home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...





3

Тело девушки вдруг куда-то поплыло, затем резко рухнуло вниз, стремительно полетело в пугающую бездну разрывающегося вглубь и вширь пылающего желто-красным вихрем пространства, — кувыркаясь и замирая, Галинка то и дело широко открывала рот, чтобы закричать, замолить о помощи, однако звука не было, все было тщетно, — и наконец, мгновенно сбросив с себя вес и всевозможные ощущения реального мира, безболезненно сжалось и идеально вписалось в картину, аккуратно пристроившись за спину уже сидящего там в старомодном плетеном кресле молодого человека.

Страх исчез, осталось только любопытство и удивление, и Галинка с интересом принялась наблюдать за растерянно мечущимися вокруг людьми.

Недоуменно озираясь, шныряя по кустам, запинаясь о кочки, пиная камни, палки, комья слипшейся глины, беспрерывно заглядывая под вездеход и даже под картину, все так же спокойно лежащую на мокром липком асфальте, они, конечно, были удивлены, вернее, изумлены неожиданным исчезновением перебежчиков.

Наконец один из пограничников, по-видимому офицер, на какое-то мгновение задержался у картины, но после все же прошагал мимо — вальяжно, не торопясь — однако через минуту вдруг вернулся и снова остановился возле нее, пренебрежительно выставив вперед, под самую рамку, тупой подкованный передок своего мощного новенького сапога.

Темные квадраты модных очков покрутились по сторонам, а затем уже не без любопытства уткнулись на валявшееся под ногами живописное полотно. Он осторожно коснулся носком массивной позолоченной рамки, внимательно оглядел ее, нервно выстукивая подошвой сапога какой-то модный ритм, потом легким пинком передвинул картину на более чистое место. А когда опустился на корточки и снял очки, то Галинку обдал цепкий въедливый прищур больших холодных глаз.

Рука стала приближаться, несоизмеримо увеличиваясь одними пальцами — длинными, гибкими, музыкальными, с аккуратно подрезанными ногтями, но все равно похожими на клещи, — отчего девушке снова сделалось нестерпимо страшно, до содрогания жутко.

Она попыталась отпрянуть, однако невидимая сила прочно удерживала ее в этой, казалось, естественной, почти не скованной позе, и поэтому, когда гигантские пальцы ловко подхватили картину, вознесли вверх, прямо к вздутому пупырчатому носу, по сторонам которого вытянулись леденящие душу водоемы глаз, Галинка лишь внутренне сжалась, не сумев даже вздрогнуть, вскрикнуть, зажмуриться.

Офицер внимательно осмотрел находку, отряхнул с полотна капельки влаги, постучал пальцем по рамке, оглянулся, позвал солдата, что-то сказал ему и отдал картину. Тот быстро обтер ее рукавом, расстегнул комбинезон, сунул за пазуху и побежал к вездеходу.

Вокруг по-прежнему резво бегали люди, оживленно разговаривали, бойко жестикулировали друг другу; их мимика была резкой, подчеркнутой, казалась неестественно выразительной, похожей на детскую — наивную, неподдельную, искреннюю. Но как только где-то проскальзывала фальшь, наигранность, там сразу же улавливался страх, просматривалась неприкрытая трусость, откровенная боязнь. Боязнь перед непонятным, необъяснимым, таинственным, вдруг, некстати, свалившимся на их, вроде бы, всегда удачливые головы.

Со стороны все это выглядело бы нормально, естественно, если бы ни одно, на первый взгляд, незначительное обстоятельство — для находившихся в пространстве картины людей данная сцена протекала в абсолютной тишине. Как в немом кино. И поэтому чувства Галинки смешались, казалось, в противоестественном сочетании. И страх, и восторг, и любопытство, и презрение — все перемешалось в ее клокочущей от возбуждения душе. Но когда их небрежно сунули в кабину вездехода и через некоторое время доставили к высокой, со смотровыми щелями вверху проходной будке, а потом провезли через раздвинувшиеся железные ворота на ровную забетонированную территорию, к большому пятиэтажному зданию, по бокам которого пристроились два приземистых барака, в свою очередь огороженных мощным каменным забором, — в ней возобладало лишь два чувства: страх и любопытство.

Через несколько минут картина уже лежала на столе одного из многочисленных кабинетов этого огромного мрачного заведения.

Глядеть пленникам в окружающую сферу было неудобно — все просматривалось как бы в одной плоскости, будто на экране какого-то супергигантского телевизора. Однако беглец все же смог рассмотреть кабинет. И первое, что отметил — с горечью и проклятием! — он опять попал в лапы лысого. Но ведь этого же не может быть! Не может!! Ведь они же совершенно в другом месте! В другой республике!..

Однако кабинет был, кажется, тот; стоял такой же массивный, с матовым покрытием стол, виднелся красно-белый флаг в стороне, а над развернутым в пол-стены полотнищем — два красочных портрета: важная особа в пышной аристократической одежде, смахивающей на царскую, и надутый широкомордый тип с лихо оттопыренными ушами.

Только приглядевшись повнимательней, беглец все же обнаружил кое-какие различия. Например, флаг — здесь пересекающие его поперек волнистые черные линии были более угловатыми, более четкими, более резкими. И у него отлегло на сердце. Они находятся в другом месте. В другом! И словно в подтверждение этого в кабинет вошел лихим, стремительным шагом не лысый — вошел другой человек, с огромной рыжей шевелюрой на вытянутой яйцеподобной голове.

Его слезливые, с припухшими веками глазки заинтересованно пробежали по картине, оглядели рамку и прищуро замерли. Нижняя губа отвисла, рука дрогнула, нерешительно приподнялась и осторожно ковырнула сломанным ногтем жирный мазок краски совсем рядом с лицом Галинки, затем провела ладонью по полотну и ритмично протарабанила пальцами по рамке. Желваки на лице нервно заиграли. Он выпрямился, потом вдруг схватил в горсть свою рыжую шевелюру, содрал ее с головы и со злостью швырнул на стул.

Беглец был так потрясен увиденным, что, если бы это было возможно, у него бы полезли глаза на лоб. Однако микровакуумное поле шифроблока неведомой сверхцивилизации прочно удерживало в себе человека, и поэтому лицо и тело оставались неподвижными, замершими, как и положено быть рисунку на картине.

Галинка же к этому обстоятельству, а точнее к человеку, скинувшему парик, отнеслась довольно-таки спокойно. Ведь она никогда раньше не видела лысого. Того — лысого. А если бы видела, то, конечно, была бы не менее изумлена. Ибо последний представлял собой точную копию первого.

