home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава 23

Войтовскому позвонила из Канады мать.

— Как там, в Москве? — с легкой ностальгией спросила она. — Мороз?

— Колокола звонят.

Неподалеку от дома, где у Войтовского была квартира, стоял храм. Колокольный звон напоминал Леонарду какую-то другую, чистую и спокойную, жизнь, о которой мечтается, но которая никогда не наступит. И от того, что она не наступит, возникало в сердце грустное и тревожное томление. Завтрашний день представлялся грубым, излишне ярким, насыщенным нужными с виду делами, а на самом деле пустыми, никчемно суетными. Встреча с Герцогиней внесла в эту суету напряжение, страстный накал, неутоленное желание и предвкушение фантастических перспектив.

Леонард Казимирович старательно избегал мыслей о провале задуманного, отгонял их прочь. Но с каждым днем эти мысли всплывали из глубин сознания, куда он поместил их, и заявляли о себе.

Да, он рисовал в своем воображении женщину, которой мог бы отдаться полностью, молиться на нее, обожать и баловать, угождать во всем, выполнять малейшие ее прихоти. Такая женщина была столь неординарна, не похожа на других, сочетала в себе столь разительные противоположности, что ее просто не могло быть в природе. Уверившись в несуществовании созданного им образа, Войтовский успокоился. Жизнь, однако, преподносит нам сюрпризы самые невероятные. Такая женщина появилась, завладела его сердцем и его помыслами… и вдруг он заподозрил, что она безумна.

— Или я сам безумен? — спрашивал себя Леонард, покрываясь испариной. — Мне следует вернуться к обычному бытию, свойственному людям. Я слишком высоко замахнулся! Это все дед, его проклятый дневник. Это прошлое, которое неудержимо манит меня, обещая несбыточное. Я потерял ориентиры… заблудился в выдуманных историях, поверил в трагическую, загадочную судьбу далекого предка. То, что погубило его, может погубить и меня!

— Алло! Алло! Лео, дорогой! Ты меня слышишь? — взывала в трубку пани Зося, пробуждая сына от сумрачных грез. — Ты здоров?

— Не знаю, — машинально ответил он.

Зося, как и подобает заботливой матери, прочитала ему нотацию, в заключение потребовав немедленно возвращаться под ее надежное крыло.

— Пока не получается! Мне придется еще немного побыть здесь, — сказал Войтовский.

— Обратись по крайней мере к врачу. Со здоровьем не шутят, Лео! Ты уже не молод, нельзя рисковать…

— Как там мои лошади? — прервал он ее грозивший затянуться монолог. — Не давай им толстеть.

Зося шумно задышала, сдерживая негодование. Она не любила, когда ее обрывали на полуслове.

— Жеребец Нильс приболел, — сдержанно произнесла госпожа Войтовская. — Но теперь уже все в порядке. Я лично слежу за его рационом.

Леонард Казимирович перевел разговор на тему, близкую матери, — ее любительские концерты. Он хвалил ее игру на рояле, ее изысканный, со вкусом подобранный репертуар и быстро растопил лед, который появился в голосе Зоси. Они обсудили кое-какие мелочи, касающиеся бизнеса, и тепло попрощались.

Войтовский прошел из гостиной в кабинет, достал ковчежец и залюбовался прекрасной работой неизвестного мастера. Откуда у Герцогини все эти изумительные вещи? Кто их настоящий хозяин? Если женщина всего лишь посредник… ни на что нельзя рассчитывать наверняка. А если нет?

— Вдруг она играет со мной, как кошка с мышью? — прошептал он. — Откуда мне знать, что она не лжет? Она может быть мошенницей, интриганкой, кем угодно… а я теряю рассудок из-за нее. Я хочу доверять ей, а она дает повод за поводом сомневаться в чистоте ее помыслов. Она хитрит, что-то скрывает. Она говорит, что последовала моим советам, но не предоставляет ни единого доказательства. Она дразнит меня, испытывает мое терпение. Неужели я люблю ее?

