home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава 27

Рыбное

В мазанке было чадно — плохо прогорали сырые дрова, густо дымила самодельная толстая свеча из воска. Закопченный потолок потрескался, в углах висела паутина. Прямо под черной иконой громоздились сваленные в кучу рыбачьи сети.

— Фитиль паршивый, — пожаловался небритый седой старик. Его красные глаза слезились.

Смирнов закашлялся.

— Я уж думал, ты насмерть замерз, милок, — радостно обнажил желтые от табака зубы хозяин мазанки. — А у тебя шишка на голове! Я когда водку влить пытался, нащупал. Где это тебя угораздило?

— Не помню, — соврал сыщик.

На самом деле он смутно припоминал, как в снегопад и метель пошел на обрывистый берег Волги, как сорвался с кручи, чудом не скатился вниз, застрял на уступе, как выбрался наверх, увидел огонек, добрел до мазанки и…

— Я тебя на пороге нашел, — подсказал старик. — Чую, выйти надо… по нужде. Глядь, а у двери лежит ктой-то. Еле втащил! Тяжелый ты.

Всеслав обвел глазами убогое помещение, в единственное грязное подслеповатое окошко пробивался морозный рассвет.

— Светает, — поймал его взгляд старик. — Снег валить перестал. Можно в деревню идти. Сможешь? У меня там дочка с зятем, лошадь у них, сани… или ты автобусом предпочитаешь? Дорогу-то небось замело.

Сыщик не вполне определился, как ему быть.

— Ты, дед, живешь в этой халупе? — с трудом владея языком и губами, спросил сыщик.

— Какой я дед? — обиделся тот. — Мне только шестьдесят пять годков стукнуло. Это я поседел рано, работа у меня была ответственная: печки делать. Печник я! Теперь перешел на художественный промысел — корзины плету, туеса всякие сооружаю. Чего мне в халупе-то жить? У нас с женой дом в Старице, каменный. А здесь я случайно очутился — рыбалил маленько, засиделся… в метель попал. Дочкин дом далеко, а мазанка ничейная вот она, рядом, — тут и печка есть, и дровишки, и чайник. Хоть неделю сиди, если жратвы хватит.

Боль в голове Смирнова затаилась: уже не впивалась острыми иглами, не дергала, не вспыхивала огнем — только ныла исподволь, потихоньку. Тело казалось разбитым, вялым; вставать, идти куда-то не хотелось. От слов бывшего печника проснулись, зашевелились в уме мысли.

— Уж не Хлебин ли твоя фамилия? — спросил он, в очередной раз убеждаясь, как тесен, в сущности, мир и как не бывает в нем случайностей.

— Хлебин, — удивленно протянул дед. — А тебе откуда известно?

— Долго рассказывать. Ладно, попробую встать, размяться: и вправду ехать надо. Твоя жена знает, где ты?

— Знает, но все одно волнуется. Я обещался к ночи быть, а сам застрял тут!

— А моя не знает, куда меня черти занесли, — вздохнул Всеслав. — И телефон я потерял. Так что давай будем собираться.

Через полтора часа, попив крепкого чая с водкой и кусковым сахаром, заперев дверь мазанки, они двинулись по снежной целине к деревне. Небо сияло первозданной синевой, снег блестел, ноги проваливались в него по колено и глубже. Хлебин кряхтел, а Смирнов сразу взмок под курткой, превозмогая неприятную слабость, дрожь. Проснулась боль в спине и затылке, затошнило. «Видно, легкое сотрясение мозга я заработал, — подумал сыщик. — Как пить дать. Некстати это!»

Впереди показалось могучее голое дерево, облепленное снегом, воздевшее руки-ветви в жесте немой мольбы, обращенной к небесам. Подошли ближе — у основания ствола намело высокий сугроб, из которого будто выползал, обвивая толстый, мощный ствол, «белый полоз» — древесная жила-нарост.