Лысый что-то промычал себе под нос, заложил руки за спину, прошелся по кабинету, то и дело бросая косой взгляд на картину, после остановился возле стола, поразмышлял о чем-то, раскачиваясь на носках и покусывая нижнюю губу, затем резко нахлобучил парик на лысину, сгреб картину, выскочил из кабинета и помчался подлинному узкому коридору мимо стройной шеренги однообразных дверей. А когда подошел к предпоследней, с ходу пнул ее, ввалился внутрь и небрежно, даже со злостью бросил картину на стол, хрипло, с надрывом, поинтересовавшись:

— Как это понимать?

Розовощекий рыхлый человек с широким ровным пробором на жиденьких, аккуратно прилизанных волосах нехотя оторвал тяжелый зад от мягкого, роскошного кресла, недоуменно посмотрел сквозь толстые круглые линзы очков на рыжего, вернее, на лысого, затем перевел взгляд на картину, приподнял очки, вскинул белесые брови и в свою очередь полюбопытствовал:

— Та самая?

— Наверняка.

— Может, подделка? — растерянно буркнул розовощекий и вновь приподнял очки, но теперь уже в сторону вошедшего.

Рыжий недобро усмехнулся, уселся в кресло напротив, перекинул ногу на ногу.

— М-да, — тяжело выдохнул очкарик и тоже опустился в кресло. — Но рисунок изменен?

— В этом нет ничего странного — по описи в наших сверхсекретных каталогах она это частенько вытворяет.

— Кто — она? — не понял розовощекий.

— Картина! — рявкнул рыжий и вскочил. — Не понятно другое: как она могла к нам попасть?! Украсть ее практически невозможно! Это все равно, что стащить золотой запас страны?!

— Но мне докладывали, что в зоне столбов были какие-то люди…

— Были да сплыли! — бросил рыжий и вновь уселся в кресло.

— Их до сих пор не задержали? — насторожился очкарик.

— Увы, они исчезли бесследно.

С минуту помолчали, изредка, с напряжением, поглядывая на лежащий перед ними таинственный шедевр. Но видели они там не картину, нет. Вместо нее на столе лежала груда золота, которая могла бы стать их личной собственностью, не будь эта, на первый взгляд, невзрачная штуковина так хорошо известна в их мире — раздробленном, враждебном, издыхающем, но едином одним желанием: завладеть ею.

Картину нельзя было сбыть, продать, обменять, и поэтому вопрос стал однозначно: как выгоднее для себя, для своей карьеры, наконец, для своего отдела реализовать ее, а точнее — преподнести данный факт власть имущим?

— Кто пойдет докладывать Первому? — осторожно поинтересовался розовощекий и скосил кругляшки стекол на рыжего.

— Разумеется, я, — небрежно обронил тот, деланно вздыхая и недовольно кривя рожу.

«Проныра плешивая! — с ненавистью ругнулся про себя розовощекий, еще сильнее багровея. — Все себе тянет, себе!.. Лысый черт!» Однако внешне отреагировал вполне миролюбиво.

— Конечно тебе нужно докладывать. Кому же еще?.. Но необходимо, хотя бы, маломальское объяснение этому…

— Объяснение? — искренне удивился рыжий.

— Да! — уже увереннее, в надежде на то, что и ему что-нибудь перепадет от неожиданно свалившейся на их головы удачи, подал голос розовощекий.

— Объяснение уже найдено, — спокойно сообщил тому рыжий и усмехнулся. — Это отлично проведенная операция.

— Операция? — настала очередь удивляться собеседнику. — Какая? И кем проведенная?

— Обижаешь, коллега, обижаешь, — скривил губы рыжий. — Моим отделом проведенная операция, моим… — И как ни в чем не бывало отчеканил: — По захвату и переброске в нашу несравненную Республику этого бесценного реликвия! — И резко встал.

«Лисья рожа! — снова мысленно выругался очкарик и нервно заиграл желваками. — Опять хороший куш отхватит. А повышение — это уж точно!» И в сердцах проклиная свою чертову службу, свой опостылевший отдел и весь этот идиотский мир, отчаянно проскрежетал зубами.

А рыжий, не торопясь, подошел к столу, артистично поддел картину, небрежно сунул ее под мышку, глянул на розовощекого, едва заметно ухмыльнулся и злорадно подумал: «Ну что, переспелая хрюшка, получил?» И чинно прошагал из кабинета — провожающий взгляд коллеги по Управлению был откровенно недобрым, завистливым, злым.

И только когда закрылась дверь, розовощекий неожиданно подумал: «А ведь мог и не приходить. А пришел… Зачем? Наверное, все же чего-то боится, на всякий случай ищет козла отпущения… Дудки! Я ничего не видел и ничего не знаю!»

Все это время беглец и Галинка напряженно наблюдали за происходящим. И хотя разговор окружающих их людей не был им слышан, все же по жестам, мимике, темпераменту они многое понимали, то и дело удивляясь одному и поражаясь другому. Но более всего развернувшееся вокруг действие ошеломило, конечно, Галинку, и особенно — то, что многое из увиденного было, как бы, скопировано с ее родины, с ее зоны-государства.

Все было пугающе знакомо, до жути похоже: и люди, и здания, и даже местность, все — что успела она разглядеть или случайно заметить по пути сюда, хотя состояние неестественности, нездоровой взвинченности, какой-то ирреальности, даже мистики не покидало ее. И только теперь, уже чуть успокоившись, немного придя в себя, но еще находясь там, в том пространстве, — ограниченном, непонятном, таинственном, однако сознанием принятым, телом не отвергнутым, — она вдруг сумела сравнить, осмыслить увиденное и сделать этот неожиданный, потрясший душу вывод.

Это удивляло, ошеломляло, но, одновременно… и подавляло, вводило в недоумение, тупик, заставляло отвергать происходящее, принимать все виденное за тяжелый необузданный бред, нездоровый сон, за гипертрофированное воображение уставшего, измученного парадоксами мозга.

И вскоре Галинка окончательно растерялась. Растерялась от мельтешивших перед ее глазами потолков, дверей, стен, от многочисленных лозунгов на них, от всевозможных портретов там и тут, от хаотически скользящих вверх, вниз, взад, вперед разнообразных рук, ног, глаз, губ, неожиданно, внезапно превращавшихся в лица, головы, тела — удивительно знакомые, на кого-то похожие. До умопомрачения, безумия. Но на кого? На кого так похожие?!.