Леонард никогда не думал, что ему придется страдать от неопределенности, от прихотливой изменчивости поведения женщины, ее непредсказуемости. Герцогиня была так нестабильна, так опасно вспыльчива, так закрыта! Она заставила его переживать вечную гонку за полнотой любви, которая сама по себе недостижима. Казалось, Войтовский получил желаемое, но тут же убедился, что поймал тень, — его избранница не клялась в преданности и не требовала клятв от него; она отвечала на его чувства, загоралась и… остывала. Она побуждала его к близости и внезапно, в одно мгновение становилась чужой и холодной, отрешенной, как статуя. Она…

«Мы так же далеки друг от друга, как в ту самую первую встречу, — вынужден был признать Леонард. — Наши отношения хрупки и уязвимы, подвержены неизвестному мне влиянию. Я пытаюсь удержать неуловимое. Не лучше ли будет отказаться от призрачных, обманчивых посулов? В конце концов, не я ли сам утратил здравый смысл?»

К своему ужасу, он вполне осознавал, что отказаться не может! Его хваленая рассудочность спасовала перед обстоятельствами, подброшенными лукавой рукой судьбы. Надо думать, изменчивая Фортуна весело забавляется, наблюдая за ним.

— Я банкрот или мне выпал козырный туз? — вопрошал кого-то невидимого, но всемогущего Войтовский. — Как отличить одно от другого?

Он услышал, как Герцогиня открывает дверь своими ключами, и поспешил навстречу. Сердце учащенно забилось, к горлу подступил комок. «Сейчас я все скажу ей, — подумал, замирая от суеверного страха, Леонард. — Я посмотрю ей в глаза и прочитаю в них свой приговор: казнь или помилование».

Она вошла, неся с собою запах снега и духов, свежесть холода, тревожное волнение, с которым он не мог справиться. Она опустила начерненные глаза, как будто ее тяжелые от краски ресницы выше не поднимались, сбросила мокрое полупальто и осталась в сапогах и коротком, откровенно обтягивающем фигуру платье, подчеркивающем все, что любая женщина на ее месте постаралась бы скрыть. Глумливая всадница, оседлавшая Зверя.

— Да здравствует двойственность! — захохотала она, что случалось крайне редко. — Ну, вот и свершилось. То, чего я боялась и чему не хотела верить, произошло. Теперь пути назад нет, он отрезан. Мосты готовы к сожжению, стоит только бросить спичку! Ха-ха!

В ее смехе проскальзывали демонические нотки. Волна ужаса поднялась в груди Войтовского, который стоял, в замешательстве глядя на Герцогиню. Она, с выражением одержимости, истовости на лице, бросилась к нему.

— Ты готов быть со мной до самого конца… до последнего земного предела? Готов, я вижу! У тебя тьма в очах, дорогой Леонард. Но даже такие, как мы, способны любить! Ты ведь любишь меня, признайся? Мы с наслаждением, со страстью низвергнемся в ад, в самое жерло мрачного огня, и сольемся в этом полете! Мы испытаем жаркий оргазм адской, бесплотной любви! Ха-ха-ха! Ха-ха! Ты веришь в существование преисподней, возлюбленный мой? А в бесплотную любовь? Мой Леонард…

Ее глаза разгорелись, щеки пылали, дыхание обжигало… горячими губами она приникла к его губам. Он ощутил, как по соединившей их линии потекла пульсирующая, неудержимая энергия, проникающая в самое сердце. Войтовский задохнулся, ему казалось, что вместе с поцелуями в его кровь вливается смертоносный яд, жгучий и сладкий, как последний глоток воздуха…

— Я думала, так не бывает, — шептала женщина, обвивая его будто змеиными кольцами, скользя по нему и сжимая в своих объятиях. — Я думала, это все выдумки. Я решила просто попробовать… попробовать… Но потом не смогла остановиться. И ты не сможешь…

Ее речь походила на шипение кобры перед прыжком. И непонятно было, о чем говорила она, шептала в любовной истоме… Ее влажная, душистая кожа блестела, словно змеиная чешуя… а на шее переливался золотом священный урей…

В квартире потемнело, как во время грозы. Но низкие черные тучи разразились не дождем, а густым, злым снегом. Что-то разверзлось в небесах, трепеща, мелькая, полыхая за окном, с громовыми раскатами, ударами ветра в стекла, вспышками далеких молний.

