home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


8

Без обид

СТЮАРТ: «Откуда у вас мой номер телефона?» – «Из телефонного справочника». Почему меня в последнее время преследует такой обмен репликами? Сначала с Оливером, потом с Элли. Нет, я, конечно, знаю, что некоторые районы Британии очень далеки от технического прогресса, но я ведь и сам не пользовался новейшей системой информационного поиска, правда?

Я слишком долго жил за границей? Возможно. Наверное. Зашел я тут в антикварный магазинчик у метро «Лэдброк-Гроув» и сказал, что ищу небольшую картину, только непременно грязную. Женщина за прилавком смерила меня подозрительным взглядом; ее можно было понять. Я пустился в объяснения: нет-нет, мне нужна небольшая картина, которая нуждается в расчистке; тогда на меня бросили еще более подозрительный взгляд. Наверное, женщина решила, что я падок на дешевизну. Выложила на прилавок картины три-четыре и говорит:

– А вот эта, к сожалению, с дефектом.

– Пойдет, – сказал я и выбрал именно эту.

От меня явно ждали объяснений. Но с возрастом я усвоил среди прочего одно правило. Не хочешь объяснять – не объясняй.

Это же правило меня выручило, когда за картиной пришла Элли. Она окинула взглядом квартиру, но я ничего объяснять не стал. Назвался фамилией Хендерсон, и тоже без объяснений. Показал картину, ничего не объясняя. Вернее, объяснил, что объяснений не последует.

– Не удивлюсь, если это полный хлам, – сказал я. – В картинах я ничего не смыслю. Но у меня есть личные причины отдать эту в расчистку.

Она попросила разрешения вынуть картину из рамы. И тут я впервые пригляделся к моей посетительнице. Вначале мне показалось, что это одна из миллиона девушек в черном, которые наводнили Англию за время моего отсутствия. Черный свитер, черные брюки, тупоносые ботинки на клиновидных каблуках, черный рюкзачок, волосы выкрашены в черный цвет, какого не существует в природе. По крайней мере, в Англии.

Но потом она достала из рюкзачка набор инструментов и принялась выполнять какие-то несложные манипуляции – я бы тоже так смог: подпорола петлю с тыльной стороны, вынула какие-то гвоздики и так далее, но все это она проделывала отточенными движениями, с полной сосредоточенностью. Я всегда считал: если хочешь узнать о девушке побольше, не устраивай романтической вечер при свечах, а присмотрись к ней за работой. Когда она предельно сосредоточена, но не на тебе. Понимаете?

Через некоторое время я задал ей подготовленные вопросы. Несомненно, к Джиллиан она относится с восхищением.

А про себя думал: спасибо, что у тебя хотя бы ногти не черные. На ногтях у нее, кстати, было плотное, блестящее, прозрачное покрытие. Как защитный лак на картине, сдается мне.


ОЛИВЕР: И снова «Вечер в пабе». Размышления о метаморфозах питейного заведения. В ту пору, когда не растаяли еще снега былых времен, когда бороздил волны броненосец под белыми парусами, когда новехонькая монета приятно оттягивала руку, а королевский адюльтер почитался доблестью, когда Вестминстер был единовластным законотворцем и старое доброе английское яблоко узнавалось по старому доброму английскому червяку – в ту пору паб был пабом. Вот дюжий ломовой извозчик доставляет местный эль трактирщику с пышными бакенбардами, который разбавляет пенный напиток водой, дабы не спаивать сверх меры ни бледного отрока, ни слюнявого дурачка, ни транжиру-мужа, наплевавшего на домашних, ни mutil'e de guerre[33] с орденскими планками на груди, сгорбившегося на своем любимом высоком табурете, ни беззубых старцев, забивающих козла в дальнем углу. Над стойкой висят на гвоздях именные оловянные кружки завсегдатаев, перед огнедышащим камином развалился шелудивый лабрадор, и на быстротечный миг – если, конечно, офицер-вербовщик не опустил королевский шиллинг в твой «майлд» или «биттер» – в этом мужском анклаве все становится покойно и понятно.