И еще одно обстоятельство напоминало об ее реальном мире, об ее Республике, об ее родине — не менее важное, не менее ошеломляющее. До жгучей разрывающей боли где-то внутри ее крохотного, псевдоматериального тела она чувствовала, она видела своим обостренным до крайности сверхчутким восприятием, что и духовная, что и нравственная жизнь этих клоунов-людей мало чем отличалась. А если и отличалась, то только в деталях — в одежде, в лозунгах, в призывах…


Рыжий почтительно пригнулся и принялся подобострастным голоском бесконечно преданного служаки докладывать о последних событиях какому-то важному хмуро-надутому вельможе. Сидел этот представительный тип за огромным искусно выделанным столом, посередине большой, блестящей серебром и золотом комнаты, стены которой были сплошь и рядом увешаны огромными транспарантами вперемежку с флагами разных расцветок и не менее красочными портретами таких же, как и хозяин кабинета, напыщенно-строгих морд.

— Это все? — пошевелил отвислой губой обладатель роскошных палат.

— Так точно, экселенц, — услужливо кивнул рыжий и осторожно просеменил к троноподобному месту, положил на стол картину, неслышно отступил назад.

Первый вскочил, нетерпеливо схватился за рамку, жадно впился маленькими едкими глазками в полотно, довольно пожевал губами, потискал ямочку на подбородке, удовлетворенно хмыкнул и изрек, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Значит, теперь можно смело и во всеуслышанье оповещать всех своих друзей и врагов, что эта удивительная вещица является нашей законной собственностью, да? Прекрасно!.. — И хитро прищурился в сторону рыжего. Но взгляд был устремлен мимо, за его спину, к окошку и — дальше, куда-то вглубь, в пространство.

— Да, теперь у нас есть неплохая возможность диктовать свои условия соседям, — осмелился высказаться рыжий.

— Прекрасно, прекрасно, — задергал головой Первый, словно сбрасывая с нее какую-то липкую паутину и, казалось, совсем не обращая внимания на слова подчиненного. — Прекрасно… Представляю рожу у соседей. Ха-а!.. — И плюхнулся в кресло, довольно растянув влажные губы, затем вдруг встрепенулся, сжал до посинения кулаки, саданул ими по подлокотникам и грозно прорычал куда-то в сторону: — Теперь я покажу этим свиньям!

Наверное, с минуту он сидел не шевелясь, стиснув пальцы в тугие кулаки и уткнувшись взглядом в пустоту, после резко вскинул голову, посмотрел на замершего в полунаклоне рыжего и озабоченно поинтересовался:

— А она не подведет?

— Никак нет, экселенц! Рисунок на картине изменен. А это значит, что в течение нескольких месяцев мы можем субсенсорно влиять на окружающих нас людей, действуя ментально на их подсознание.

— А радиус действия?

— Несколько километров, как и указано в каталоге!..

— Прекрасно, прекрасно! Вполне достаточно для этих многочисленных засраных Республик!.. Рисунок изменен давно?

— По данным нашей разведки еще несколько дней назад он был прежним, стоял на мертвой точке.

— Прекрасно! — вновь проворковал вельможа; звонко хлопнул своими пухлыми ладошками по коленкам, встал, вышел из-за стола, размеренно прошагал к рыжему. — Я благодарю вас! Вы можете смело готовить три дырочки: на лацкане пиджака и на погонах военного кителя! — И доверительно коснулся толстым коротким пальцем щупленького плеча подчиненного.

Водянистые глаза верного служаки радостно вспыхнули и — на какое-то мгновение очеловечились. Но огонек этот был недолгим: не успев окрепнуть — погас, растворился в глазах, не смог удержаться, разгореться там — сильнее, ярче. Увы, не получилось. Лишь слабой, беззащитной искоркой в бескрайнем, вечно сыром поле метнул он в последнем издыхании тонкий лучик света и — потух, исчез, уйдя куда-то внутрь, в черную холодную бездну.

Припухшие веки рыжего дрогнули, побелели, а еще через секунду — полуприкрылись, и все его лицо обрело прежнее, подобострастное выражение. Он вскинул голову и быстро отчеканил:

— Всегда служу Республике!


Темнота становилась нестерпимой, и беглец попытался пошевелиться. Однако это ему, разумеется, не удалось. Он лишь почувствовал во всем теле всепоглощающую безысходность и глухоту. Глухоту мрака, давящего на сознание, мозг — и ему стало страшно. Не за себя — за свою спутницу. Выдержит ли?

Беглец умел сходить с картины. Но делал это машинально, вслепую, повинуясь скорее какому-то инстинкту, чем разуму. И когда картину водрузили на стену в глухо закрытом, без окон, помещении, и за человеком, повесившим ее, закрылись двери, первое, что пришло ему в голову, было: немедленно сойти, тут же спрыгнуть, тотчас уйти, спешно убежать из этого плоского, неудобного, спирающего душу пространства.

Но что-то мешало, останавливало, — может, все тот же инстинкт? — и он заставил себя еще несколько часов находиться там. Чтобы быть абсолютно уверенным, что за ними не следят и что тайна их появления здесь останется не раскрытой. Ибо если это случится, исчезнет последний шанс убежать отсюда, убежать снова и, хотелось бы, навсегда. Иначе — гибель, смерть.

Труднее приходилось Галинке. Она не понимала, почему ее спутник тянет, не уходит с полотна, не помогает ей сойти, освободиться, снова очутиться в привычном ей мире, хоть и опасном, хоть и враждебном, но — своем, родном. Сама же она не могла этого сделать. Как и не могла сказать ему об этом.

Только когда по подсчетам беглеца наступила ночь, он сделал над собой небольшое усилие — и его плоское изображение осторожно соскользнуло в сторону, затем плавно, словно невиданное резиновое изваяние, надулось, наполнилось осязаемой материей, увеличилось в размерах до нормального и мерно опустилось на каменный пол.

— Галинка, иди сюда! — позвал он тихо, шаря в темноте руками.

Девушка ойкнула, и ее тело, проделало тот же пируэт, очутилось рядом с парнем.

Когда глаза немного попривыкли к темноте, они смогли уже основательнее осмотреться. Комната, где находились пленники, была небольшой, стены представляли собой идеально гладкие плиты, выпиленные, по-видимому, из какого-то прочного камня и которые упирались в крутой сферический потолок, зловеще напоминавший своды древних захоронений. А небольшая железная дверь, крепко посаженная в углу, быстро отогнала мысль о скором и легком освобождении.