«Разве зимой бывает такое?» — возникло в помраченном уме Леонарда, прежде чем он провалился, обрушился в пропасть оргазма… в алчущую адскую воронку…

Старица

В синеве неба, в его лубочной яркости, в искристости снега, в синих глубоких тенях на нем, в его свежем хрусте, в перелетающих с ветки на ветку галках сквозила та непередаваемая прелесть русской природы, которая наполняла сердце Всеслава трепетным восторгом.

Он сразу узнал вальс «На сопках Маньчжурии», льющийся из динамиков на всю округу. Проникновенные звуки трубы и вообще медных духовых инструментов будили в нем воспоминания о курсантской жизни, торжественных построениях и военных парадах. Для нескольких поколений русских офицеров полковой оркестр означал больше, чем музыкальное сопровождение торжеств и знаменательных событий. Это была романтика воинской службы, пронзительная и незабвенная нота встреч, прощаний, любви и грусти, ведь война и смерть ходят рука об руку.

На этот раз духовой оркестр играл не для военных, а для любителей кататься на коньках. Рядом с домом, где проживали родители Насти Драгиной, залили каток. На белом, исчерченном коньками льду катались несколько человек, — вечером публики прибавится, а днем кто на работе, кто учится: не до развлечений. Каток окружали громадные черные ели, уходящие верхушками в облака.

Всеслав остановился у дома с круглой, крытой тесом беседкой во дворе. Из будки, загремев цепью, выбрался и лениво залаял косматый пес. Труба на крыше дома дымилась, значит, хозяева на месте.

Этот адрес сыщику дал Хромов, он посоветовал не ехать к молодым Драгиным в Рыбное — все, что Настя знала про Яну, она рассказала. Лучше наведаться к ее матери, Федотье, в девичестве Ракитниковой. Она, мол, единственная дочь Лукерьи, той самой, которая учила Яну всяким рукоделиям.

Всеслав с разных сторон обдумывал историю с убийством Хромовой, оставшимся после нее наследством, странными звонками, беспокоившими ее мужа, письмом, которое покойная велела директорше магазина «Азор» передать неизвестному после условной фразы, — картина вырисовывалась дивная. Если присовокупить сюда еще древнеегипетский символ анкх, семейные дрязги между Тутмосами, монаха-гипнотизера… — смахивало на происки иностранных разведок, тайных братств и замаскированных под обычных граждан жрецов Амона, вместе взятых.

Невольно в памяти всплыли слова рекламного текста на электронной страничке: «Если вы обладаете чудесными свойствами переноситься, куда вам вздумается, говорить мудро и красноречиво, предрекать будущее и иметь кошельки, полные золота, — в магазине «Азор» вас ожидает желаемое».

«Чего же, черт побери, может хотеть тот, кто обладает перечисленными способностями? — подумал сыщик. — О ком идет речь? «Переноситься, куда вам вздумается…» Значит, египетских жрецов точно нельзя отбрасывать как потенциальных подозреваемых. Что им стоит перенестись в пространстве и времени, дабы осуществить некую заветную цель? Прошедшим Высшее Посвящение и не такое по плечу».

— Тьфу, тьфу, тьфу! — сплюнул он три раза и тряхнул головой. — Я становлюсь похожим на Еву с ее неуемными фантазиями. Жрецы Амона в Москве! Неплохое заявление. В заведениях для душевнобольных мне был бы обеспечен статус корифея.

Он решительно толкнул калитку и, сопровождаемый оглушительным лаем косматого сторожа, зашагал к дому. Дверь оказалась не заперта, в холодных сенцах пахло мешковиной и золой, дровами. На шум вышла щуплая, бледная женщина, укутанная поверх платья в пуховый платок.

