home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Черчилль уступает «Драгуну»

В 1944 г., когда война близилась к концу, Оруэлл заново пересмотрел свою публицистику последних лет. «Первое, что я должен признать, – что по меньшей мере вплоть до конца 1942 г. я сильно ошибался в анализе ситуации, – писал он. – Я абсолютизировал антифашистский характер войны, преувеличивал действительные социальные изменения и недооценивал огромную силу реакции»[871]. Он не мог знать, когда писал это признание, что всего через семь месяцев к власти придет лейбористское правительство и начнет осуществлять некоторые из масштабных социальных изменений, которые он поддерживал.

Черчилль уже не был способен на такую интеллектуальную гибкость, отчасти потому, что устал, но также из-за ощущения, что его со всех сторон блокировали американцы. К концу лета 1944 г., когда армии союзников продвигались к Германии, янки стали пользоваться новой тактикой, вежливо принимая к сведению советы британских союзников и игнорируя их. «До июля 1944 г. слово Англии имело значительный вес, – отметит Черчилль через десять лет. – После этого я видел, что важные решения принимает Америка»[872].

Черчилль узнал это на горьком опыте в то лето, когда американцы снова и снова отмахивались от его протестов против разработанной ими операции «Драгун». Ее план предполагал вторжение в южную Францию и продвижение на северо-восток для воссоединения с войсками, высадившимися в Нормандии. Ранее Черчилль был прав, предпочитая атаковать нацистов по периферии, поскольку это давало русским причину продолжать участвовать в войне. Однако к середине 1944 г. союзники были уже достаточно сильны, чтобы наступать в сердце Европы. Время ударов по периферии прошло.

Черчилль давно уже предпочитал ориентироваться на фактическую ситуацию, потому что она поддерживала его стратегическое видение. Теперь факты были против него, и он, очевидно, не знал, что делать.

В своих мемуарах он преподносит эту проблему, утверждая, что вопрос об операции в южной Франции «ознаменовал первое серьезное расхождение в большой стратегии между нами и нашими американскими друзьями»[873]. План не понравился ему, в частности, тем, что требовал перебросить войска союзников из северной Италии. С его стороны это было нерационально, поскольку на итальянском фронте сложилась патовая ситуация. Даже если бы оборону немцев удалось прорвать, союзники, двинувшись на север, столкнулись бы с другими немецкими войсками, надежно укрепившимися в альпийских ущельях. Кстати, Сталин привел этот аргумент восемью месяцами ранее: на Тегеранской конференции едва ли не первым его высказыванием стал настоятельный совет отказаться от этого плана. С советской точки зрения, сказал он, Италия не «подходящее место для попытки развить наступление на Германию; этому мешают Альпы, которые служат почти непреодолимым барьером»[874]. Разумеется, не исключено также, что Сталин не хотел, чтобы войска союзников продвигались к тем частям Восточной Европы, на которые он положил глаз, а вскоре занял и подчинил себе.

Черчилль долго и упорно противился операции на юге Франции, отправляя многочисленные письма Рузвельту и его советникам. «Нет сомнений, – утверждал он, – что наступление вверх по долине Роны, начавшееся в конце августа, легко может быть блокировано и остановлено»[875]. Через несколько недель он вновь отправил телеграмму Ф. Д. Р., «умоляя» его отменить приказ о наступлении. Он обрабатывал Эйзенхауэра, предсказывая, что операция «Драгун» потерпит фиаско, подобно высадке в Анцио, где войска союзников увязли на долгие месяцы. «Айк сказал “нет” и повторял “нет” весь вечер, в конце концов сказав “нет” во всех формах, существующих в английском языке», – записал в дневнике офицер-порученец Эйзенхауэра[876]. Тогда Черчилль стал обвинять американцев в «давлении», грозя подать в отставку из-за несогласия с операцией «Драгун».

Ни тогда, ни позже он так и не признал, что операция на юге Франции была успешной. Она осложнила положение немцев и во Франции, и в Италии. При высадке войск в середине августа 1944 г. в Нормандии американцы встретили на удивление слабое сопротивление прежде всего именно потому, что немцы были вынуждены обороняться на разных фронтах. В течение месяца американцы преследовали отступающего противника от Французской Ривьеры почти до того места, где сходятся границы Франции, Швейцарии и Германии. Там наступающие части соединились с армией Паттона. Возможно, Черчиллю, как и Монтгомери, еще предстояло осознать, как быстро может продвигаться моторизованная армия США.

Если в начале войны он отличался гибкостью ума, то теперь был вздорным и придирчивым. «До сих пор это производило эффект, противоположный тому, что было задумано», – продолжал он настаивать после высадки войск[877].

Даже в мемуарах, написанных несколько лет спустя, Черчилль отказывался признать факты. Он утверждал, что, даже если бы операция «Драгун» освободила средиземноморские порты, например Марсель, «это не помогло бы, потому что произошло бы слишком поздно. Именно так и получилось, и уже в 1944 году было понятно, что так будет»[878].