Однако, подойдя ближе, они обнаружили еле заметный лучик света, с трудом пробивающийся между косяком и ржавой петлей навеса. Из чего нетрудно было сделать вывод, что где-то рядом горел свет, а значит — недалеко охрана, вернее, стража.

Беглец взял Галинку за руку — и сразу же уловил учащенный, встревоженный пульс на ее запястье. Стараясь успокоить девушку, он легонько сжал ей ладонь и тотчас почувствовал ответное пожатие.

Она была беспредельно благодарна ему, благодарна за то, что он ни на минуту не забывал о ней. И благодарность эту хорошо чувствовал парень. Чувствовал — и неизмеримо радовался. Окрылялся этой благодарностью, она придавала ему сил, и все это — что удивительно! — уже не казалось ему таким странным, необычным. Как совсем еще недавно. Странным и необычным теперь было другое — ощущение надвигающегося неземного счастья, пугающего счастья, доселе, вроде бы, никогда не испытанного им.

Беглец отпустил руку девушки, отошел в сторону, ощупал стены, поморщился, потом тихо, на цыпочках, подкрался к двери и прислушался. Затем слегка надавил на нее плечом — дверь даже не скрипнула. Тогда он осторожно постучал по ней кулаком. Звук получился тупой, глуховатый. Парень отступил на шаг, пошарил ногой по полу, наткнулся на небольшой камень и намерился было взять его.

Но беглеца остановил встревоженный голос девушки:

— Может, не надо?..

Парень замер в полусогнутом виде, после выпрямился, повернулся к Галинке, дотронулся до ее плеча и сказал как можно бодрее:

— Не беспокойся, все будет нормально, вот увидишь…

Галинка вздохнула и молча отошла к стенке.

Беглец поднял камень, перекинул из руки в руку, немного помедлил, а затем вполсилы саданул по двери.

Раздался резкий ноющий звук, прокатившийся стонущим эхом по мрачным и, казалось, уже давно всеми забытым коридорам этого древнего подземного хранилища.

Наверное, минуты три они стояли не шелохнувшись, прислушиваясь к гнетущей, звенящей в ушах тишине. Но за дверью по-прежнему оставалось безмолвно. Тогда парень снова, но уже несколько раз и настойчивее, с большей силой, протарабанил по тяжелым железным навесам.

Как только эхо умолколо, нехотя, с капризом, растворившись по лабиринтам этого зловещего подземелья, пленники уловили еле слышный цокот ботинок. А когда шаги поравнялись с дверью и собрались было проследовать дальше, парень вновь постучал. Но уже осторожно и не камнем — костяшками пальцев.

Шаги замерли, а через секунду — послышалось лязганье запоров. Дверь несмело, чуть-чуть, приоткрылась — и в образовавшемся проеме-щели появилась худенькая фигурка пожилого охранника.

Он прищуро оглядел помещение, вытянув вперед шею, но ничего не увидел — близорукие старческие глазки еще не привыкли к темноте. Тоща старик еще немного и уже смелее распахнул дверь. А увидев невесть откуда взявшихся людей, испуганно отпрянул и ошарашено округлил глаза. Рот перекосила судорожная гримаса, он замахал руками, будто отгоняя назойливых мух, и попятился назад.

— Спокойно, спокойно, — проворковал беглец, выставляя носок ботинка в проем двери и хватая старика за рукав. — Спокойно, папаша, мы не призраки, мы — люди… — И сразу же следом удивленно воскликнул: — Бог мой, вот так встреча! Здравствуйте!.. Вы не узнаете меня?

Галинка же вдруг резко шагнула вперед, изумленно оглядела охранника, ткнула ладошкой в блестящие пуговицы его новенького кителя и выдавила чуть не плача:

— Что это? Вы?.. Вы — в форме мрака?!

Старик продолжал обалдело пялиться на незнакомцев и ничего не мог внятно выговорить — лишь то и дело широко открывал свой беззубый рот, шлепая бледными потрескавшимися губами и испуская вместе с чесночным запахом подобие собачьего плача.

Но вскоре, убедившись, что неведомые «призраки» не собираются причинять вреда его драгоценной жизни, старик выдал что-то членораздельное:

— Я… я… меня заставили! — И сорвался на крик.

— Пантелей Елизарович, как вы сюда попали? — голос у девушки стал мягче, спокойнее.

— Я… я здесь служу, давно… — Взгляд его остановился на Галинке и принял более осмысленное выражение.

— Но почему вы в форме мрака? — вновь повторила она, но уже не так оторопело.

— Мрака? — вздрогнул старик; часто заморгал, с левого глаза соскользнула на грубую небритую щеку мутная слезинка. — А что это?..

— Это форма охранки, — выдохнула девушка, бросила на него осуждающий взгляд и брезгливо добавила: — Самая что ни на есть отвратительная, Пантелей Елизарович!

— Постойте, откуда вы меня знаете? — неожиданно сердито вопросил старик, обретая, кажется, свое естественное состояние.

— Да вы что?! — снова опешила девушка и только было собралась все ему объяснить, как почувствовала на своем локте руку беглеца.

— Не надо ничего говорить, — шепнул он. — По всей вероятности, он действительно видит нас впервые.

Она недоуменно, с вызовом, посмотрела на своего спутника, а встретившись с его настороженным, чуточку растерянным взглядом, неожиданно успокоилась и отошла в сторону.

— Послушайте, — обратился беглец к старику, продолжавшему насупливо, с опаской, поглядывать на незнакомцев. — Вы поможете нам?

Охранник вновь быстро заморгал, затем неожиданно глянул мимо плеча парня и вдруг — глаза у него округло полезли из орбит. Он решительно переступил порог, остановился в двух шагах от висящей на стене картины, резко, неестественно для его возраста, оглянулся, удивленно вскинул ершистые, с проседью брови и хрипло прокричал:

— А где!.. Где картина?!

— Какая? — машинально вырвалось у Галинки, и она приблизилась к охраннику.

— Которая висела на стене! — рявкнул старик со всхлипом и, отпихнув девушку в сторону, подскочил вплотную к картине, чуть ли не воткнувшись в нее носом. Он внимательно оглядел полотно, казалось даже принюхиваясь к давно засохшей краске, затем растерянным, даже немного плаксивым голосом прибавил: — Которую поручили мне охранять?..

— Еще есть охрана? — круто сменил тему беглец. Лицо старика сделалось матовым, желваки на его обвислых щеках часто заходили, и он обомлело прохрипел:

— Вы ее сперли?!

— Да нет, — поспешил успокоить его парень. — Эта та самая картина.

