home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...



2

Интуитивно почувствовав, что шаги за дверью удалились, а беготня и говор наверху смолкли, бывший пленник попытался соскользнуть с картины. И — кажется, получилось! Он облегченно вздохнул и настороженно прислушался. Все было тихо — до звона в ушах. А значит — пока безопасно.

Но зачем он сошел с картины? Пленник не знал. Скорее, подсознательно чувствовал, что нужно вернуться сюда, в этот мир. Жестокий мир. Но вернуться так, чтобы опять не угодить в лапы служителей закона. Дьявольского закона.

Однако, очутившись здесь, на бетонном полу подвале, он вновь почувствовал неуверенность и страх. Ибо снова стал человеком. А для людей этого мира боязнь, ущемленность — были нормой. И как только окончательно осознал это — испуг неожиданно притупился, ушел, растворился где-то глубоко внутри, слился воедино с телом, сделался обыденным, привычным, но — обострил зрение и слух до предела.

Он осторожно, на цыпочках, подкрался к двери, прислушался, затем вернулся к картине, снял ее со стены и пристроил под мышкой. Теперь, решил парень, она должна всегда быть рядом.

Беглец снова подошел к двери и легонько постучал. Делал это он почти неосознанно, будто во сне, однако вполне реально ощущал, что все время настойчиво и упрямо превозмогает себя, через силу приглушая внутри неуемный, предательский озноб страха. А спасительной отдушиной от этого ненавистного ему чувства теперь было одно — возможность быстрого и безболезненного отступления во чрево картины; побег туда, в неведомое, но, по-видимому, — все же безопасное.

И даже когда послышались приближающиеся шаги, у него еще не было готового плана побега. Но теперь уже было одно неуемное, всепоглощающее желание — желание действия, немедленного, срочного; да еще была, наверное, дикая, всепроникающая злоба, вдруг вылезшая откуда-то из нутра и неожиданно разлившаяся по телу тугими наэлектризованными струями.

Шаги замерли за дверью — и пленник снова постучал.

Замки мягко щелкнули, дверь еле слышно скрипнула — и в открывшемся сумрачном проеме показалось настороженное личико старика. Глаза его прищуро ощупали темноту, а в следующий миг, уже немного попривыкнув, удивленно остановились на пленнике.

Сухое морщинистое лицо старика перекосила гримаса страха — и он тотчас рванулся назад, спешно прикрывая дверь за собой. Однако, парень успел выкинуть ногу в проем двери и схватить старика за рукав, и тот, к удивлению пленника, не стал вырываться.

— Это вы?.. Опять вы?! — сдавленно проклокотало в горле пожилого охранника. — Как так можно? Как?!.

— Вы знали меня раньше? — Пленник чуть ослабил пальцы на его пиджаке.

— Знал? — опешил старик. — Да я же вас отсюда тот раз выпускал!.. Вы что — забыли?

— Да, забыл, наверное… — смущенно пробормотал парень и уточнил, сморщившись: — Они у меня все мозги отбили: — Он отпустил рукав старика и нервно потер ладонями свои виски.

— Это они умеют, — задумчиво заметил охранник и вздохнул.

— Значит, это вы помогли мне — а я и не помню… — Пленник поджал губы и замотал головой.

— Да, я — кто же еще? Я тут и охранником, и истопником служу, за канализацией, сантехникой присматриваю, в общем, мастер на все руки… Однако вас поймали?

— Поймали где-то…

— Меня тоже допытывали. Но я им ничегошеньки толком не сказал. Все про эту чертову картину твердили — кто ее подменил? А я почем знаю?.. Спасибо племяшу — вырвал от этих нехристей, будь они неладны… Он в горрегистратуре сидит. Какой-никакой — а начальник.

Пленник опять взял старика за рукав, но теперь уже доверительно, по-товарищески, и сдавленным голосом обронил:

— Скажите, кто я?

Бледноватая кожа на лице старика шевельнулась, изменила оттенок, покрылась тонкой сетью новых морщинок, складки у губ стали глубже, жестче, и он, выдохнув, тихо проговорил:

— Вот и тот раз вы точно так же меня спросили… А кто вы — одному Богу ведомо. Если он послал вас сюда, значит так ему нужно. Чего уж тут поделаешь? А послать он мог, по-моему, только человека. Это точно. Значит вы — человек. Вот и будьте им, уважаемый. Смотришь, со временем все и узнаете… — Он немного помолчал в задумчивости, затем тихо добавил: — Я снова помогу вам, молодой человек.

— Спасибо, отец. Но куда мне пойти?

— Я дам адрес. Надежный адрес, будьте уверены.

— А если я возьму с собой картину?.. — вдруг вырвалось у парня. Он повернулся боком, выставляя вперед полотно, а через пару секунд продолжил: —…то вам, наверное, придется туго? — И вскинул глаза на старика.

Тот пожевал губами, покивал головой и выдохнул:

— Ничего, молодой человек, ничего… Я уже свое отжил, спрос с меня невелик, найду чем отбрехаться. После всех этих чудес-расчудес они в растерянности. И даже в страхе. Еще в каком страхе — ручаюсь! Всему поверят, чего ни наговорю. Все примут за чистую монету. Так что не тревожьтесь за меня, старого, забирайте свою картину — и с Богом!

Беглец осторожно приоткрыл калитку, поправил под мышкой завернутую в замусоленную газету картину и вошел внутрь обширного неухоженного двора, небрежно огороженного со всех сторон забором из старых сосновых досок.

Тропинка, ведущая к большому рубленному дому с полусгнившей драночной крышей, проходила мимо ветхой собачьей будки. Бывший пленник несмело огляделся, а затем торопливо засеменил по тропинке.

Из будки тотчас высунулась лохматая заспанная физиономия собаки. Пес покосился на чужака красным слезящимся глазом, зевнул и снова спрятался.

Это очень удивило и даже немного развеселило парня. Ведь когда он, казалось, чудом выбрался из того трижды проклятого подземелья и направился на поиски указанного стариком адреса, где, как ему объяснили, он мог побыть какое-то время в безопасности, его всю дорогу одолевали собаки. Злые, голодные, просящие. Почти как он.