— Добрый день, — вежливо поздоровался Смирнов. — Вы Федотья Митрофановна Хлебина?

— Да.

— Я юрист, занимаюсь спорными делами о наследстве. Приехал из Москвы по поводу имущества Яны Хромовой.

Женщина подняла на него слезящиеся глаза.

— А мы при чем?

— Девичья фамилия Яны — Вербицкая, — пояснил сыщик. — Судя по некоторым письмам, оставшимся после ее смерти, вы состоите с Вербицкими в родстве.

— По Адаму и Еве все люди родня, — усмехнулась женщина. — Двоюродные и троюродные тетки, дядьки и внучатые племянники, о которых вы слыхом не слыхивали, у каждого найдутся. Вербицкие как раз из таких. Пока была жива мать Яны, мы худо-бедно поддерживали отношения… у них в Москве квартира, так мы иногда ездили — за покупками и столицу посмотреть. Ладно, проходите в горницу… чего ж тут стоять?

В большой комнате много места занимала красивая, в синих изразцах печь; полки с посудой, с туесами и коробами из лыка, стол, спинки и подлокотники старых диванов — все было покрыто вышитыми полотенцами, салфетками, накидками. Скатерть с крупными синими и желтыми цветами в центре и по краям, с бахромой по низу приковала внимание гостя.

— Отец у меня печником был, знаменитым на всю округу, а мать — рукодельницей, — с гордостью сказала Хлебина. — Родители в Рыбном жили, а мы, как поженились с Ваней, в Старице дом справили. Хороший дом, большой, — она повела руками в воздухе, — дочь вырастили, думали, внуков нянчить будем… а оно не так вышло, как мечталось.

И так красные глаза Федотьи покраснели еще сильнее, вот-вот заплачет.

— Зять-то у нас пьющий оказался, — пожаловалась она. — Настя с ним мается, а не бросает. Как без мужика двоих детей поднять? Я днями и ночами горюю, оплакиваю ее судьбу. Разве для такой жизни я дочку растила, лелеяла? Здоровье у меня никуда не годится, даже помочь Настене не могу!

— Это ваша мама вышивала? — спросил Смирнов, переводя разговор на другое.

Его не интересовали семейные неурядицы, он приехал разузнать побольше о Яне. Иногда корни проблем тянутся из таких глубин, что диву даешься.

— Лукерье Ракитниковой многие люди заказы делали — и народные артисты, и жены начальников, и священнослужители… да что говорить, прошли те времена, — вздохнула Федотья. — Мама церковные покрывала для монастырей делала, плащаницы. Ее вышивки даже в музее есть! По нашей женской линии искусство рукоделия передавалось из поколения в поколение, от самих золотошвеек из мастерских боярыни Ефросиньи Старицкой, вместе с именами: Федотья, Лукерья и Настасья. Так было положено девочек называть. На мне все и оборвалось — не легла моя душа ни к вышиванию, ни к плетению кружев, ни к иному шитью. Дочку-то я все же Настеной назвала, а вот к рукоделию не приучила. Бабушке тоже это не удалось. Потому она и прикипела к Яночке! Та девочкой на лето приезжала, жила в Рыбном с Лукерьей, перенимала у нее, как узор составить, цвета подобрать, какие нитки использовать. Все, бывало, сидит над пяльцами, мудрит что-то. Хорошая девчушка была, тихая, а как выросла да мать похоронила, чураться нас стала. И мы не навязывались. Потом Яночка замуж вышла за нашего, старицкого парня. Они у Насти на свадьбе познакомились.

— Могу я с вашим мужем поговорить? — спросил Смирнов от безысходности.

Ну что еще могла ему поведать эта уставшая от жизни, иссохшая женщина?

— С дедом-то? Конечно, можно. Только он на рыбалку с утра подался, когда придет, не знаю. — Она помолчала. — Вы… про наследство упоминали. Это что, Яна вас прислала? Так ее имущества тут нету.

— Понимаете, Яна Хромова умерла, ее убили.