Чтобы вы понимали: сам я не привык украшать собою такие заведения. Нескрываемый фроттаж тестостерона и слезливое братство эля – сие не поражает Олли. Но потом, в один знаменательный, вне всякого сомнения, день, для респектабельных пьянжучек… пьянчужниц… был официально открыт доступ в пабы: к сносным закускам и низкопробному вину, к настольным играм, к эстрадным комикам и эстрадным стриптизершам, к спортивным репортажам на большом экране, к марочным винам и достойным закускам, да еще вкупе с отказом от дубовой мебели, вызывающей геморрой… все это – называйте хоть джентрификацией, хоть генной инженерией (в зависимости от того, какие предпочтения Стюарта вам ближе) – не вызвало у Оливера ни малейших нареканий. Самодовольные знатоки семиотики питейных заведений, наверное, справедливо выдвигают паб на роль иконы более широких социальных течений. Как недавно напомнил нам Вестминстерский Дож, все мы относимся к среднему классу. Стало быть, добро пожаловать, о путешественники, в Большую Бельгию, в Великую Голландию.

Сосредоточься, Оливер, сосредоточься. Ближе к пабу, сделай одолжение. Место, назначение, персонал.

Ах, до какой же степени голос совести похож своими модуляциями и фразировкой на голос Джиллиан. Не на это ли ведутся мужчины? Есть много теорий о том, что именно выбирает мужчина, вступая в брак: свою интимную судьбу, образ матери, своего doppelg"anger[34], приданое будущей жены… но как вам такое мнение: не ищет ли он на самом деле свою совесть? Бог свидетель: большинство мужчин неспособно отыскать ее на положенном месте – где-то в районе сердца и селезенки, а раз так, почему бы не получить ее в качестве бонуса, по образцу тонированного верхнего люка или рулевого колеса с металлизированными спицами? Или, как вариант: существенно не то, что мужчина ищет в браке, а то, во что брак с необходимостью превращает женщину? Да нет, в этом была бы чрезмерная банальность. Не говоря уже о чрезмерном трагизме.

Сосредоточься, Оливер. Вот молодец. Мы сидели в каком-то шикарном пабе, в этаком пивном «Ритце», куда захаживал Стюарт. Какое-нибудь зазывное название предложите сами: главное – чтобы с аллитерацией. Пили мы… да что угодно, на ваш вкус. И Стюарт – это я отчетливо помню – вел себя как настоящий друг. Можно даже сказать, как Настоящий Друг. Он произнес длинную здравицу, расцвеченную льстивыми заверениями и фанфаронством (Стюарт есть Стюарт), и смысл ее, насколько я понял, был прост, как янки: «Я преуспел, ergo[35] преуспеяние ждет и тебя». Да неужто, младший Властелин Вселенной, спрашиваю я, опустив голову на передние лапы, словно лабрадор из паба на старинной гравюре. А сам вижу, что он уже наметил бизнес-план или спасательную операцию. Тонко намекаю, что не отказался бы от финансовой инъекции, и уже готовлюсь сравнить себя с наркоманом, но вовремя придерживаю язык из опасения, что это будет истолковано буквально, и вместо этого формулирую более позитивное сравнение: мне необходима финансовая инъекция, как диабетику необходим укол инсулина. Стюарт взял с меня слово, будто у походного солдатского костра, не проговориться Джиллиан; можно было подумать, сейчас каждый из нас вытащит швейцарский армейский нож и сделает надрез на большом пальце, чтобы братски поклясться на крови.

– Итак, – сказал я, когда мы поставили высокие стаканы на картонные кружки с вопросами викторины, – без обид? Много крови утекло, да?

– Не понял, – ответил он.

Значит, и вправду рассосалось.


МАДАМ УАЙЕТТ: Стюарт спрашивает, что такое «мягкие чувства». Я не понимаю, о чем речь. Тогда он поясняет:

– Есть расхожее выражение, мадам У., «никаких жестких чувств» – то же самое, что «без обид».

Я ему говорю: надо же, прожила здесь лет тридцать, если не больше, но так до конца и не прочувствовала этот безумный язык. Точнее, этих безумных англичан.