— Кудеяров ясень, — задумчиво произнес Хлебин. — Чудн'oе дерево! Моя теща покойная была помешана на нем. — Он мелко перекрестился и сплюнул в снег. — Все болтала про какую-то несчастную любовь и про ключи от смерти. Блаженная была баба! А ясень и вправду необыкновенный — бывало, плывешь на лодке по реке, когда солнце встанет… глянешь на дерево, аж сердце замрет! Солнышко-то аккурат между его веток получается, словно золотой шар в руках. Картина, я тебе скажу, удивительная!

Сыщик сообразил, что от дерева до мазанки не так уж и далеко. Это в темноте, на обрыве путь показался длиною в вечность.

— Иван, — обратился он к мужу Федотьи, — а ты вчера вечером… или ночью около мазанки никого не видал? Может, по дороге кто проходил?

— Окромя тебя, милок, никого. Кому в такую погоду быть-то? Рыбаки все загодя по домам разбежались, это я припозднился, думал, авось ветер тучи мимо пронесет. Не пронес.

Скоро показалась и деревенская околица, потянулись заметенные снегом заборы, старые сады, крыши в белых шапках, трубы, из которых дымило.

— Вишь, хозяйки топят уже, стряпать собираются, скотину кормить. Вон и моя Настя суетится, — степенно пояснил Хлебин, сворачивая к открытой настежь калитке.

За забором отбрасывала лопатой снег женщина в старом полушубке, в сером вязаном платке. Она подняла на пришедших красное не то от мороза, не то от слез лицо.

— Колька снова запил, окаянный, — бросилась она к отцу, не замечая чужого человека с ним рядом, не здороваясь. И зарыдала в голос, уткнувшись в плечо Ивана. — Где только самогон взял?

Из дома на крыльцо вывалился расхристанный, взъерошенный хозяин, явно в подпитии и дурном расположении духа.

— Жрать давай! — заорал он на жену, увидел во дворе тестя и постороннего мужчину, пьяно качнулся, осекся и скрылся в сенях.

— Господи, за что ж наказание такое? — запричитала Настя, вытирая слезы тыльной стороной ладони, и крикнула вдогонку мужу: — Ложись спать! Детей не пугай, сволочь!

— Когда он пить начал? — деловито спросил Иван.

— Да вчерась! Вдруг как с цепи сорвался после обеда. Денег потребовал, — жаловалась она отцу. — Нутро у него, видишь ли, горит! Тошно ему! Я не давала. Так он чуть ли не драться полез! Схватился и вон из дому — побегал по соседям, да не больно разжился. Вернулся затемно, бешеный, в сараюшку кинулся, давай там громить все, переворачивать вверх дном. Все разворотил! Видать, там бутыль у него была припрятана… заначка! Или деньги. Не знаю! Ринулся прочь, злой как черт… в метель побежал куда-то без шапки да пропал до ночи. Собаку раздразнил, лаяла и лаяла как скаженная. Я детей уложила, пошла искать его… снег глаза слепит, ветер воет, — свалится где-нибудь, замерзнет под забором, думаю. Не нашла… Ночью явился, весь в снегу, пьяный… глаза безумные.

Она всхлипнула и горестно покачала головой.

— Значит, вечером и ночью Николая дома не было? — насторожился сыщик. — А когда он пришел?

— Часа в два, наверное. На улице метет, хоть глаз коли! Дверь сарая настежь бросил… еле снег отгребла утром.

— Можно мне зайти в ваш сарай?

Настя удивленно подняла на него припухшие, заплаканные глаза.

— Зачем?

— Пусть поглядит, — разрешил Иван. — Дурного не будет.

Он зашагал к сараю вслед за Смирновым, недоуменно хмыкая. С какой стати приезжему человеку интересоваться деревенским сараем? Отец Насти чувствовал: этот заблудившийся любитель зимних прогулок по берегу Волги спрашивает про сарай неспроста, — что-то он знает, чего-то недоговаривает. Где он головой ударился? Говорит, будто с кручи сорвался, на уступ упал. Так оно могло быть, конечно. Только за каким чертом в темень и снегопад по кручам прибрежным шастать? Не врет ли? Вдруг они с Колькой непутевым встретились, не поделили чего-нибудь, сцепились да подрались? То-то зятек, как увидел чужого, быстро с крыльца ретировался.