Они были везде, в каждом проулке, в каждом закутке, и складывалось впечатление, что кроме озверелого захлебного лая, доносившегося будто из самой пустоты, а точнее, из вонючего помойного воздуха, и хищных оскаленных рож, то и дело высовывающихся из всевозможных дворов, щелей, ям, здесь ничего другого и не было. Город собак, страна псов. Но ведь и они бывают разные! Разные — и плохие, и хорошие. Как люди.

За весь его долгий путь по бесчисленным лабиринтам всевозможных улочек, перекрестков ему повстречалось лишь несколько человек, да и то каких-то странных — сгорбленных, пришибленных. Но, в то же время, вся грудь которых была увешана какими-то яркими, петушинно-крикливыми знаками отличия, — то ли медалями, то ли орденами, — и к кому бы он не обращался, все; как один, — кто испуганно, а кто заискивающе, — зыркали в ответ и молча, кто кивком головы, кто взмахом руки, указывали ему дальнейший путь.

А здесь была миролюбивая и даже где-то симпатичная мордашка, без всякого намека на агрессивность, на немедленную защиту своей территории от непрошеного гостя.

Беглец с благодарностью глянул на собачью будку и прошел к веранде. Покрутился по сторонам, в надежде увидеть ко го-нибудь из хозяев, но двор и прилегающий к нему маленький огородик были пустыми. Тоща он тихо постучал в дверь.

Легкая жиденькая дверь негромко задребезжала и, скрипнув, отворилась внутрь веранды. Парень раздвинул шторки из простенького голубоватого материала, просунул голову и вполголоса проговорил:

— Кто-нибудь есть?

Ответом было молчание. Тогда он шагнул внутрь, огляделся, увидел небольшой столик у окна, положил на него картину, немного подумал и открыл следующую дверь, ведущую в дом.

И как только переступил порог, откуда-то из больших цветастых занавесок, отгораживающих прихожую, донесся слабый хрипловатый старушечий голос:

— Кто там?..

Беглец отвернул занавеску и прошел в комнату.

— Это я, бабушка, здравствуйте.

— Это кто же ты? — Старуха приподнялась на постели, еле заметные брови дрогнули, зашевелились, глубокие темные борозды на сероватом лбу ожили, передвинулись, почти безгубый рот что-то быстро пожевал, чуть приоткрылся и показал два сиротливо торчащих желтых зуба.

— Я по рекомендации Пантелея Елизаровича. Он здесь написал… — И протянул ей маленький клочок бумажки.

— Садись, милый, садись… — Она опустила голову на солидную гору подушек и, вздохнув, удовлетворенно проговорила: — От Пантелея — это хорошо… А записку спрячь, сейчас придет внучка — ей и отдашь. Я совсем ничегошеньки не вижу, скоро, видать, ослепну вконец, Господи… И все болею, болею… — Лицо ее вдруг сморщилось, сразу увеличив и без того несчетное количество морщинок, а по вздрагивающим грубоватым щекам неожиданно пробежали две крупные мутноватые слезинки. — Так и не доживу, наверное, до того чудного дня, когда внучка под венец пойдет, Господи…

— Вам плохо, бабушка? — забеспокоился парень.

— Ничего, сынок, ничего. Катится вода из глаз без причины…

В прихожей послышались легкие, быстрые шаги — и дом тотчас наполнился звонким девичьим голосом:

— А вот и я, бабуля! Сейчас мы!.. — И оборвался на полуслове. Увидев облаченного в какую-то странную, изрядно помятую и грязную одежду молодого человека, лицо которого было обильно усеяно синяками и ссадинами, девушка на секунду опешила и отступила назад.

Парень обернулся, встал быстро и сказал:

— Здравствуйте. Я по поручению… извините, по рекомендации Пантелея Елизаровича… — И смущенно заморгал глазами.

— Галинка, — подала голос бабка, — накорми гостя и прочти у него записку. Чего там старый нацарапал…

— Да, да, бабушка, — с готовностью протараторила девушка, взяла у парня бумажку, быстро пробежала по ней глазами и сообщила: — Ничего особенного не пишет, бабуля. Сегодня вечером обещал зайти. Просит устроить этого молодого человека на день-два… — И оценивающе осмотрев беглеца, улыбнулась одними глазами. Затем еще раз взглянула на записку и бросила, не поднимая глаза: — Неприспособленец?

Парень непонимающе вскинул брови, пожал плечами и пробормотал:

— Не знаю…

— Понятно, — вздохнув, кивнула девушка и уже тоном хозяйки распорядилась: — Ну чего стоите — мойте руки! Обедать будем!

— Ну ты, стрекоза, помягче-то с гостем, — опять подала голос старуха и, повернувшись к внучке, ворчливо поинтересовалась: — Лекарства-то достала?

— Достала, — махнула рукой девушка, — да не все, вечером придется снова идти.

— Ну слава Богу, хоть что-то есть… — Бабка опять уставилась в потолок, ее светлые, по-молодому блестящие глаза, казалось, что-то вновь увидели там — только ей доступное, только ей понятное.

А через несколько минут, проглотив принесенную внучкой таблетку, она прикрыла свои иссиня-темные веки и, кажется, уснула.


Сумерки наступили внезапно. Падающее за горизонт солнце стремительно закрыла надвигающаяся из-за далеких серебристо-синих гор черная туча и — будто враз приблизила вечер. Однако, Пантелея Елизаровича пока не было.

Галинка еще полчаса подождала, невесело поглядела в окошко и тихо обронила:

— Ну ладно, пойду, а то скоро стемнеет.

— А знаете, — несмело отозвался беглец, — пойдемте вместе? Ведь все же как-то безопаснее для вас.

— Для меня? — Девушка всплеснула руками и грустно улыбнулась. — Господи, да вас же, наверное, сейчас даже на кладбище ищут!

— Наверное, — вздыхая, согласился парень и отвел глаза в сторону. — Но если мне переодеться?.. — И снова посмотрел на нее.

— Он дело говорит, — послышался скрипучий бабкин голос. — Скоро на дворе темень будет. А сейчас что ни день, то грабеж или убийство — Бога на них нету, антихристы… А он все же мужик! Пусть нацепит дедовы отличия…

— Ладно, уговорили, — Галинка подошла к шкафу, вынула темно-серые брюки и такого же цвета пиджак, лацканы которого были сплошь увешаны какими-то золочено-серебряными побрякушками, — то ли медалями, то ли орденами, — и подала их гостю. — Одевайтесь в это, так безопаснее.