– О, по-моему, вы преувеличиваете, мадам У., мне кажется, вы прекрасно нас понимаете.

А сам подмигивает. Вначале я подумала, что у него нервный тик, но нет, ничего подобного. Просто для Стюарта, каким я его помню, такие манеры никогда не были характерны.

В нем действительно заметны сильные перемены. Такое впечатление… постараюсь выразиться четко… такое впечатление, что человек сбросил груз прежних тревог и волнений, чтобы с азартом наживать себе новые. Он заметно похудел и уже не старается всем угодить. Хотя нет, это не совсем точно. Дело в том, что угождать – или, во всяком случае, пытаться угождать – можно разными способами. Кто-то выясняет, что именно нравится другим, и старается вести себя соответственно, а кто-то просто делает то, что понравилось бы ему самому, и не сомневается, что это придется по нраву и другим тоже. Стюарт переместился из первой категории во вторую. Он, к примеру, вообразил, что его священный долг – помочь Джиллиан и Оливеру. Или, по его собственному выражению, провести спасательную операцию. Вряд ли Джиллиан с Оливером просили о спасении. По-моему, тут все прозрачно. Так что его действия, скорее всего, опасны. Не для них, а для него самого. Люди обычно не прощают другим щедрость.

Но Стюарт ничего не желает слушать. Он спрашивает:

– А вы знаете выражение «много крови утекло»?

С каких это пор я сделалась специалистом по идиоматике английского языка? Отвечаю ему: наверное, это означает, что кому-то разбили нос.

– Как всегда, в точку, мадам У., – говорит он.


ЭЛЛИ: По работе приходится общаться с такими людьми, какие в обычной жизни мне не встречаются. Ну, то есть мне двадцать три года, я художник-реставратор и еле свожу концы с концами, а мои клиенты достаточно богаты, чтобы покупать картины, нуждающиеся в реставрации. Люди они приличные, но в большинстве своем совершенно не разбираются в искусстве. Я знаю о картинах намного больше, понимаю их и ценю, а достаются они другим.

Взять хотя бы того джентльмена, который доверил нам вот эту работу. Сейчас торшер подвину, чтобы вам было лучше видно. Да, вы правы. Середина девятнадцатого века, парковая ограда. Владелец сам, по сути, признал, что это хлам. С ходу. Джиллиан на моем месте наверняка тут же указала бы, что это не просто хлам, а чудовищный хлам, но я не Джиллиан, а потому мне оставалось только промямлить, что клиент, дескать, всегда прав, и он рассмеялся, но объяснять ничего не стал. Вероятно, получил эту вещь по наследству. От слепой тетушки.

А как он на меня вышел – та же история: ничего не объяснил. Сказал, что в телефонном справочнике посмотрел. Я не выдержала: в «Желтых страницах», говорю, меня нет. Ну, говорит, наверное, кто-то порекомендовал. Кто? А он якобы не помнит, те знакомые так или иначе мой номер телефона ему не дали, бла-бла-бла. То нагонял тумана, то, как мне показалось, слушал очень внимательно.

Живет он в районе Сент-Джонс-Вуд, квартира совершенно пустая. Непонятно: то ли недавно вселился, то ли вот-вот съезжает. Освещение – хуже некуда, мещанские кружевные занавесочки, стены голые – то есть совсем голые. Наверное, он и сам этого не выдержал, вот и решил картину прикупить.

Но в то же время он живо интересовался, как у нас поставлено дело. Засыпал меня вопросами насчет расценок, аренды, материалов, технических приемов. И что удивительно: все вопросы – по существу. Откуда мы получаем заказы, чего нам недостает в мастерской. Упомянул, что его знакомые очень высоко отзывались о моей напарнице. Начальнице. Так что я немного рассказала ему о Джиллиан. И в какой-то момент вставила:

– Знаете, она, вероятно, сказала бы, что эта картина не стоит холста, на котором написана.

– Стало быть, очень удачно, что я попал на вас, а не на нее, согласитесь.