Федотья прижала жилистые ладошки к губам, обомлела.

— Господи! Такая молодая… Ой, жалко! Жалко. Как же ее убили, за что?

— Пока неизвестно. Идет следствие. Я думал, вы поможете выяснить некоторые обстоятельства. Когда вы видели Яну последний раз?

— Давно. Позапрошлой осенью Яна гостила в Рыбном, у дочери с мужем. Бабушка Лукерья еще была жива, но уже едва дышала, память потеряла, заговаривалась, — однако Яну узнала и обрадовалась. Мне тогда пришлось временно переселиться к молодым, помогать ухаживать за больной. А когда Яна приехала, то вызвалась посидеть пару ночей с бабулей — я хоть отоспаться смогла. Она помоложе, покрепче: ночью старушку развлекала разговорами, а днем бродила по берегу Волги, по старым местам, где в детстве играла. Будто прощалась! С тех пор я о ней ничего не слышала. Бедная! Рано с жизнью рассталась… кто бы мог подумать? Убили!

— Яна дружила с Настей?

— Они с трудом находили общий язык, — вздохнула Хлебина. — Настя девчонкой была шустрая, веселая, озорная, а Яна — будто ларчик закрытый: насупится и думает о чем-то своем. Ни с соседскими детьми играть не хотела, ни взрослым помогать по хозяйству. Бабушка Лукерья одна сумела ключик к ней подобрать — сядут вдвоем, перешептываются, колдуют над пяльцами. Мать у меня была не только рукодельница, еще и выдумщица великая, сказки любила, знала их бессчетно, многие сама сочиняла. На старости только, — прости, Господи, — из ума выживать стала маленько: перепутала сказки с былью. Никто уж ее слушать не желал, так она душу отвела напоследок с Яной, наговорилась досыта.

— В Старице или в Рыбном у Яны были какие-нибудь знакомые, друзья? — спросил Смирнов.

Женщина подумала, развела руками:

— Нет. Мы удивились, когда Яна вдруг вышла замуж за Валерку Хромова, — думали, она в девках вековать будет. Внешностью не вышла, характером тоже. А вот, поди ж ты, нашелся жених: смирный, непьющий.

Федотья спохватилась, что с завистью говорит о судьбе Яны, которой уже нет в живых, замолчала.

В комнате было тепло, уютно. На диване, свернувшись калачиком, спал большой рыжий кот. В окнах, за вышитыми занавесками, потемнело, пошел снег. Редкие крупные снежинки прилипали к стеклам.

— Чаю хотите? — предложила хозяйка.

Смирнов вежливо отказался, думал, какой бы еще вопрос задать. Ничего достойного внимания он пока не узнал. На что надеялся? Уходить рано, а о чем говорить, непонятно.

— Можно, я посмотрю вышивки? — вырвалось у него.

Хлебина расцвела от удовольствия. Она повела его в просторную спальню, где все поражало глаз — покрывала на кроватях, подушки, вышитый абажур, салфеточки, чехлы для стульев.

— Это все мамины руки сотворили, — тепло произнесла Федотья. — Хотите, я еще из шкафа достану?

Она вывалила на кровать ворох наволочек, полотенец, изумительной красоты сорочек, поясов, передников и прочих вещиц, назначение коих было Смирнову неизвестно, — начала показывать.

— Вот свадебные полотенца, вот головная повязка… а вот… ой, это не то.

В ее руках мелькнул невзрачный лоскут, тут же полетевший в сторону. Сыщик напрягся.

— Постойте-ка… не отбрасывайте, мне интересно.

Он потянулся за лоскутом, на котором вместо яркого цветного узора был вышит пейзаж: извивы реки, солнце, садящееся в воду, обрывистый берег, дерево… Картинка природы, выполненная виртуозно легкими, четкими стежками, в то же время напоминала детскую игру в виде плоского изображения местности, по которому надо переставлять фишки.

«Где-то я уже подобное видел», — подумал Смирнов.


Глава 22 | Хозяйка книжного магазина | Глава 24







Loading...