Беглец повертел в руках довольно-таки необычную для него одежду, недоуменно взглянул на девушку, хотел что-то спросить, но не решился, и принялся молча переодеваться.

Они шли по улице уже минут пятнадцать. Скоро совсем стемнело, и лица попадавшихся навстречу людей были почти не заметны. Хотя настороженность, отчужденность все же угадывалась. Теперь это проявлялось в походке, в непроизвольных жестах, в неестественной торопливости и еще в чем-то неуловимом, чего беглец, казалось, не видел, но явственно чувствовал, однако — не мог понять, не мог осмыслить.

Медали и ордена, безмятежно болтавшиеся у него на груди, теперь оповещали о себе лишь своим ритмичным, в такт шага, позвякиванием да еще иногда тусклыми, пугающими темноту бликами драгоценного металла. Однако парень до сих пор не мог отделаться от того жгучего, выворачивающего душу впечатления, которое он испытал, выйдя на улицу с этими необычными и непонятными для него «аксессуарами» на груди. Особенно — когда увидел лицо первого повстречавшегося ему прохожего. Оно было неестественным: и почтительным, и насмешливым, и растерянным. И все это — вперемешку со страхом и завистью. То же самое, или что-то похожее он машинально улавливал в глазах почти всех попадавшихся ему по дороге людей.

Но спросить Галинку об этом, пока совершенно не понятном, прямо обескураживающем его обстоятельстве, не решался. Почти весь путь она была какая-то хмурая, задумчивая и… недоступная.

Имелись и другие без конца терзавшие его вопросы, которые скопились в истерзанной сомнениями душе беглеца, и которые беспрерывно толпились и тусовались где-то внутри. Мучили и пытали, но — не покидали разум, не разряжали напряженность мысли каким-нибудь, пусть даже не самым лучшим, не самым приемлемым для него объяснением. Но все же — объяснением! Но — нет. Этого, к сожалению, не происходило.

И все это, естественно, сказывалось на его внутреннем мире, на его вконец расстроенной психике, затуманенном парадоксами сознании, отражаясь пока лишь в виде своеобразных сомнений, терзаний, разочарований, но которые, как это ни странно, сейчас прочно лепили его характер, делали его тверже, основательнее, со всеми своими неожиданными, противоречивыми особенностями, и в конечном итоге рождали в нем все то оригинальное, все то уникальное, чем, собственно, и выделялся каждый отдельно взятый человек из массы себе подобных. А имея такое непростое и практически еще ничем не заполненное пространство познания, он уже непроизвольно, словно по течению, попадал в своеобразный живительный поток беспрерывного обновления своих беспокойных мыслей, целительный поток очищения своего нутра, а значит — и изменения всего внутреннего мира, что, в конце концов, и делало его душу устойчивее, а личность — неповторимее.

И лишь только когда они подошли к большому пятиэтажному дому, и Галинка, мотнув головой в сторону одного из немногих тускло светящихся квадратов вверху, остановилась и настороженно сообщила, что это здесь, в том окне, он, наконец, осмелился задать ей первый вопрос:

— Скажите, Галя, почему у вас здесь такое преувеличенное, вернее… э-э… какое-то искаженное преклонение перед поощрительными знаками?

— Перед чем? — не поняла девушка и удивленно повела бровью.

— Ну, перед этими, как их… наградами, что ли? — то ли спросил, то ли пояснил он, неожиданно потупившись, и одновременно радуясь тому, что из-за темноты Галинка не видит этого.

— А у вас? — ее глаза блеснули в ночи озорным огоньком.

— У нас? — в свою очередь удивился беглец. — Н… не знаю.

— Вот и не спрашивайте. Идемте!

Они прошли ко второму подъезду, поднялись на третий этаж, Галинка, не раздумывая, позвонила в одну из дверей.

Дверь почти сразу же отворилась, и в ярко освещенном проеме появилась фигура мужчины в черной кожаной куртке и пепельного цвета брюках. Плотно сжатые губы еще заметно дрогнули, выдавая волнение, а большие роговые очки с затемненными стеклами быстро пробежали по кричащей серебром и золотом груди парня и настороженно замерли на уровне лиц молодых людей. Мужчина отступил в сторону и кивком пригласил войти.

Но Галинка вдруг резко отпрянула, скоропалительно бросив:

— Ой, извините, мы ошиблись подъездом!.. — Схватила парня за руку и потянула назад, к лестнице.

— Нет, постойте! — Человек в кожанке переступил порог и попытался их задержать. Однако беглец неожиданным поворотом плеча отстранил девушку в сторону и резким выпадом колена ударил в пах незнакомца.

Тот охнул, скрючился и повалился на пол. А молодые люди через несколько секунд уже были на улице. Бежали они молча и долго.

— Ой, кажется, мы заблудились… — вдруг услышал он запыхавшийся голос девушки. Она остановилась, пошарила в темноте рукой и, не найдя своего спутника, тихо позвала: — Где вы? Идите сюда…

Беглец шагнул на голос, наткнулся на Галинкину руку, взял ее в свою ладонь. Грудь раздирало бешено колотившееся сердце, и он отчетливо почувствовал по часто пульсирующей жилке на запястье девушки, что и она не меньше его устала.

— Кто это был? — наконец немного отдышавшись, полюбопытствовал парень.

— Мрак, — выдохнула Галинка и обессилено опустилась на землю.

— Мрак?.. Кто это?

— Господи! — вдруг разозлилась девушка, резко вскакивая. — Ты что — с неба свалился?! Ничего не знаешь: ни про награды, ни про мраков, ни про… — Голос ее внезапно оборвался, сорвавшись с шепота на крик, и, испуганно пригнувшись, она с силой прижала к губам ладони.

— И про Неприспособленцев, — тихо подсказал парень шутливым тоном.

Разгоряченное, раскрасневшееся лицо девушки не умело долго быть сердитым, и если бы сейчас было светло, беглец бы увидел — оно дрогнуло в улыбке и неожиданно стало еще привлекательнее, еще милее.