Впечатление было такое, что он американец, сумевший избавиться от акцента.


ОЛИВЕР: Закон непредвиденных последствий. Видите ли, когда я полюбил Джиллиан, мне и в голову не приходило, что наша с нею coup de foudre[36] сошлет Стюарта в Новое Эльдорадо и преобразует в бакалейщика. Сколь же мало я знал… даже не подозревал, что есть некий закон, объясняющий такие случаи. А потом, через быстротечные десять лет, мы затронули пуссеновскую тему возвращения изгнанников. Возобновления дружбы. Счастливого воссоединения троих. Отыскали недостающий квадратик пазла. У меня есть сильное искушение сравнить Оливера с Блудным сыном, но какого черта: у нас ежедневно, круглый год, отмечается день какого-нибудь святого; есть и день святого Стюарта, так что поднимем кубки за нашего Блудного сына.

Святой Стюарт. Извиняюсь, самому смешно. Stabat Mater Dolorosa[37], а в пределлу втиснуты святой Брайан, святая Венди и святой Стюарт.


ДЖИЛЛИАН: Вам нравится Maman, да? Вы, наверное, считаете, что она… как там говорят?.. мудрая старая птица, колоритная личность. Сдается мне, вы даже немного с ней флиртуете. Не удивлюсь. И Оливер, и Стюарт через это прошли – каждый по-своему. Готова поспорить – Maman и сама флиртует напропалую, причем ни пол, ни возраст ее не останавливают. Да, она такая. Наверняка и вас уже поманила пальчиком.

Все нормально, я не ревную. Но в прежние времена могла бы. Мать и дочь – известный сюжет. А тут еще мать – и дочь без отца: такой сюжет вам тоже известен? Что думает дочка-подросток о маминых, скажем так, поклонниках, что думает мать о дочкиных дружках. Мы с ней не любим оглядываться на те годы. Она считала, что мне еще рано думать о сексе, а я – что ей уже поздно. Я водилась с порочными на вид мальчишками, она водилась со столпами гольф-клуба, которые втайне надеялись, что у нее в кубышке припрятаны миллионы франков. Она опасалась моей беременности, я опасалась ее позора. Во всяком случае, так говорилось вслух. Про себя-то мы выражались немного иначе, менее благопристойно.

Но это все в прошлом. Нам не дано изображать тошнотворную игру в «дочки-матери», какую описывают в журналах, где каждая непременно называет другую своей самой близкой подругой. Но могу сказать, чем восхищает меня Maman. Она никогда не жалеет себя, а если и жалеет, то не подает виду. У нее есть гордость. Жизнь ее сложилась не так, как ей хотелось, но она принимает положение дел как данность. Это вряд ли может послужить хорошим уроком, вы согласны? И все же меня она к этому приучила. В ранней юности я вечно выслушивала ее советы, от которых отмахивалась, а единственный усвоенный мною урок она мне преподала, сама о том не подозревая.

Так что я тоже принимаю положение дел как данность. Например… стоп, я, наверное, не должна об этом заговаривать… Оливер будет злиться… сочтет это предательством… но пару лет назад у Оливера случилось… как сказать?.. болезнь? срыв? депрессия? Эти слова, с моей точки зрения, и тогда не покрывали всего, что произошло, а нынче – тем более. Он вам не рассказывал? Наверное, нет. У Оливера тоже есть гордость. Но я помню – совершенно отчетливо, – как однажды вернулась домой раньше обычного, а он лежит в точности как перед моим уходом: на боку, с подушкой на ухе – только нос торчит и подбородок выпячен; присела я к нему на край кровати, он не мог этого не почувствовать, но никак не отреагировал. Я спрашиваю, а слова в горле застревают: «Что такое, Оливер?»

А он отвечает, причем без обычного своего ерничества, на полном серьезе, как будто ему задали очень трудный вопрос: «Невыразимая тоска бытия».