В сарае их застал настоящий разгром. Первым заглянул внутрь Иван, присвистнул от удивления. Ну и ну! Это ж как надо бутыль с самогоном запрятать, чтобы потом все переворачивать пришлось?! Сыщику сразу бросился в глаза «сундук с приданым», о котором ему говорил Хромов. Сундук был добротный, массивный, темный от времени, забросанный сверху всяким хламом: тряпками, досками, обломками старой самодельной мебели.

Настя проскользнула мимо мужчин, всплеснула руками.

— Глядите, что натворил, ирод! Вот тут, наверное, в углу его заначка была, — все выгреб, алкаш проклятый, целую кучу старья раскидал!

Один угол сарая и в самом деле оголился, тогда как в остальных чуть не до потолка громоздились деревянные ящики, какие-то доски, рассохшиеся бочки, кастрюли без ручек, черные от копоти керогазы и прочая отслужившая свой век рухлядь.

— Надо думать, тут он самогон-то и прятал, — согласно закивал Хлебин. — Хорошее место выбрал. Сюда, почитай, еще десяток лет никто не сунулся бы. Любите вы, бабы, мусор копить! Кому нужны эти сундуки, корыта деревянные, доски гнилые?

— Пригодятся, — потупилась Настя. — Я ими печурку во дворе буду растапливать. А сундук — память о бабушке.

— Память не валяется так-то! — рассердился ее отец. — И печурку еще Лукерья покойная растапливать собиралась этими обломками, сам слышал! И что? До сих пор валяются, шагу ступить негде. Превратили сарай в свалку!

Смирнов огляделся, постоял у разоренного угла, подумал, спросил у Насти:

— Можно я поговорю с Николаем?

— Если получится, — фыркнула она. — Идемте в дом, я пышек напеку, чай поставлю. Ты, отец, опять на рыбалку ходил? Много наловил-то?

— С гулькин хвост, — буркнул он. — Веди, дочка, в свои хоромы. Накормить человека надо, обогреть.

Настя запахнула полушубок, вышла из сарая, цыкнула на пса и зашагала к дому. Мужчины молча пошли за ней.

В горнице, навалившись на стол, храпел Николай. Мальчик лет шести испуганно жался в углу, на топчане. Настя увела его в другую комнату, туда, где спал маленький братик.

— Ванюшка намаялся ночью, то ли животик у него болел на погоду, то ли ножки крутило. К утру уснул как убитый, — объяснила она, вернувшись, с ненавистью глядя на пьяного супруга. — Наградил бог моих ребят отцом-алкоголиком!

— Эй, Колька! Просыпайся, тесть в гости пришел, — растолкал зятя Хлебин. — Хватит дрыхнуть. Человек поговорить с тобой желает.

Смирнов тем временем внимательно рассматривал рукава Драгина, нет ли на них порезов. Подумал: «Если вчера на меня напал Николай, то я, размахивая ножом, мог поранить его или повредить одежду. Интересно, где его куртка?»

— Чего надо? — поднял голову Драгин. Глаза у него были мутные, злые.

— Ты зачем сарай разгромил? — спросил его тесть.

— Я там держал кое-что, — огрызнулся тот. — А она, — он показал пальцем в сторону жены, — решила меня перехитрить! Весь угол раскурочила, где я…

Он споткнулся на полуслове, понимая, что выдает себя.

— Не ври, паскудник! — взорвалась Настя. — Я знать не знала, что ты там самогон прячешь. Если бы я бутыль нашла, ты бы ее уже не увидел!

Драгин икнул, осоловело уставился на нее.

— А ведь права баба! — поддержал дочку Иван. — Бутыль-то на месте оказалась, раз ты нализался до поросячьего визга.