— Поди же, ему еще и весело, — беззлобно огрызнулась Галинка. — Вот попадетесь — тогда узнаете…

— Уже узнал, — сдавленно обронил бывший пленник.

— Тем более, — осуждающе заметила девушка и, потянув его за рукав, примирительно прошептала: — Идемте, я, кажется, сориентировалась… А по дороге постараюсь ответить на все ваши, — она вновь улыбнулась, — животрепещущие вопросы. Хотя не пойму: почему вы этого не знаете? — И в ее голосе уже прозвучали нотки явной обескураженности и — даже неверия.

— Может, вы из Чужаков? — спросила она минуту спустя, когда они вышли на твердый ровный грунт дороги. И это было обращение, скорее, не к своему спутнику, а к себе самой. —

Но тогда, — продолжала задумчиво девушка, — вы, наоборот, должны знать намного больше, чем, например, я — местная. — И приостановилась, глянув на беглеца. Глаза ее заинтригованно вспыхнули в темноте, отразив на мгновение тусклые блики редких звезд.

— Не… не знаю, — растерянно повел плечами парень и нервно дернул головой. Но девушка, казалось, не обратила на это никакого внимания, вернее не увидела, она слегка прижалась к руке своего спутника и деланно поучительным тоном проговорила, снова увлекая его за собой:

— Значит так, первое, Неприспособленцы, — это люди, которые не могут жить ни здесь, ни за столбами.

— А где это — за столбами?

Девушка резко отстранилась, развернулась к нему, всплеснула руками и бросила сквозь смех:

— Нет, вы невыносимы!

После снова поддела его руку, потянула за собой и доверительным голоском поинтересовалась:

— Признавайтесь: представляетесь?

— Нет, к сожалению… — Он замедлил шаг, легонько сжал ее руку и проговорил: — Поверьте, я совершенно не знаком с вашей жизнью. Это — правда. Как будто только вчера родился!.. — Голос его сорвался.

— Ой, тише! — девушка дернула парня за руку. — Пойдемте, пойдемте… Хорошо, я вам верю и все расскажу…

И они быстро зашагали по еле заметной обочине дороги. Ночь была безлунной, облачной — лишь кое-где просвечивались тусклые немигающие точки далеких созвездий. Темные квадраты домов мрачной шеренгой вытянулись вдоль их маршрута. Нигде не проглядывалось даже слабого огонька, и, казалось, что город вымер, вымер давно и безнадежно.

— Значит так, — продолжала Галинка, — Неприспособленцы, как я уже говорила, — это категория людей, которые не могут приспособиться, вернее, примириться с существующими законами.

— А почему?

— Не знаю. Наверное, в силу своего характера…

— И что с ними делают?

Девушка вздохнула и с желчью в голосе бросила:

— А вы не догадываетесь?

— Н… нет, — замялся парень. — Их сажают?

Она грустно усмехнулась и бесцветно обронила:

— Дезинфицируют, так это у нас называется. — И чуть погодя глухо добавила: — Вернее, у них…

Несколько минут они шли молча, затем беглец осторожно напомнил ей:

— А мраки?

— Тайная полиция, — буркнула себе под нос Галинка и резко мотнула головой: — Еще будут вопросы?

— Будут, — улыбнулся парень в ответ и прибавил: — Ну что вы злитесь?

— Я не злюсь. Мне просто непонятно: как нельзя не знать таких простых элементарных вещей?! О которых, наверно, известно каждому ребенку, каждому пацану?!.

— Значит — я хуже пацана. — Беглец тяжело вздохнул, высвободил руку и нервно провел ладонью по лицу.

— Так уж и хуже!.. — голос у нее дрогнул, она снова нашла его локоть, слегка сжала его и тихо проговорила: — Извините меня, дуру, мелю всякую чепуху…

— Ну что вы! — он даже чуть приостановился. — Это вы меня извините…

Немного погодя, как бы между прочим, она подсказала ему:

— Вы, кажется, интересовались и про награды? — Беглец молча кивнул. — Так вот, чем больше у человека медалей, орденов, различных профессиональных знаков поощрения — тем больше к нему уважения, доверия, а значит — почитания, славы. А у кого все это есть — у них, нередко, и власть, и деньги. И притом — бешеные. Отсюда: и страх, и зависть, и ненависть, и прочее…

— Значит, эти люди заслуживают этого?

— Наверное. — Она поджала губы, повела плечами.

— Почему — наверное? Что — бывают и случайные, недостойные?

— Не знаю я… Раньше, во времена бабушкиной юности, когда было еще единое государство, говорят, награждали только особо отличившихся, а сейчас.

— А сейчас?

Она чуть приостановилась, повернулась к нему лицом — беглец неожиданно встретился с отраженным в ее глазах тусклым бликом какого-то огонька, внезапного и настороженного, вдруг промелькнувшего где-то вдалеке, за черными навалами домов, у самого горизонта.

— А сейчас у кого много денег — у того много и наград.

— Интересно, — парень дернул головой, и они снова зашагали в прежнем темпе. — Значит, эти побрякушки, — он пробежал пальцами по лацкану пиджака, — синонимы богатства и власти?

— Выходит, — вздыхая, подтвердила девушка.

— Но почему же они не помогли, когда мы встретились с тем вашим мраком?

— Они, может быть, и помогли бы… Да я испугалась, побежала…

— Постойте! Ведь их же можно и самому изготовить, вручную?

— Можно. Но для этого нужен драгоценный металл. А его достают только за большие деньги. А у кого есть деньги, тот, как правило, не утруждает себя этой кропотливой работой — просто покупает их на черном рынке. И документы к ним.

— Это карается законом? — допытывался парень.

— Конечно. Смертная казнь — обычный приговор. И в основном преследуются те, кто изготовляет их и продает. Даже если ты продал свои законные. Но я еще ни разу не слышала, чтобы наказали того, кто купил.

— Ясно, — буркнул беглец, вздохнул, мрачно огляделся, сбавляя шаг, и поплелся дальше. А немного погодя, когда они пересекли очередной перекресток и свернули налево, на широкую улицу, освещенную одиноко здравствующим окошком на самом верху девятиэтажного дома, вновь обратился к ней: — Вы говорили про какие-то столбы. Что это?