— Та самая?! — Он пошатнулся и вновь оторопело уставился на полотно. — Врешь, на той были парень и девка! А на этой — только кресло и… и эта чертова мазня! Где та картина, олухи? Сейчас прибежит охрана и…

— Не беспокойтесь, — оборвала его излияния Галинка, вздохнула, печально улыбнулась. — Эта та картина. Только без нас. Мы сошли с нее. Приглядитесь к нам…

— Что?! — испуганно дернулся старик, опять заморгал, но все же подошел ближе, внимательно, с опаской, оглядел их с ног до головы, — точно так же принюхиваясь, как и недавно к картине, и тыча носом чуть ли не в лица, — после резко отпрянул, замахал руками, словно отгоняя видения, и простонал еле слышно: — Господи!.. И впрямь похожи! Что же это?!.

— Успокойтесь, — беглец коснулся локтя старика. — Мы действительно с картины сошли. Но мы люди, не духи… Успокойтесь. — Помедлил, пока тот придет в себя, и продолжил: — Скажите, тут много охраны?

Пантелей Елизарович обалдело вылупил глаза, наверное, с полминуты смотрел на незнакомца не моргая, затем замотал головой и кое-как выдавил:

— Много!.. Очень много! — Потом торопливо затараторил: — Но я вам помогу!.. Помогу!.. Обязательно помогу! Подождите!.. — И попятился к двери.

Заперев ее, он какое-то время стоял не шевелясь, словно к чему-то прислушиваясь, а может быть, переводя дух и благодаря Бога, что выбрался из этого жуткого помещения живым и невредимым; после осторожно, будто не веря только что увиденному, постучал в дверь и просипел:

— Вы здесь?

А получив удовлетворительный ответ, растянул в подобие улыбки губы, довольно хмыкнул и, цокая по коридору стальными подковами сапог, быстро поковылял к секретному лифту — единственной ниточке, соединяющей это мрачное подземелье с внешним миром.

Снова наступила зловещая тишина, лишь где-то далеко за дверью монотонно капала вода, наполняя воздух каменного каземата почти осязаемой, ощутимо вязкой, дурно вонючей, до удушья сжатой, нудно-звенящей глухотой.

Галинка опустилась на корточки, прислонилась спиной к холодной сыроватой стене. Беглец тоже присел, дотронулся до рук девушки. Так и сидели они минут десять — молча, опустив головы, прислушиваясь к малейшему стуку, шороху за дверью, иногда путая свое гулко колотившееся сердце с тяжелыми шагами по коридору.

А когда стало совсем невмоготу, — и не потому, что ноги онемели, а от тяжелого, томительного ожидания, — они, не сговариваясь, враз поднялись и все так же, не выпуская друг у друга рук, направились снова к той ненавистной двери. И в этот момент послышалось приближающееся шарканье шагов. Однако в характерный для старика ритм ходьбы вмешался еще один, совсем незнакомый звук.

Беглец первым уловил этот посторонний цок — парень прижал палец к губам и легонько, на цыпочках, потянул Галинку в сторону, к стене. Железные засовы резко лязгнули, дверь жалобно скрипнула и нехотя отворилась. В проеме показалась плотная фигура незнакомого человека в черной кожаной куртке и ослепительно белых брюках, броско контрастирующих с блестящими темно-коричневыми туфлями на высоком заостренном каблуке.

Он настороженно пошарил по углам слегка затемненными стекляшками очков, быстро обнаружил у стены прижавшихся друг к другу молодых людей, уколол их удивленным взглядом, сморщился в улыбку, обернулся к стоящему сзади по стойке смирно старику, еле заметно кивнул ему и отошел в сторону.

Охранник встрепенулся, услужливо оскалился, шагнул вперед и начальственно распорядился: — Выходите!

Беглец отстранился от девушки, шагнул к двери и сказал:

— Нам нужно обязательно взять с собой картину.

Глаза у старика обеспокоенно забегали, он закачал головой, но человек в кожаной куртке не дал ему что-либо возразить, проговорив:

— Хорошо, возьмите ее.

А когда беглец переступал порог, взгляды их неожиданно встретились. И он узнал человека в кожанке! Это был тот, на кого они с Галинкой напоролись, когда заходили в дом за лекарством для старухи,

«Что же это?.. Государства-близнецы с людьми-близнецами?! — ошалело пронеслось у него в голове. — Невероятно! Бред, да и только!..»

Парень еще раз оглянулся. Да, это был он. Или его точная копия. И телесная, и, вероятно, духовная. Но так ли это? Например, старик был внешне похож на того, за столбами, но вот поведение его — подозрительное. Там он помог. А здесь? В этом мире?..

Из-за терзавших душу догадок он было совсем забыл о своей спутнице, вернее, не забыл, — просто увлекся, ушел в себя, задумался. Сейчас же, уже втиснутый вместе с конвоирами в подъемный лифт, он еще сильнее сжал ее маленькую теплую ладонь. А почувствовав ответное пожатие, машинально посмотрел на девушку. И — не узнал.

Губы у Галинки дрожали, лицо побледнело, а на вдруг появившейся мелкой сеточке морщинок у наполненных страхом и растерянностью глаз выступили маленькие блестящие бисеринки пота. И беглец понял: она тоже узнала его.

Он осторожно взял девушку за плечи — она доверительно прильнула к нему. И не понятно было парню: или вздрагивает от подъема этот допотопный, давно не смазанный лифт, или бьется мелкой дрожью хрупкое девичье тело.

Минут через пять они уже подходили к кабинету следователя. И как беглец не пытался заговорить со стариком и спросить, что все это значит, тот лишь хрипло отнекивался и ехидно скалился.

Таким циничным, таким подлым предательством, такой чудовищной изменой некогда доброго, умного, честнейшего человека Галинка была потрясена до основания.

Однако, было ли здесь предательство, если это был, по-видимому, совершенно другой человек?

Этого она не знала. Не могла знать. Об этом, кажется, догадывался только беглец. И поэтому не был так удручен происшедшим.

А когда в кабинет вошел все тот же лысый-рыжий и предложил им сесть, то теперь Галинка приняла это уже как должное — ее основательно перебудораженное сознание просто не могло ни на что реагировать; она устала удивляться, ее нервы уже адаптировались ко всем этим невероятным перевоплощениям, эмоции притупились, ушли, исчезли.

Галинка была спокойна. Даже слишком. Что не ускользнуло от внимания следователя.

— Вам… вам плохо? — забеспокоился он, устремляя на нее свои колючие глазки.