На самом деле, как отмечают историки Уильямсон Мюррей и Алан Миллетт в своей великолепной истории Второй мировой войны, «американцы были правы»[879]. С точки зрения логистики захват южных портов Марселя и Тулона «стал поистине даром небес для снабжения войск США, сражавшихся на границе Германии осенью и зимой 1944–1945 гг., тем более что союзники не могли использовать порт Антверпена вплоть до декабря». Марсельский порт почти не пострадал, как и железнодорожные пути к нему – в отличие от железных дорог северной Франции, разбомбленных при подготовке к высадке десанта в Нормандии. В 1944–1945 гг. четверть объема всего снабжения союзников в Западной Европе поступало морем в порты юга Франции[880], откуда грузы быстро доставлялись на фронт по железным дорогам. К декабрю 1944 г. союзники ежемесячно получали 501 тысячу английских тонн[881] грузов через Марсель и соседние порты[882], в два раза больше, чем через все порты севера Франции. Черчилль был слаб в логистике, возможно, это одна из причин, по которой Антверпен так долго оставался в руках немцев.

Не исключено, что раздражение Черчилля из-за операции «Драгун» заставило его упустить ряд возможностей. Летом 1944 г. его выдающийся ум мог переключиться на более крупные проблемы послевоенного мира. Например, как противодействовать вероятному захвату Россией Восточной Европы? В частности, можно ли было помочь Польше? Эти вопросы были достойны его интеллектуальных возможностей. Но может быть, они были настолько масштабными или трудноразрешимыми, что он предпочел направить свои силы на второстепенный вопрос о высадке десанта на юге Европе.

По мере того как все отчетливее проступали контуры послевоенного мира, Черчилль становился все мрачнее, впадая в хандру, которую принято называть «тоска зеленая»[883]. За ланчем в августе 1944 г. он сказал Вайолет Бонэм Картер: «Мир, который открывается нам, ужасен»[884]. В тот вечер она записала в дневнике: «У. произвел на меня впечатление очень усталого человека… Главное, я не почувствовала восторга близящейся победы, который ожидала увидеть».

Через несколько недель он мрачно сказал своему врачу: «Я не верю в этот дивный новый мир»[885].

Когда-то этот человек глубоко вникал во все подробности, связанные с войной, теперь порой казалось, что эта тема ему наскучила. В сентябре 1944 г. во время встречи в верхах в Квебеке один из секретарей пытался ознакомить его с планами зон оккупации Германии в момент, когда Черчилль принимал ванну. Он с удивлением наблюдал, как премьер-министр время от времени с головой уходил под воду, становясь «глухим к некоторым фрагментам текста»[886].

Британцы склонны дуться, если их отодвигают на второй план. Уныние генерала Брука осенью 1944 г. выразилось в утверждении, что усилия союзников тормозили «два главных фактора… a) американская стратегия и б) американская организация»[887]. Это было не просто брюзжание, а неверная оценка реалий войны. Видящиеся ему проблемы Брук предлагал решать следующим образом: «Мы должны забрать руководство у Эйзенхауэра»[888]. Сама вера в возможность этого свидетельствовала об элементарном непонимании соотношения сил двух стран. Как плохо Брук понимал американцев, показывает запись об Эйзенхауэре, сделанная им в это время для себя. Успех наступления союзников на Германию, считал он, «полностью зависит от того, насколько Монти сумеет справиться с ним»[889]. Похоже, Брук не подозревал, что Эйзенхауэр терпеть на мог Монтгомери, не доверял его суждениям в отношении военных действий, возмущался его неспособностью освободить критически важный бельгийский порт Антверпен, видел его непонимание того, как действуют на фронте американцы, а вскоре и всерьез задумался о его отстранении, – это было во власти Эйзенхауэра. Это Айк справлялся с Монти, а не наоборот.

Подобные проявления язвительности не были редкостью в первые недели и месяцы после высадки десанта в Нормандии. В октябре 1944 г. генерал-лейтенант сэр Генри Поунелл, старший британский офицер в Азии, записал в дневнике, что американцы являются «очень сырой, незрелой и необразованной нацией, не имеющей никакого представления о том, как себя вести»[890]. Что любопытно, Поунелл позднее помогал Черчиллю написать шесть томов воспоминаний о войне, но, похоже, никак не повлиял на описание англо-американских отношений.

В начале 1945 г. Брук, высший военный советник Черчилля, находил, что тот «выглядит очень старым, очень непоследователен в мыслях, и глаза у него вечно на мокром месте»[891]. Действительно, Черчилль был изнурен умственно и физически.

Старому мировому порядку приходил конец. В феврале Черчилль в последний раз увиделся с Рузвельтом на борту корабля ВМФ США «Куинси» в гавани Александрии в Египте после Ялтинской конференции. «Я чувствовал, что его связь с жизнью совсем ослабла», – писал Черчилль[892]. Через два месяца Ф. Д. Р. умер.