Девушка неожиданно потянула его на середину дороги, сказав полушепотом:

— Пойдемте на ту сторону — там не так заметно. А то еще нарвемся на какой-нибудь случайный патруль… — А когда они перебежали улицу и пошагали по узкому каменному тротуару, огороженному рядом маленьких пушистых елочек, продолжила таким же тихим голосом, отвечая на его вопрос: — Столбы — это граница нашей Республики. Она проходит здесь недалеко. Два ряда двухметровых столбов, стоящих, примерно, метрах в тридцати друг от друга, очерчивают полосу, разделяющую одну республику от другой. Ширина этой полосы всего четверть километра, но чтобы перейти ее… — Она замолчала, покачала головой, поджала губы, потом глухо проронила: — Это опасно.

— Опасно?.. Почему?

— Зона в этой местности подвергается какому-то воздействию. — Голос у нее сломался.

— Там стоят генераторы излучений?.. пси… психотронных… Психотронных?! — Беглец приостановился и коснулся ладонями своих висков — он неожиданно что-то вспомнил. Очень важное. Необычное. Однако слабый, еле светящийся огонек каких-то блеклых воспоминаний дрогнул, колыхнулся где-то глубоко в мозгу и — погас Вместе с этим странным, непонятным ему словом.

— Психотронных? А что это такое?.. — девушка бросила на своего спутника удивленный взгляд. А увидев, как тот напряженно тискает свои виски, обеспокоенно спросила: — Что с вами?.. Вам плохо?

— Ничего, так просто… — Он с силой выдохнул. — …вдруг что-то вспомнилось… Так там стоят генераторы?

— Ничего там нет, — поникшим голосом ответила Галинка, — ни машин, ни людей. Одни голые деревянные столбы. Но, рассказывают, переходить эту полосу очень опасно.

— Кто рассказывает?

— Люди, — простой, немудреной фразой пояснила она и, чуть помолчав, задумчиво прибавила: — Говорят, кто перейдет ее — сразу меняется…

— Кто меняется — человек?

— Ну, наверно! Кто же еще?.. — Девушка, кажется, опять рассердилась, и беглец понял, что она, наверняка, сама толком ничего не знает — потому и злится. А может — чего-то и не понимает.

Тогда он увел разговор чуть в сторону, спросив:

— И далеко уходит эта линия столбов?

— Да нет, как обычно. Ведь город разделен практически на равные территории…

— Что?! — Беглец остановился как вкопанный и резко, всем корпусом, развернулся к девушке. — Ты хочешь сказать, что здесь, в этом городе, разместилось несколько самостоятельных республик?!

— Конечно. А что тут удивительного? — Она качнула головой, вытянула губки и заинтересованно глянула на беглеца. — Все наше некогда до абсурда огромное государство вот уже более четверти века расчленено, примерно, на тысячу отдельных, строго изолированных друг от друга республик. И, думаю, это правильно. Хотя со многим, конечно, я не согласна… Или не знал? — И лукаво повела бровями. Однако парень этого не заметил — и не только из-за темноты. Он обескуражено кивнул, машинально взял девушку под руку и молча, казалось, через силу волоча ноги, побрел дальше.

Привел его в себя разочарованный выдох Галинки, неожиданно раздавшийся возле самого уха:

— Вот мы и дома.

Беглец недоуменно повертел головой и с трудом обнаружил недалеко от себя темный силуэт знакомой ограды.

Они подошли ближе, к калитке, и свет, струившийся сквозь крохотную дырочку в плотно зашторенном окошке, неожиданно упал бледным расплывчатым пятном на лицо Галинки. Парень посмотрел в опечаленные глаза своей очаровательной спутницы — и вдруг понял: она огорчена не только тем, что не смогла достать лекарства, но и еще чем-то. Может быть тем, что их необычной прогулке подошел конец и сейчас они должны, к сожалению, расстаться, вернее, разойтись по разным комнатам? Он боялся в это поверить, — вдруг ему это просто показалось?

Парень осторожно дотронулся до плеча девушки и хрипло отозвался:

— Да, мы у дома… — И только было хотел притянуть ее, приласкать, как она, словно разгадав намерения спутника, быстро протараторила, увертываясь в сторону:

— А что мы скажем бабушке насчет лекарства? — И игриво сверкнула отраженными в глазах огоньками.

Беглец тряхнул головой, шумно выдохнул, пожал плечами, буркнул:

— Не знаю… — И не искушая себя больше, торопливо прошагал в калитку.


Лысый небрежно пришлепнул большой массивной папкой полудохлую жирную муху на столе, скривился и подумал, тяжело вздыхая: «Если бы так просто можно было разделаться и с тем удравшим ублюдком! Эх, если б… Что же теперь докладывать Первому? Этот чертов боров меня же сотрет в порошок, смешает с дерьмом!..»

Он хмуро оглядел вытянувшихся перед ним громил, — высокого широкоплечего парня в полувоенной форме и среднего роста детину в черной кожаной куртке, — и сипло проворчал:

— Так что же, недотепы, будем делать?

«Недотепы» враз судорожно сглотнули и вновь замерли в тревожном ожидании. Однако их, казалось, заплесневелые мозги были не такими уж протухшими — они лихорадочно работали, стараясь мгновенно предугадать в тоне какого-нибудь случайного слова или незначительного жеста даже малейший нюанс, даже крохотный перепад в настроении своего грозного и безжалостного начальника, характер которого уже был досконально ими изучен, и главное теперь заключалось лишь в одном: не упустить тот момент, — во что бы то ни стало предугадать, предвосхитить его! — чтобы сразу же, как только ярость патрона достигнет «критической массы», отвести удар от себя, то есть — предложить ему то, что, по их интуитивному предположению, только-только начинало созревать в его, опять же по их глубокому убеждению, чугунной башке.

И один из них, кажется, уловил этот опаснейший миг, подобострастно обронив:

— По-моему, необходимо срочно усилить охрану припограничной зоны недавно созданным отрядом «поиск-икс».

— И немедленно ввести туда особые пропуска!.. — мгновенно примазался другой.