— Ну… я ее еле откопал среди хлама. Твое счастье, что цела осталась самогонка! Не заметила ты ее, что ли? Дура!

Между супругами завязалась перебранка, во время которой Смирнов выскользнул в сени. Там висела мокрая от снега куртка, по всей видимости, принадлежащая Николаю. И рукава, и все остальное было целым.

В памяти сыщика возник момент, когда, пытаясь удержаться на отвесной круче, он пытался воспользоваться ножом как ледорубом. Либо нападавший отклонился, либо…

— Его вовсе не было? — прошептал Всеслав. — Но кого-то я задел… точно. Это ощущение, когда нож соприкасается с чем-то, режет, натыкается на преграду в виде ткани или тела, запоминается на уровне рефлекса, даже в полубессознательном состоянии.

Москва

В квартире Войтовского было много зеркал — больших, оправленных в тяжелые позолоченные рамы. С болезненной страстью он вглядывался в них, представляя свое отражение неким живым, движущимся портретом. Порой он не узнавал себя в том зрелом, опытном человеке с сединой на висках, с благородными чертами лица, который взирал на него из массивного зеркального квадрата или овала. Леонард Казимирович поднимал руку и дотрагивался пальцами до холодной, гладкой поверхности, будто проверяя, не мираж ли перед ним.

— Это я или не я? — спрашивал он невидимого соглядатая или судью, которого постоянно чувствовал рядом.

Перед ним, судьей, представляющим истину в последней инстанции, нельзя было дрогнуть, оказаться мелочным, слабым и недостойным великого дара судьбы. Иначе… сей дар непостижимым образом исчезнет, ускользнет надолго, возможно, навсегда.

Войтовский старался избегать таких слов, которые несли в себе окончательный приговор, некую страшную, жестокую непоправимость. Он хотел стать всесильным, покоряя не столько бытие, сколько обратную его сторону. Ключи от смерти! Вот что превратилось в его вожделенную, мучительную цель. Ради ее достижения он готов был положить на алтарь невидимого судьи все, составляющее привычный уклад жизни, ее признанные ценности. Как-то в пылу страстных ласк он поделился своими сокровенными мыслями с Герцогиней.

— Кто этот судья? — спросила она.

— Разве мне дано узнать его? Никто не ведает…

— Тогда им стану я! — воскликнула женщина. — Теперь твоя жизнь и смерть в моих руках, да?

Леонард с ужасом осознал, что в ее словах может оказаться больше правды, чем он бы хотел. В конце концов, и дьявол двойствен: в нем соединяется мужское и женское. Ведь именно женщина — хищная и сладостная, непостижимо прекрасная — сидит верхом на Звере! Кто из них кому служит?

— Ты станешь моим Зверем? — ластясь, угадала его мысли Герцогиня.

Она завладела ими, играла, перекидывая из руки в руку, пересыпая, словно черные бриллианты. И хохотала, стонала, изнемогая от неудовлетворенного желания. Она проникла в его сердце и в его кровь, наполняя их своим черным, ослепительным блеском, своими неукротимыми флюидами разрушения.

— Не могу насытиться тобой, — шептал Леонард.

— И никогда не сможешь… Вечная игра между мужчиной и женщиной не имеет конца и начала. Это золотая змея, извивающаяся среди звезд… ее глаза горят на небе, а ее укус смертелен!

С этими словами она принималась целовать Войтовского, исступленно, иногда до крови. Он не чувствовал боли… наслаждение было сильнее.

Разлуки с Герцогиней становились все короче, все невыносимей. Она являлась внезапно, без звонка и предупреждения, врывалась как вихрь, проносилась по его квартире, много пила, что-то говорила, смеялась, сдвигала брови и жестко, требовательно смотрела на Войтовского — то ли изучая, то ли решаясь на некий роковой поступок.