Однако девушка, казалось, ничего не видела и ничего не слышала — она по-прежнему тупо смотрела куда-то вперед. Отреагировал на вопрос беглец, ибо уловил в этих словах что-то искреннее, ненаигранное.

Парень тряхнул Галинку за рукав — та встрепенулась, удивленно, будто только сейчас вошла в эту комнату, осмотрелась, затем остановила взгляд на следователе и вдруг с иронией в голосе проговорила:

— Нет, мне очень хорошо, даже слишком…

Беглец улыбнулся, удовлетворенно посмотрел на девушку. Да, она уже оправилась от потрясения и теперь, кажется, проявляет свой характер. Это хорошо и — плохо. Ведь сейчас нужно быть предельно осторожным.

Однако, как ни странно, улыбнулся и лысый. Это еще раз, и теперь уже намного сильнее удивило парня — что-что, а такого раньше за его двойником не наблюдалось.

Беглец недоуменно вскинул голову, а встретив прямой доброжелательный взгляд следователя, вдруг потупился и уткнулся в ковровую дорожку под ногами. Невероятно! Непостижимо! Снится ему все это, что ли? Если он так умело играет — то этот мир потерял гениального актера!

Между тем лысый без тени притворства заметил:

— Ну и прекрасно. — Кивнул старику и рядом стоящему помощнику в кожаной куртке. — А вы можете идти. — И откинулся в кресле.

Кожаная куртка сразу исчезла за дверью, старый же охранник затоптался у порога, пробурчав:

— Они хотели убежать… Они просили меня…

— Идите! — резко оборвал его откровения лысый. А когда тот испуганно ретировался, проскрежетал зубами, нервно дернул шевелюрой парика, почесал переносицу, переложил стопку бумаг с места на место, крепко, словно унимая дрожь в теле, стиснул руки на животе, вмяв его чуть ли ни до позвоночника, после поднял на пленников покрасневшие от усталости глаза и проговорил уже вполне добродушно: — Так откуда же вы, братцы, пожаловали к нам? — И шумно выдохнул полной грудью.

— Странный вопрос, — колыхнул плечами беглец, — разумеется, из вашей гостеприимной подземной гостиницы.

— Но как вы туда попали? — почти равнодушно бросил следователь. — Я, кажется, вас туда не поселял. — Бледноватые губы дернулись в усмешке, он поднялся и вышел из-за стола.

Беглец внимательно посмотрел на лысого и — вдруг решился:

— Вам, наверное, это покажется странным, нет — невероятным! даже диким! но мы, — он взял Галинку за руку, — мы сошли с этого полотна, — и кивнул в сторону лежащей на столе картины.

Однако лысый среагировал на это признание довольно-таки холодно. Он, казалось, безучастным взглядом скользнул по лицам незнакомцев, подошел к картине, посмотрел на нее, слегка вскинув брови, и отодвинул от себя — резко, едва касаясь, как будто что-то колючее, опасное, затем недовольно сморщил лоб и о чем-то напряженно задумался.

Минуту спустя, пробарабанив пальцами по столу, он незаметным движением поправил парик и хмуро обронил:

— Кажется, это действительно правда…

Беглец набрался было смелости поинтересоваться: что — правда, как тот резко вскинул голову, пристально посмотрел в их сторону и спросил:

— Вы кому-нибудь еще об этом говорили?

— Только Пантелею Елизаровичу, — тихо и чуть виновато отозвалась девушка.

— Пантелею Елизаровичу?.. Кто это?

Видя, что его подруга застыла с открытым ртом, беглец пояснил:

— Ну, этот… старик. — И кивнул на дверь.

— А-а, — протянул следователь, — наш старший охранник… — И пожевал губу. — Это плохо, очень плохо. — О чем-то поразмышлял, а затем промолвил: — Ну да ничего, как-нибудь договоримся с этим… — Внезапно замолк, внимательно посмотрел на пленников и неожиданно признался, кисло улыбнувшись: — А я и не знал, как зовут эту мерзкую личность.

— Неправда! — гневно выкрикнула Галинка. — Он хороший человек!

Лысый грустно улыбнулся, показал головой:

— Увы, прекрасная незнакомка… Если бы вы попали к моему заместителю, то сейчас, наверняка, этот «хороший человек» с большим удовольствием помогал бы ему «работать» с вами в камере признаний. А вы знаете, что такое камера признаний? — И уперся холодным взглядом в девушку.

Та отчаянно замотала головой, закрыла лицо руками, сорвалась на крик:

— Ну как же так?!

Беглец осторожно взял ее за плечи и попытался успокоить. Но она сердито отстранилась и вновь, теперь уже сквозь слезы, вопросила:

— Ну как же так?! Я ничего не понимаю!.. — И с мольбою в глазах уставилась на следователя.

— Успокойтесь! — бросил тот стальным голосом. — Ничего тут непонятного нет. Просто этот человек рьяно, сверхдобросовестно выполняет свои обязанности! Лучше скажите, почему вы назвали его по имени-отчеству? Вы что — знали его раньше?

Галинка неожиданно перестала всхлипывать, смахнула со щек слезы и неприязненно, даже с ненавистью, глянула на следователя. Но беглец не растерялся, уловив перемену в девушке, и быстро среагировал:

— Он нам представился…

— Даже так? — брови у следователя поползли вверх. — Скажите, какой вежливый! — Он усмехнулся, подозрительно оглядел пленников, потом вдруг махнул рукой и, скорее для самого себя, подметил: — Да это и неважно.

Лысый опять повернулся к картине, легонько пробарабанил по полотну ладонью и, не поднимая головы, вновь поинтересовался, но — не настойчиво, словно вскользь:

— И все же ответьте: кто вы такие, откуда и с какой целью прибыли к нам через эту… эту чертову картину?

— А почему вы решили, что она «чертова»? — увернулся от вопроса беглец.

— Ну как же? — искренне удивился следователь. — Ведь вы же сошли с нее… — Обеспокоенно пробежал взглядом по картине и добавил, стрельнув на незнакомцев своими въедливыми глазками: — Или не так?

Беглец чуть помедлил, пристально всматриваясь в так хорошо знакомые черты лица этого странного человека и пытаясь разгадать его затаенные мысли, — притворяется или на самом деле ничего не знает? — затем сдержанно ответил:

— Нет, не так. Мы действительно сошли с картины. Точнее, я один материализовался в вашем пока не совсем мне понятном мире. Я и до сих пор не до конца понимаю себя, не до конца знаю, кто я такой? где моя родина? что я делаю здесь?.. Спутница же моя — из вашей действительности. — Помолчал и уточнил: — Я ее взял туда, в блокированный континуум пространства, чтобы убежать от ваших вездесущих охранников… Однако я, да и, наверное, Галинка удивлены не сколько вашим необычным поведением, а тем, что вы так быстро поверили нам. Почему?