По непонятной причине Черчилль, часто и легко пускавшийся в путь во время войны, решил не присутствовать на похоронах Рузвельта, ссылаясь на загруженность делами в правительстве. Это объяснение не внушает доверия, если вспомнить, как он носился по всему свету в годы войны. Похоже, Черчилль решил, что после пяти лет заискиваний перед американцами настало время им прийти к нему. «Я думаю, было бы хорошо, если бы президент Трумэн приехал сюда», – написал он в записке королю, в которой объяснял, почему принял решение воздержаться от поездки в Америку[893]. Затем, несмотря на заявления о неотложных государственных делах, он отправился на уик-энд за город и так увлеченно танцевал со своей дочерью венский вальс, что у него закружилась голова, он сказал «стоп» и упал на стул[894]. Один член парламента, видевший Черчилля примерно в это время, сказал, что тот кажется «поразительно безразличным»[895] к смерти Ф. Д. Р.

Врач Черчилля Чарльз Уилсон подозревал, что Черчилль подустал от Ф. Д. Р. «Умонастроение Рузвельта – я имею в виду его погруженность в социальные проблемы и в права обывателя – не вызывало отклика у Уинстона. Война – единственное, что было между ними общего»[896]. Уилсон считал, что Черчилля больше занимал Сталин, «типаж, который Уинстон прежде не встречал; он интересовал его, несмотря на его намеренную грубость и резкую речь… Этот человек поразил его воображение». В 1947 г. Черчилль в разговоре с Уилсоном назвал Рузвельта «человеком, не имевшим вообще никаких идей»[897].

Рой Дженкинс в биографии Черчилля пришел к тому же выводу. «Вероятно, эмоциональная связь между Черчиллем и Рузвельтом никогда не была такой тесной, как было принято считать, – заметил он. – Это было, скорее, ситуативное партнерство и выгода, а не дружба двух личностей»[898].

Возможно, поэтому их отношения подлежат некоторой переоценке. Это нельзя назвать дружбой в привычном понимании. Скорее, это было удивительно тесное взаимодействие двух мировых лидеров в пору кризиса. Они, очевидно, почувствовали друг в друге что-то родственное. Что происходит, когда встречаются два выдающихся оратора? Возможно, они замолкают и обращают внимание друг на друга. По словам Роберта Шервуда, биографа Гарри Хопкинса: «Черчилль был одним из немногих людей, к которым Рузвельт давал себе труд прислушиваться, и наоборот»[899].

Некоторые из людей, близких Черчиллю, пришли к заключению, что премьер-министр недооценивал президента, и в результате тот его переиграл. Сэр Десмонд Мортон, долгое время работавший советником Черчилля, был убежден, что полуамериканское происхождение Черчилля могло «заслонить от него тот факт, что цель Рузвельта – сокрушить Британскую империю, в чем он и преуспел»[900].

Однако такой взгляд не основан на исторических фактах. Упадок Британской империи начался за много десятилетий до появления на политической сцене Рузвельта. Британия перестала доминировать в промышленной сфере к концу XIX в., лишилась огромных людских ресурсов в сражениях Первой мировой и истратила оставшиеся деньги в ходе Второй мировой войны.

Более того, ее промышленность занималась медленным самоудушением. Управляемые наследниками, более заинтересованными в выжимании прибылей, чем в инвестициях в развитие, «британские фирмы были не способны перенять передовые технологии»[901], – заключает историк бизнеса Альфред Д. Чендлер – младший. Результаты блестящих исследований британских университетских ученых не доходили до фабрик. Британия возглавила Первую промышленную революцию угля и пара, но, можно сказать, пропустила Вторую промышленную революцию конца XIX – начала XX вв., основанную на нефти, химии, металлах, электричестве, электронике и легком машиностроении, например автомобилестроении. К концу 1940-х гг. Англия не имела ни империи, ни экономики, способной конкурировать с экономиками других ведущих мировых игроков. По словам Коррелли Барнетта, к окончанию Второй мировой войны британцы «уже написали всеобъемлющий сценарий послевоенного отката Британии на пятое место в свободном мире в качестве индустриальной державы, выпуск промышленной продукции которой составлял лишь две пятых от западногерманского»[902]. Отметим, что с 1977 по 1995 г. Барнетт был хранителем архива Черчилля в Кембриджском университете.

Единственное, что вселяло в Черчилля энергию на этом этапе войны – это поездки на фронт. В марте 1945 г. он испытал восторг, стоя на мосту через Рейн в Германии. Генерал Уильям Симпсон, скромный техасец, несправедливо забытый член высшего военного командования Америки в войне, запаниковал: «Премьер-министр, впереди снайперы, они обстреливают обе стороны моста, а теперь принялись и за дорогу позади вас. Я не могу взять на себя ответственность за ваше пребывание здесь и вынужден попросить вас уйти»[903]. Черчилль в раздражении вцепился в сломанную балку моста и сердито оглянулся на Симпсона; однако, позволив себе эту выходку, уступил и без возражений покинул опасное место. Этот эпизод показывает живущего в Черчилле «внутреннего ребенка»[904], по замечанию Вайолет Бонэм Картер. Нельзя также отделаться от мысли, не чувствовал ли Черчилль, что у него осталось мало дел на земле и что быть застреленным на передовой означало бы красивый уход со сцены.


Америка обходит Британию | Черчилль и Оруэлл | Конец войны: Черчилль сбивается с ритма







Loading...