Как по-вашему, не это ли истинная причина? «Невыразимость»? Если депрессия – это когда не хватает слов, то невыразимость делает твое бедственное положение, твое одиночество еще нестерпимей. И ты храбришься: «Просто настроение так себе» или «Небольшая хандра», но от этих слов никому не лучше, а только хуже. Нет, в самом деле, нам ведь всем доводилось испытывать то же самое, ну или нечто сходное, разве нет? А Оливер никогда за словом в карман не лезет… вы наверняка заметили… и надо же: именно он, а не кто-нибудь, столкнулся с невыразимостью бытия.

А потом кое-что добавил – как сейчас помню: «Ну, я хотя бы лежу не в позе эмбриона». Ответа с моей стороны не последовало – Оливер будто подразумевал: «Я не хуже тебя знаю избитые клише». Про Оливера можно говорить что угодно, однако ума ему не занимать, а человек, умом понимающий свою депрессию, – зрелище невыносимое. В глубине души ты чувствуешь, что именно ум и загоняет его в депрессию, но выбраться не помогает. О врачах он слышать не хочет. Говорит о них: «гадатели». Этим словом он называет всех специалистов, с которыми не согласен.

А поскольку я боюсь, как бы такое не повторилось, у меня все разложено по полочкам. Порядок вещей я принимаю как данность. Маленькая мисс На-Все-Руки. Теперь уже миссис На-Все-Руки. Думаю… точнее, надеюсь, что при упорядоченности нашего быта Оливер, возможно, и не перестанет внутренне кипеть, но по крайней мере себе не навредит. Как-то я попыталась это ему растолковать, а он спросил: «Ты прочишь мне палату с мягкой обивкой?» После этого я стараюсь не растолковывать положение дел. Я просто принимаю его как данность.


ОЛИВЕР: Извините, у меня внезапно случилась паническая атака. Ничего страшного. Просто меня поразила сама мысль о том, что когда-то и вправду мог существовать святой по имени Стюарт. Давайте пофантазируем на тему его жития. Послушный сын добропорядочной солдатской вдовы в провинции Малая Азия. Пока его ровесники увлеченно растягивают свою крайнюю плоть, юный Стюартус предпочитает нанизывать на нитку сушеные бобы. Повзрослев и преждевременно поседев, он становится сборщиком податей в Смирне и однажды, в ходе тщательной проверки фискальной отчетности, вскрывает одну древнеримскую аферу. Секретарь наместника провинции запустил лапу в казенную кормушку. Чтобы замять этот скандал, наместнику, к сожалению, пришлось казнить Стюартуса из Смирны, облыжно обвинив его в том, что он плевал и испражнялся на идолов в местном храме. Из конъюнктурных соображений христианские баламуты провозгласили его мучеником – вот и готов святой Стюарт! Закон непредвиденных последствий в действии! День поминовения – 1 апреля. Покровитель и небесный заступник овощей, не содержащих ГМО.

Я кинулся к «Словарю святых». С лихорадочно бьющимся сердцем начал перелистывать страницы. Святой Симеон Столпник, святой Спиридон, святой Стефан (этих целая куча), святой… Стурмий, святой Сульпиций, святая Сусанна. Фу-ух! Пронесло. А ведь было уже совсем близко.

Если угодно, зовите меня снобом, помешанным на именах. Зовите меня Оливьером. Как лучшего друга Роланда. Битва в Ронсевальском ущелье. Сарацинские проводы. Трагическая размолвка между закадычными друзьями. Идиома: «отдать Роланда за Оливьера», то есть обменяться сокрушительными ударами во время битвы. О, эта эпоха мифов и легенд! Карл Великий, рыцарство, высокие пиренейские перевалы, на кону судьба Европы и всего христианского мира, героический арьергард, призывный рев боевого рога, ощущение того, что жизни твоей, допустим, грош цена и ты всего лишь пешка, но зато все происходящее с тобой – это часть большой игры. Быть пешкой не так уж мало, когда на доске есть кони, ладьи и короли, когда любая пешка может стремиться в ферзи, а мир – это партия черных против белых, и надо всем этим только Господь Бог.