Но лысый, казалось, не обратил внимания на последние слова парня, он, как бы обрадовано всплеснул руками, округлил свои слезящиеся глазки, широко улыбнулся и удовлетворенно проворковал:

— Так-так, значит, это за вами гонялись на границе? — Быстро прошагал к столу, уселся, выдвинул нижний ящичек, достал сигареты, предложил незнакомцам, но, получив отказ — удивленный от девушки, ухмыляющийся от беглеца, — бросил обратно, признавшись, что и сам не курит, а держит так, на всякий случай, для гостей, затем с довольной миной повторил: — Значит, это за вами гонялись… — Насупил брови и задумчиво прибавил: — …и не поймали. А я уж грешным делом подумал, что это мои люди продырявились… — И кольнув взглядом молодых людей, неожиданно проговорил зычным, порывистым голоском: — Вы, кажется, говорили о моем необычном поведении?

— Да, — решительно мотнул головой парень, — говорили. — Чуть помедлил и резко кивнул ему прямо в лицо: — Я знал вас совершенно другим!

— Другим?.. Я, по-моему, все время такой. Да и с вами, кажется, встречаюсь впервые, разве не так? — Однако в голосе лысого отчетливо проскользнули откровенно фальшивые нотки, и нетрудно было догадаться, что врать этот человек не умеет, или — не любит.

— С вами — нет, не встречались, — спокойно проронил беглец, — но вот с вашим двойником — приходилось. Это абсолютная противоположность…

Следователь поджал губы, повел головой, вздохнул и словно нехотя поинтересовался:

— И где же этот тип проживает, а?

— Здесь, не далеко, — глядя прямо тому в глаза, ответил парень, — за линией границы, а точнее — за столбами, как принято у вас говорить.

— Нет, — качнул головой лысый, — у нас так не принято. — И сухо прибавил: — У нас говорят: за бугром зеркальной зоны.

— Значит, вам все же кое-что известно?

Лысый как-то странно посмотрел на парня — ни то с укором, ни то с осуждением, — после уткнулся себе под ноги и выдохнул:

— Не кое-что, а — все! — И снова вперил свой колючий взгляд на замерших от удивления незнакомцев.

— Но тогда почему вы не объединитесь? — подался корпусом беглец. — Ведь они же, по существу, ваши братья!

— Этого делать нельзя, — спокойно ответил следователь и, морщась, потер ладонями виски. — Произойдет непоправимое… — Он вдруг поднял голову и огорошил его вопросом: — Что такое аннигиляция, знаете?

— Аннигиляция? Есть такое физическое понятие…

— Не только физическое, — сдержанно заметил лысый, помолчал и неожиданно бросил прямо в лоб: — Произойдет взрыв!

Беглец задержал дыхание, улыбнулся, мотнул головой:

— Абсурд, чистейшей воды абсурд…

— Конечно! — решительно поддержала его Галинка. Но интуитивно почувствовав неуверенность этого утверждения, повторила уже не так эмоционально: — Конечно, абсурд…

— Вы не так меня поняли, — устало отозвался лысый. — Произойдет психосубсенсорный взрыв сознания людей.

Беглец вскинул брови и проговорил чуть ли не задыхаясь:

— Но как… как же тогда здесь люди живут, если знают, что там, — он, распаляясь, сорвался на крик, — там, совсем рядом, есть их зеркальные двойники?!

— Они не знают, — буркнул следователь, снова уткнувшись взглядом в пол.

— Но вы же сказали!..

— Знают те, — жестко перебил его лысый, — кому это положено!

— По должности?

— Нет. — Чуть помедлил и пояснил: — По категории допуска…

Парень поджал губы, покачал головой и тихо обронил, глядя куда-то в сторону, в пустоту:

— Странный мир, странный…

— Для вас, может быть, и странный, для нас же — обыденный, привычный. — Лысый поднял голову, перевел взгляд на Галинку и одарил ее улыбкой: — Правильно я говорю, соседка по государству, а?

Та дернула плечами, сказала:

— Не знаю… Наверно.

— Это было всегда? — беглец вновь принялся сверлить лысого глазами.

— Нет. — Следователь выпрямился на стуле. — Это произошло около тридцати лет назад, во времена, так называемого, «информационного коллапса», вызванного в основном из-за умышленного дефицита правды о незримо присутствующем на Земле уже многие сотни лет Иноразуме. Кстати, возможно это и спасло всех нас. А как такое случилось?.. — Он поджал губы, шевельнул бровями. — Объяснений было много. И сдвиг параллельных пространств, и соприкосновение нашей части Вселенной с газопылевым облаком из антиматерии, и даже вмешательство потусторонних сил. В общем, всякого было наговорено. Однако, самое правдоподобное, на мой взгляд, объяснение — это резкий всплеск экспрасентсивных излучений одновременно у всех живущих на планете людей. Ну а в итоге, говоря словами одного из ученых, — парадоксальное расслоение континуума пространства на ряд разнородных координат с общей исходной точкой в пространстве-времени…

— Но почему этот всплеск произошел сразу, одновременно? — не унимался парень.

Лысый грустно улыбнулся, поиграл желваками.

— Да потому, молодой человек, что в то время все человечество, все люди, от мала до велика, были вовлечены, я бы сказал, в гигантский, в чудовищный эксперимент, социальный эксперимент, а точнее — социальный конфликт. Общество было политизировано до такой степени, что в какой-то момент, по-видимому, произошло слияние всех биоизлучений в один мощный, в сто крат увеличенный резонансом пучок-импульс… Между прочим, именно тогда-то и поползли первые слухи об этой удивительной картине.

— Значит, вы знали об ее необычных свойствах? — тут же ввернул беглец.

Лысый пошевелил бровями, заерзал на стуле.

— Лично я многому не верил, да и сейчас не верю. Ведь вокруг нее было столько всяких сплетен, сказок, мифов!..

— Каких, например?

— Ну, хотя бы, что она является посланницей самого Всевышнего и что через нее он исцеляет нашу несчастную Землю. Или совершенно противоположное — мол, она и есть виновница всех наших бед. Или уже более реальное: эта картина есть продукт вмешательства в нашу цивилизацию чужого разума.

— Доброго или злого? — усмехнулся парень.