— Тогда мы будем абсолютно уверены, что картина не ускользнет к соседям! — скоропалительно перебивая, закончил первый и, увидев, как размякли жесткие морщинки в уголках плотно сжатых губ его властного патрона, понял, что попал, кажется, в точку.

Лысый уперся руками в край стола, затем резко оттолкнулся от него, откидываясь на спинку стула, довольно пожевал губами, а после снисходительно изрек:

— Да, это решение в данный момент, наверное, самое оптимальное… Он не должен от нас уйти. — И с размаху саданув ладонью по столу, сердито подчеркнул: — Не должен! — Покачался на задних ножках стула и уже миролюбиво проворковал: — Ну а дед-то что-нибудь показал?

— Никак нет, шеф!

— Значит, молчит, старая коряга… — И скривил в подобие улыбки свою бледноватую щеку.

— Теперь уже вряд ли заговорит, — вдруг разоткровенничался второй.

— Перестарались? — грозно сверкнул глазами лысый и… неожиданно горестно вздохнул. В груди у него непонятно защемило, и он изумленно подумал: «Господи! Что это я, жалею его, что ли? Этого старикашку? Этого прохвоста, предателя?! Нет. Нет!.. Не дай Бог еще перевертышем стать. Нет. Нет! Не хочу!.. Все больше ноги моей там не будет, на этой дьявольской границе! Все!..»

— Он был совсем дохлый, шеф… — стал плаксиво оправдываться первый; его неестественно узко посаженные глазки лихорадочно забегали, но уже в следующий момент, учуяв несерьезность опасности, стеснительно уткнулись в красный коврик дорожки.

Лысый свел гармошкой лоб, коснулся ладонью затылка, поправил там скудные остатки некогда роскошных локонов, дернул головой:

— Выходит, так мы и не узнаем, как этот паршивый тип устроил нам цирк с подменой картины и тайным ходом для беглеца? — И не спеша, изучающе, обвел взглядом своих ретивых сотрудников. Помолчал, поиграл желваками, а затем рявкнул, разбрасывая слюни: — Что я буду сегодня вечером докладывать Первому, а?! — Он бешено выкатил на них свои налившиеся кровью глаза и грозно распорядился: — Чтобы к трем часам дня этот мерзавец стоял у меня здесь! — И резко выкинул руку в сторону замерших по стойке смирно, обезумевших от страха мраков; перевел дых, смачно высморкался в огромный белый платок и уже спокойнее прибавил: — А картина лежала тут! — И с силой ткнул длинным корявым пальцем в гладкий пластик стола.


Галинка и беглец молча прошли за занавеску, к старухе. Но та уже спала, сипло, со свистом, посапывая и изредка со стоном что-то бормоча во сне. Они, конечно, не стали ее будить, хотя им и интересно было узнать, приходил ли Пантелей Елизарович, Галинка осторожно поправила сползшее на пол одеяло, и они тихо, на цыпочках, вышли из спальни.

Девушка постелила гостю на веранде, а сама устроилась на диване, в прихожей. Примерно в полночь в дверь веранды тихо, но настойчиво постучали.

Беглец тотчас проснулся, вернее, сразу же открыл глаза, так как почти не спал, а находился где-то на грани забытья — между явью и сном, постоянно ощущая свое присутствие, как бы в двух измерениях: здесь, в этой, на первый взгляд, странной, интригующей реальности, нелепо материализованной в виде добротного деревянного жилища, его хозяев — и еще не совсем ему понятных, но, по-видимому, хороших, милых людей, и в другой — неосязаемой, выраженной блеклыми видениями чего-то далекого, доброго, мучительно знакомого и желанного…

Парень оторвал от подушки голову, прислушался, затем резко приподнялся, вскочил на ноги и подбежал к двери.

— Кто там?

— Свои, — раздался тихий хрипловатый голос.

Беглец быстро отпер засовы, осторожно приоткрыл дверь и увидел перед собой толстого низенького человека, закутанного в длинный, до пят, плащ. Его большие оттопыренные уши, неестественно выделявшиеся на белой, с реденьким пушком миниатюрной головке, в свою очередь основательно посаженной на тройной, без шеи, подбородок, навострились и, кажется, даже слегка колыхнулись в поиске подозрительных звуков. А маленькие круглые глазки в обрамлении тонких паутинок морщин, которые неожиданно обрывались у основания приплюснутого шарика, заменяющего нос, настороженно дрогнули, часто захлопали мясистыми веками и недоуменно уперлись в лицо парня.

— Кто вы? — спросил толстяк, чуть приоткрыв розовые, будто у женщины губы.

— Я?.. — опешил беглец. — По-моему, этот вопрос должен исходить от меня.

— Где Галинка? — не обращая на его реплику, опять поинтересовался незнакомец.

— Спит. — И чуть помедлив, добавил уже дружелюбно: — Да вы проходите.

Толстяк тотчас, не медля, внес свое объемистое тело внутрь веранды, сделав ее сразу намного меньше и теснее.

— Разбудить нужно! — ни то попросил, ни то приказал незнакомец и виновато уперся взглядом в парня.

Секунду-другую тот упорно размышлял, — делать это, или не стоит, — и, наконец, решился:

— Хорошо. — И исчез за дверью прихожей. А через минуту вернулся с Галинкой: на ее заспанном, но уже чуточку ухоженном лице застыла тень тревоги и озабоченности.

— Что случилось? — спросила она, хмуро оглядывая незнакомца, однако в следующую секунду уже узнала его: — Маркелыч? Вы?..

— Вам нужно немедленно скрыться! — с ходу выпалил толстяк.

— Почему? Что случилось?..

Маркелыч развел в стороны свои маленькие пухлые руки, пожал плечами, проговорил быстро:

— Только что мне звонил племянник Пантелея Елизаровича и сказал, что его дядя арестован. Вчера вечером его вызывали в Главное Управление, расспрашивали о Пантелее. Он сумел добиться с ним свидания. И вот… — Толстяк запнулся на полуслове, посмотрел на парня, а затем вдруг упавшим голосом подытожил: — Вот, собственно, и все.

— Спасибо, — задумчиво обронила девушка, немного постояла, глядя прямо себе под ноги, затем подняла на беглеца блестящие тревожным огоньком глаза и, встретившись с его вопросительным взглядом, тихо проговорила: — Надо уходить. — И, неожиданно встрепенувшись, стала быстро собираться.