Он злился, негодовал, иногда даже тайно, тихо проклинал ее, но постоянно ждал ее прихода. Это становилось похоже на наваждение, которым она опутала его, связала по рукам и ногам.

Войтовский перестал куда-либо ездить, кому-либо звонить. Из Канады с ним связывалась пани Зося, и этого было достаточно. Он и в самом деле существовал в режиме ожидания, преддверия, предчувствия… отмечая малейшие колебания настроения Герцогини, ловя выражение ее глаз, ее улыбку, вздохи, жесты. Он пытался угадать, когда же, когда…

— Не смотри на меня так! — высокомерно произносила она.

И Леонард мгновенно терялся, покрываясь испариной ужаса, словно речь шла о его судьбе, подавлял нервный озноб, дрожь и… отводил глаза.

— Скоро тот человек… для которого ты осуществляешь посредничество, примет наконец решение? — однажды спросил он. — Нас могут опередить.

Она не стала спорить, достала из сумочки паспорт и протянула ему.

— Вот, возьми и сделай мне заграничный. У тебя ведь есть знакомства? Заплати за срочность. Паспорт может понадобиться уже послезавтра. Впрочем, я еще не знаю, куда мы поедем. Далеко… на край света.

— Если ты хочешь затеряться, Россия с ее глухими уголками подходит лучше всего, — позволил себе дать совет Войтовский.

— Я подумаю…

Так она возводила непроницаемую, непреодолимую стену между ним и собой. Ее лицо холодело и каменело, глаза становились отрешенными, и всем своим видом она выражала непоколебимую свободу — никто не сможет и не будет влиять на ее выбор.

Леонард Казимирович прибег к старым связям и занялся заграничным паспортом для Герцогини. Задыхаясь от нетерпения, он открыл документ, пробежал глазами данные, фамилия, имя, год и место рождения, где выдан — они ничего существенного не сказали ему. Немного удивили, пожалуй.

— Так вот как тебя зовут, — пробормотал он, разглядывая фотографию.

Лицо молодое, без краски, прическа обыкновенная. Как меняют людей годы, обстоятельства, деньги!

Там, куда обратился Войтовский, взялись сделать паспорт в течение трех дней, назвали сумму. Он молча заплатил. Опять подумал, что российская глубинка не в пример лучше любой заграницы: заберешься в какую-нибудь Чалдонку или Усть-Нюкжу, затаишься — вовек не сыщут.

— Однако что же мы станем делать в Чалдонке? — вздохнул Леонард. — Что мы вообще собираемся делать? Как жить? И возможно ли в нашем положении надежно скрыться?

Терзаемый тревожными мыслями, он вернулся домой, сел в свое любимое кресло перед зеркалом, закурил сигару, чувствуя себя уже не жителем Москвы, не канадским бизнесменом, не Леонардом Войтовским, потомком шляхетного польского рода, а беглецом, по пятам которого следует неведомый, страшный враг.

— Может быть, я все это вообразил? — пытался он уговорить себя. — Кому я нужен? Кому нужна она, Герцогиня? Или как мне называть ее теперь?

Она ворвалась, громыхнув дверями, вся пышущая жаром и одновременно холодная с мороза, дыша свежестью нового снега, духами, прошла в сапогах в кабинет, бросила ему на колени шубку.

— Едем! Сегодня же, сейчас же! Собирайся.

Войтовский опешил и… немного струхнул. Что-то случилось?

— Мы не можем, — мягко сказал он, обращаясь к ней по имени, и взял ее горячую руку в свою. — Твой заграничный паспорт не готов. Ты же сама просила! Я заберу его только послезавтра.

Войтовский впервые назвал ее по имени, она пропустила это мимо ушей, огорченная его словами. Паспорт! Ну, конечно же! Придется пару дней потерпеть.

— Если документа нет, тогда едем в твою глубинку…

— В Чалдонку? — пошутил он. — Успеем. Надо забрать паспорт. Вдруг пригодится?

— А если не успеем?


Глава 26 | Хозяйка книжного магазина | Глава 28







Loading...