— Не знаю, — сердито пробурчал лысый и вновь потер виски, — но этот миф более вероятный.

— Значит, вы только сейчас убедились в ее реальном существовании?

— Наверное, — пожал плечами он и шумно вздохнул. Затем поднял глаза, колюче уставился на молодых людей и ворчливо бросил: — Может, хватит вопросов, а? А то непонятно, кто здесь подследственный, а кто… — И умолкнув, казалось, недобро скользнул по ним строгим взглядом.

Однако, беглец не опешил, не смутился и вполне искренне проговорил:

— Может, и хватит, не знаю…

Следователь тяжело выдохнул, взор его неожиданно потух, он облокотился на стол и тихо, с хрипотцой, признался:

— Вот и я не знаю.

Наступившую паузу нарушил сдавленный голос Галинки:

— Что вы намерены с нами делать?

— Отпустить, — просто, без какой-либо игры, словно невзначай, мимоходом, кинул ей эту фразу лысый, затем поднялся, вышел из-за стола, не спеша прошелся по кабинету, опустив голову и заложив руки за спину, после остановился напротив пленников, резко тряхнул своим рыжим париком и со злостью в голосе проговорил, разводя руками: — Но как это сделать — не знаю!

Он снова прошагал к столу, опустился на стул, немного посидел, изредка бросая колючие взгляды на замерших в тревожном ожидании пленников, после снова потискал пальцами виски, — теперь уже рьяно, сердито, — поморщился, вздохнул и, звонко хлопая по лежащей перед ним папке, объявил:

— В общем, так. Сейчас вас отведут в камеру, а я постараюсь подготовить побег.

— А старик? — напомнил беглец.

— А старик… он скоро сменится, стражник будет другой. Да и не это сейчас важное… — Он махнул рукой и о чем-то задумался, механически бросив: — С этого здания так просто не убежать.

— Но тогда — как?

— Пока не знаю, — хмуро буркнул лысый и снова поднялся, вышел из-за стола. — Но побег нужно осуществить как можно быстрее. — И помолчав, прибавил: — Пока о вас не доложили Первому.

Беглец встал, подошел к следователю и крепко пожал ему руку. Галинка же робко чмокнула его в щеку. Лысый потупился, пробормотал:

— Ну что вы, что вы… — Чуть помедлил и спросил: — А как быть с картиной?

— Мы ее возьмем с собой, — твердо проговорил парень, а затем добавил, вздыхая: — Это, к сожалению, единственное в вашем жестоком мире пристанище, где мы можем, более-менее, чувствовать себя в безопасности. Жаль только, не имеем возможности оставаться там долго…

— А почему? — встрепенулась Галинка. — Хоть в ней и не слишком комфортабельно, все же это, по-моему, было бы наиболее правильное решение в данной ситуации. Убежать, спрятать картину где-нибудь, войти в нее и переждать, пока все ни поутихнет, правда?

— Конечно, — согласился беглец, дернув щекой, — неплохо было бы таким образом удрать от этих псов… да и хорошо бы было все обдумать, осмыслить, отдохнуть, наконец… — Он свел гармошкой лоб, потер переносицу, а уже после возбужденно продолжил: — Но я чувствую, чувствую подсознательно, всем своим нутром, что после разгерметизации шифроблока, то есть, после внедрения в его структуру, в его сугубо индивидуальное поле инородного тела, в данном случае твоего, Галинка, вторичный заход туда безопасен только на определенное время. И, кажется, очень ограниченное! Почему — я не знаю… — Он поднял на девушку полные печали и жгучего отчаяния глаза, затем перевел взгляд на лысого и неожиданно срывающимся голосом вопросил: — Господи, да кто же я — робот или человек?!

Галинка сразу же подскочила к нему, прижалась, нежно прошептала: «Да человек ты, человек!..» А следователь смущенно отвернулся, отступил к столу, но затем все же вернулся, взял его за плечо и тихо, с надрывом, выдавил:

— Все будет нормально, парень… поверь! Должно быть нормально! Иначе, зачем мы все живем… — И улыбнулся почти одними глазами — приветливо, искренне. — А свою картину, конечно, возьмите. Иначе — как?.. Хотя это и осложнит несколько ситуацию…

— Почему? — забеспокоился беглец.

— К сожалению, о ней известно не только нам с вами. — Помолчал и бросил: — Если бы можно было повернуть время вспять!.. — Он скрипнул зубами и резко всплеснул на своих побледневших щеках желваками. — Я ведь хотел использовать эту картину для того, чтобы столкнуть лбами двух враждующих между собой лидеров, и на этой волне скорректировать ход развития нескольких соседних республик. А точнее — попытаться их объединить… — Он отчаянно махнул рукой и отвернулся.

— Что же тогда делать? — опешил парень.

— А ничего, — губы лысого снова дрогнули в улыбке. — Просто нужно ускорить ваш побег. — Печально посмотрел на них и уточнил: — Это необходимо сделать в ближайшие час-два… — Вздохнул, пожевал губу, а затем тихо добавил, возвращаясь к прежней теме: — Вряд ли эта волшебная штуковина, — он кивнул на картину, — помогла бы нам объединиться. Я это, кажется, понял, только сейчас. В первую очередь нужно переделать наше сознание, наше мироощущение, нутро наше поганое очистить, а уж потом… И никакие здесь чудеса не помогут!

А перед тем, как войти охранникам, — но теперь уже другим, — и снова увести их, опять под землю, опять в тот мрачный, трижды проклятый сырой каземат, беглец шагнул к столу, взял картину, на секунду задержался, о чем-то задумавшись, затем оглянулся на лысого и вдруг проговорил дрогнувшим голосом:

— У меня сложилось впечатление, что вы решили нам сразу же помочь, как только увидели здесь, в своем кабинете. Почему?

Следователь замер, уставившись на парня, потом опустил голову, уткнулся в ковровую дорожку и тихо обронил:

— Не знаю… — Чуть помедлил и продолжил: — Может, потому, что, наверное, еще не совсем потерял совесть, а может… — Он запнулся, повздыхал тяжело, обреченно, затем поднял на беглеца наполненные болью и отчаянием глаза и глухо закончил: — А может потому — и это, по-моему, правильнее всего будет — что вы, дорогие мои таинственные незнакомцы, каким-то образом помогли мне понять — понять четче и острее — всю безнадежность, всю бессмысленность этого идиотского мира, и я вдруг уверовал, кажется, в возможность более целенаправленной, более достойной, более справедливой жизни…


предыдущая глава | Приключения, фантастика. 1996 № 06 | cледующая глава







Loading...