Однако скоро остановилась и, потупившись, опустилась на стул:

— А как же бабушка? — И подняла на мужчин вдруг опечаленные глаза.

Маркелыч шагнул к ней, участливо положил руку на плечо:

— Не беспокойся, дочка, я помогу…

Несколько мгновений она колебалась, но потом решительно мотнула головой и принялась вновь суетиться.

Через полчаса они уже шли по заросшей тропинке, ведущей через их скромный сад на соседнюю улицу. На востоке только-только забрезжил рассвет, пока лишь чуточку приглушив, вернее, размазав бледноватыми мазками яркость соседствующих по горизонту звезд, и поэтому на улице было еще довольно-таки темно.

Беглец шел след в след за Галинкой, ориентируясь в основном по ее светлой косынке, мельтешившей впереди белыми бликами, да еще — по торопливому хлесту девичьих туфель о мокрую и липкую траву.

Вскоре они вышли на открытую местность и огляделись.

— Кажется, там есть проход, — шепнула девушка, вытягивая руку в сторону тусклого просвета между темных силуэтов приземистых зданий, — пошли…

Беглец пошевелил онемело застывшими пальцами в насквозь промокших и раскисших от росы ботинках, — некогда, века полтора назад, сверхмодных и баснословно дорогих, а теперь попросту смешных, карикатурных, — перекинул под мышкой завернутую в тряпку картину и, неприятно чмокая сырыми носками о скользкие подошвы, поплелся за своей спутницей.

Выйдя на твердую, укатанную кромку дороги, они прошли несколько одноэтажных домиков, скорее напоминавших дачи, чем постоянное жилье, и остановились возле одного из них.

— Здесь живет моя хорошая знакомая, — сказала девушка сиплым, вздрагивающим голосом, и беглец понял: или она все еще не оправилась от испуга, или — и это скорее всего — просто сильно продрогла.

— Вы не бойтесь, — на всякий случай поддержал ее парень, — я с вами…

Глаза девушки неожиданно блеснули в темноте озорным огоньком — и беглец догадался, что она улыбнулась. А затем послышался уже более четкий, с легкой иронией голос:

— Ну если вы со мной — тогда идемте.

— Идемте, — отозвался парень и тоже улыбнулся.

Россыпь звезд на небе уже основательно притухла, и восток теперь вполне ясно заявил о скором рассвете. Галинка отодвинула задвижку в заборе, открыла калитку и только было собралась пройти, как раздалось негромкое тявканье собаки.

Девушка отступила на шаг, посмотрела на своего спутника, но тот, напрягая зрение, глядел куда-то в сторону.

— Смотри! — наконец бросил он и настороженно прислонился к забору. — Машина какая-то!..

Галинка резко обернулась — и в этот момент в их сторону ударил яркий луч автомобильных фар.

— Бежим! — испуганно дернулась она и, пригнувшись, кинулась обратно, вдоль ограды.

Но не пробежав и десятка метров, путь им преградили два человека с автоматами наперевес. Они бросились назад — однако и там выросло несколько фигур с выставленным вперед оружием.

Беглец от досады сплюнул, а девушка неожиданно зло чертыхнулась.

— Как некрасиво, — послышался ехидный голосок, и следом грозный рык: — А ну-ка ручки кверху, паршивые интеллигентишки!

Девушка чуть помедлила, но исполнила приказ, а парень в отчаянном бессилии проскрежетал зубами и нехотя, не спеша, поднял лишь одну руку — под мышкой второй была картина.

— Бросай сверток, недоносок! — донесся простуженный хрип откуда-то сбоку и тут же тупой холодный металл ствола уперся ему под лопатку.

Беглец осторожно опустил картину на мокрую липкую землю и все так же нехотя поднял вторую руку.

Их быстро, грубо тиская, обыскали, подобрали картину, затем спешно запихнули в наглухо крытый фургон и куда-то повезли.

Дорога была плохая, с ухабами, и пленников беспрерывно кидало из одного угла в другой. Наконец машину перестало трясти, и через некоторое время, набрав скорость, она помчалась по ровному, по-видимому асфальтированному, покрытию дороги.

Парень пошарил в темноте рукой — и наткнулся на плечо девушки.

— Галинка, — позвал он, подсаживаясь ближе и не заметно для себя переходя на ты: — Как себя чувствуешь?

— Прекрасно, — усмехнулся девичий голос, — лучше не придумаешь…

— А куда нас везут, случайно не знаешь?

— Точно не могу сказать, — уже серьезным тоном отозвалась девушка, — но вот в какую сторону, кажется, догадываюсь… — И неожиданно замолкла.

— Куда же? — нетерпеливо дернулся беглец.

— По-моему, в сторону границы… — тихо дрогнул у нее голос; она быстро нашла его руку, крепко сжала ее и выдохом закончила: — Мне почему-то страшно, боюсь я этого места…

Парень доверительно коснулся свободной ладонью мягких девичьих локонов, искрящихся в темноте на ее хрупких плечах и маленьких упругих бугорках груди серебряными нитями, и взволнованно прошептал:

— Все обойдется, Галинка, вот увидишь! Мы же вместе!..

Он и не заметил, как эта, на вид невзрачная, чуть грубоватая девчонка стала для него совсем близкой и — даже родной; и он вдруг почувствовал к ней уже совсем не то влечение, которое на какой-то миг испытал вчера, там, у калитки. Сейчас оно было намного глубже и… непонятнее, таинственнее. И это странное чувство — взбудораживающее душу чувство! — сладко мучило его, щекотливо интриговало.

Девушка была рядом — вот ее вздрагивающие ладони, только стоит сделать небольшое усилие, чуть придвинуться, обнять — осторожно, незаметно; прижаться к этому мягкому, хрупкому, но почему-то безрассудно манящему телу, утонуть в нем — безумно, сломя голову…

Но что-то сдерживало, останавливало, заставляло думать совсем о другом, лихорадочно искать выхода из этой чертовой ловушки, в которую они с Галинкой так глупо попали — непростительно глупо, до смешного легкомысленно, как несмышленыши, как дети!

