проделанной работе.

Особая благодарность тебе и твоим письмам за то, что они служили постоянно действующей инъекцией от звездной болезни.

Когда один, второй, третий очерк отметят на редакционных летучках как лучшие публикации недели, то невольно начинаешь замечаешь у себя некоторые черты талантливости. В молодые годы это дело весьма обыкновенное. Знакомые при встречах похлопывают по плечу: «Молодец, старик! Так и действуй». Звонят читатели, благодарят за интересную публикацию. Одна из героинь, урожденная дворянка, про меня однажды поэму сочинила. Поскольку она была старой и слепой, то внутренним взором увидела корреспондента молодежной газеты этаким галантным кавалергардом. В общем, как ты понимаешь, все идет к тому, чтобы повесить на доме номер 16 по улице Луначарского мемориальную доску «Здесь жил и работал…» И тут приходит твое письмо. Я покупаю халву, мармелад, жареные пирожки с капустой. Завариваю отменной консистенции чай. Все готово для торжественного вскрытия конверта. Оно происходит. Я наливаю в пиалу чай и начинаю читать.

«…В теремке было тесно, как в египетской пирамиде, пахло бабой-ягой и ухватами. Я побаивался: а вдруг на печи — небритый бес, а под лавкой — волосатый леший? В чулане кто-то дышал.

Холодильник оказался пуст, — сахарной пудрой присыпаны полки, в подполе — хоть шаром покати. Но все-таки отыскал я чугунок под седьмой половицей — тоже мне, конспирация.

Щи, как ни странно, были без топора, и я понял, что солдат еще не приходил и война, значит, не кончилась. Огурцы хрустели на зубах, как ампулы, квас немного горчил, мед был липовый…»

Письмо проливается на меня освежающим холодным душем, и я думаю, что с мемориальной доской малоизвестному автору явно поспешили, ему еще есть над чем поработать, а в первую очередь — над собой.

Казалось бы, чего проще: возьми Булгакова или Маркеса, открой на любой странице, сравни чеканные строки со своим косноязычным лепетом, вывод можешь даже не записывать — так запомнится. Но этого ведь никто не делает, и я не сравнивал несопоставимое. Обычное же письмо, написанное не для вечности, а в частном порядке, всегда давало пищу для размышлений.

Странно все-таки устроен человек. На нас почти не воздействуют советы, прочитанные в умных книгах. Но те же слова, сказанные другом, воспринимаются как истина в первой инстанции. Сорок лет назад ты через всю Европу напутствовал меня из далекого Предуралья: «Пиши. Пиши каждый день, пока это не станет привычкой».

Привычка со временем появилась, однако она не прибавила мне уверенности в своих силах. Я был газетным ремесленником и с грустью осознавал это. Свет далекой звезды, которую считал угасшей, был случайно увиден с борта «Фрегата „Паллады“». Когда сверкающей цепочкой выстроился замысел рассказа, я впервые почувствовал необыкновенно острую и в то же время щемящую радость творчества, словно ненароком глотнул жидкого кислорода. Позднее пытался искусственно вызвать это чувство, но оно по заказу не приходит. В моей записной книжке даже появилась ехидная пометка о том, что есть литераторы, которых миг откровения посещает, как комета Галлея, — раз в семьдесят шесть лет.

Однако через некоторое время на Киваче я неожиданно снова пережил это состояние. Оно было не столь ослепительно ярко, как в случае с «Фрегатом», точнее сказать: словно спичку в темноте чиркнули, но все равно я несказанно удивился, потому что думал в тот момент не о художественном рассказе, а о самом обычном письме, дополняющем редкий снимок. Впоследствии оно было опубликовано в газете под названием «Сунский менуэт».

Так что же такое замысел? Если коротко, то это мысль, рождающая литературное произведение, причем в самом произведении она может впрямую и не декларироваться.

Я немало размышлял об этом феномене и пришел к убеждению, что потаенную пружину, взводящую его, нужно искать в своем взаимоотношении со временем. Для предельной четкости мысли необходима несуетность, которая при соприкосновении с исходным материалом приводит к его высшей организованности, тому самому поцелую ангела.

Косвенное подтверждение этой догадки нечаянно обнаружил в заметках Наума Мара. Рассказывая о встрече с Константином Фединым, он писал: «Газетчики обычно торопятся, ибо на затылке чувствуют дыхание дня или даже часа. А большой художник, должно быть, не замечает недель и месяцев. Он торопится медленно. И здесь-то возникает конфликт с нашим братом».

Константин Федин, как известно, никогда не садился за письменный стол, пока полностью не прописывал в голове очередную главу своего романа.


У дружбы на расстоянии есть одна печальная особенность. Она не подпитывается постоянным живым общением и незаметно для глаза как бы истощается. Полноводная река твоих посланий постепенно стала мелеть, пока не превратилась в тоненький ручеек. Сейчас это уже редкие капли, просачивающиеся из крана.

Но за несколько десятилетий я привык к твоему хрипловатому, такому знакомому голосу и не хотел покидать этот бескрайний, как человеческое воображение, эпистолярный мир. Возможно, именно поэтому как-то достал из заветного кейса охапку твоих писем — полное собрание сочинений — и за два вечера перечитал.

Мой вывод покажется тебе неожиданным.

Ты напрасно все эти годы укорял себя в несовершенстве. Написав некоторое количество стихов и рассказов, не имея ни одной солидной публикации, ты тем не менее стал литератором. Твоя особенность в том, что ты художник, который не выставляет своих работ на вернисажах, и писатель, не имеющий книжек.

«Моя мечта чрезмерностью слаба», — заявил в приступе откровения Александр Блок, тем не менее он регулярно печатал все, что выходило из-под пера и даже неоднократно называл себя гением. Высоко поднятая планка мечты не помешала ему постепенно и неукоснительно самоутверждаться.

Не у всех так удачно складывается отношение к собственному творчеству.

Давным-давно живущий в тебе критик и цензор провел демаркационную линию, которую ты ни разу не преступил.

Томление, игру ума — все то, что сопутствует литературному дару, ты щедро выплеснул в письмах, адресованных мне.


Так что же такое литература?

Сохраняя всю жизнь верность юношеским грезам, я не задумывался над этим простым и вроде бы очевидным вопросом. Чтобы ответить на него, пришлось шаг за шагом проследить затейливую вязь причин и следствий.

Результатом этого исследования стала краткий вывод: литература — это другая реальность, созданная с помощью слов.

Ты спросишь, где же в этой формуле читатель? Разве не должен писатель «жечь глаголом» сердца людей?

А это, друг мой, уже из области задач литературы, которые ставит перед собой каждый пишущий, сжигающий глаголом в первую очередь свое сердце.


Глава 7. Обитаемые миры | Соло для одного |







Loading...