И вдруг понял, что рад, очень рад, что она словно ребенок доверилась ему — пусть пока интуитивно, просто так, ища защиту у более сильного; пусть это всего лишь легкое, невинное прикосновение — к нему, к его руке, еще не сильной руке, но — мужской; однако все равно он был рад, беспредельно рад этому, ибо теперь почувствовал ответственность не только за больную, беспомощную бабку, за доброго и мудрого Пантелея Елизаровича, за простого добродушного толстяка Маркелыча, за безвестного ему племянника, но и за нее — эту хрупкую милую девушку. Он должен, он обязан защитить ее! А значит — и всех, связанных с нею. Но в первую очередь — ее! Да — ее!

Беглец крепче сжал руку девушки и повторил уже громче, увереннее:

— Не бойся, Галинка, все обойдется. Обойдется!

В ответ девушка прильнула к нему плечом, заставив сердце парня колотиться еще сильнее. А по еле заметному отсвету ее глаз он понял — Галинка повернулась к нему лицом. Поцелуй их был долгий и страстный. И не прервали его даже раздавшиеся где-то совсем рядом звучные хлопки выстрелов. Лишь душераздирающий визг шин и резкая, с крутым виражом остановка заставили молодых людей разомкнуть горячие уста.

Беглец замер. После легонько отстранил девушку, встал, прислушался. Затем подскочил к заднему борту и что есть силы надавил на дверцу. В этот момент раздался мощный, с оглушительным треском взрыв. Машину подкинуло и повалило набок.

Галинка еще не успела по-настоящему испугаться, как резкий толчок в спину вышвырнул ее в открывшуюся от удара дверцу.

Девушка ойкнула, приземляясь на сухую жесткую траву, машинально потерла ушибленный бок, подняла голову и — увидела разбегающихся от машины людей. А чуть ближе — стремительно мчавшегося в ее сторону беглеца. В разорванной штанине, с перемазанным лицом, с возбужденными, решительными глазами он походил на одержимого безумца, вдруг вырвавшегося на свободу, но неожиданно потерявшего что-то очень важное, бесценное, дорогое.

Уже совсем рассвело. Однако солнца не было видно — небо покрылось тугой свинцовой пленкой, готовой вот-вот лопнуть и обрушить на землю поток холодного затяжного дождя.

Они огляделись. Фургон горел, намереваясь через секунду-другую взорваться и потревожить глухую окрестность близ города красочным фейерверком шального огня. А пока — лишь приземисто клубился черным едким дымом над обширной марью, сплошь и рядом усеянной желтоватыми плешинами кочек да синевато-бледной россыпью голубики.

Раздумывать было некогда, и беглец рванулся к машине. С ходу выбил остатки переднего стекла кабины, из которой тотчас вывалилась рука убитого водителя, брезгливо отпихнул ее в сторону и бросился назад. Горячее дыхание взрывной волны догнало его скоро — подхватила, приподняла и резко опустила почти у самых ног обезумевшей от страха девушки.

— Господи! — оборвалось у нее внутри. — Ты что — спятил?!.

— Картина… — только и смог вымолвить парень, счастливо улыбаясь.

— Нашел из-за чего рисковать, — осуждающе мотнула головой Галинка. — Нужно самим спас… — И прикусила язык, растерянно глянула на сияющую физиономию своего спутника и изумленно простонала: — О-ой, да мы же за столбами?!.

— Где? — не понял беглец, мгновенно убирая с лица улыбочку.

— Машина пересекла границу, — шепотом пояснила Галинка. — Мы на чужой территории, в соседней республике… — И кивнув потемневшим то ли от гари, то ли от изумления лицом в сторону черной от дыма равнины, указала рукой: — Смотри, вон идут два ряда пограничных столбов.

— Значит, на нас напали пограничники?

Галинка чуть помедлила и закачала головой:

— Вряд ли, те бы не убежали. А эти… эти удрали. И вроде бы на нашу территорию. — Она уже немного успокоилась, и в ее глазах засветился привычный огонек живого любопытства.

— Выходит, они хотели нас догнать?

— Выходит, — вздохнула Галинка. — Но, наверно, не успели, кинули вдогонку гранату уже у самой границы…

Девушка старательно отряхнулась, осторожно, словно крадясь, вышла на середину широкого и прямого как линейка шоссе, придирчиво осмотрела незнакомую местность и совсем обыденным голосом обронила:

— Вот я и за границей. Всю жизнь мечтала… — И грустно улыбнулась.

— И ничего с тобой не случилось, — задумчиво заметил беглец. — Как и со мной…

Взгляд Галинки вдруг посерьезнел и она проговорила:

— Да, действительно, нам всю жизнь трендили: если пересечешь эту зону, то сразу же изменишься. Превратишься в дебила, идиота. А то и вовсе погибнешь. А тут, — она поджала губки, повела плечами, — как было, так все и осталось…

— А может все же что-то изменилось? — Парень подошел к девушке вплотную и взял ее за руку.

— Может быть, — ответила она, чуть помедлив; подняла глаза, с интересом глянула на беглеца и повторила, кивнув: — Может быть.

Небо над ними совсем почернело, послышался тяжелый кашель приближающейся грозы. А когда стал накрапывать мелкий, нарастающий дождичек, они быстро, не раздумывая, пошагали, обратно, в сторону границы. Однако скоро сзади послышался подозрительный гул. Оглянувшись, они увидели приближающийся вездеход.

Он обогнал их, резко развернулся и уставился на путников фыркающим радиатором. Несколько человек в грязно-зеленых, с белыми разводами комбинезонах выбрались из машины, потоптались на месте, словно пробуя на прочность слегка почерневший от дождя асфальт, затем один из них тихо, вразвалочку, то и дело поправляя небрежно висящий на шее автомат, направился навстречу молодым людям.

— Ой, кажется, пограничники! — испуганно дернулась Галинка. — Это конец!..

Однако парень так не считал. Он быстро развернул держащую под мышкой картину, швырнул ее на дорогу, схватил девушку за руку и, резко дернув на себя, шагнул вместе с ней на живописное полотно неизвестного гениального художника.


предыдущая глава | Приключения, фантастика. 1996 № 06 | cледующая глава







Loading...