Вы понимаете, чего мы лишились? Сегодня нет никаких фигур, остались только пешки, и все как на подбор – серые. Теперь у Оливера есть приятель по имени Стюарт, и размолвка их не отзовется эхом в веках. «Он отдал Стюарта за Оливера». О боже! В битве дамскими сумочками на расстоянии десяти шагов.

А готов ли Голливуд экранизировать «Песнь о Роланде»? Стопроцентно крутое кино. Экшн, пейзажи, высокие ставки и любовь прекрасных дам. Брюс Уиллис в роли седеющего Роланда. Мел Гибсон в роли легендарного Оливьера.

Извините. Опять не могу сдержать смех. Мел Гибсон в роли Оливьера. Вы уж меня простите, конечно.


ДЖИЛЛИАН: Оливер спросил:

– Как по-твоему, Элли сгодится?

– Сгодится для чего?

– Для Стюарта, естественно.

– Для Стюарта?

– А что такого? Он недурен собой. – (Я молча уставилась на него.) – Вот я и подумал: не позвать ли нам их обоих? Раскошелиться на сааг гошт и балти с королевскими креветками.

Надо понимать, что сам Оливер терпеть не может индийскую кухню.

– Оливер, что за нелепая идея?

– Хорошо бы их свести. И заказать креветки сааг. Лучшее из обеих культур. Нет? Баранину дансак? Цыпленка чанна? Бринджал бхаджи?

Ему, видите ли, нравятся не столько кушанья, сколько названия. Мне ясно, что это только начало.

– Алоо гоби? Тарка даал?

– Он вдвое старше и женат.

– Ничего подобного.

– Элли всего двадцать три…

– А он наш ровесник.

– Ладно, в строгом смысле…

– И учти еще вот что, – сказал Оливер, – с каждым уходящим годом он будет ее старше менее чем вдвое.

– Но он женат.

– Нет.

– По твоим словам…

– Нет. Был. Сейчас – нет. Свободный человек, хотя таковых нет и быть не может, как с удручающей регулярностью демонстрируют философы, прибегая к различного рода доказательствам.

– Разве у него нет жены-американки?

– Теперь нет. Ну, так что ты скажешь?

– Что я скажу? Оливер, я скажу, что это… – в последнее время ловлю себя на том, что избегаю слов «бред», «идиотизм», «дурость» и прочих, – нецелесообразно, как я уже говорила.

– Но мы ведь должны кого-нибудь для него подыскать.

– Мы? С какой стати? Он об этом просил?

Оливер насупился:

– Он бы нам помог. И мы должны ему помочь. Надо действовать на опережение.

– То есть угождать моей ассистентке?

– Вегетарианская самба? Метар панир?


СТЮАРТ: Много крови утекло. Трогательная мадам У.! Решила, что кому-то расквасили нос. Так было, к примеру, когда я бычком долбанул Оливера.

Кстати, о мадам У. – вы ничего не заметили? Ее английский, сдается мне, начинает хромать. Нет, не фантазирую. Прожив здесь уже десяток лет, по-английски она стала говорить даже не так, как прежде, и уж тем более не лучше, а только хуже. Чем вы это объясняете? Видимо, навыки, приобретенные в зрелости, с годами утрачиваются. А сохраняются лишь те, что были усвоены в детстве. Если это так, то она в конце концов сможет объясняться исключительно по-французски.


ДЖИЛЛИАН: «Нецелесообразно» – какое… целесообразное слово. Несколько лет назад у меня возникло серьезное искушение. Я увлеклась… одним человеком. Причем не без взаимности. Стала думать, как отвечу, если он сделает мне предложение. И решила ответить так: «Это, к сожалению, нецелесообразно». Но мне была невыносима сама мысль о том, как это прозвучит. И я старалась избегать таких ситуаций, когда он мог бы начать этот разговор.

Как вы думаете, почему Стюарт не сказал мне, что холост? Такая возможность у него, конечно же, была.

Могу вообразить только одну причину: он постыдился. Следующий вопрос: что тут постыдного – в наше-то время и в нашем возрасте, когда никому нет дела, если у тебя в личной жизни что-то не сложилось? И мне в голову пришел один-единственный ответ: что, если второй брак Стюарта распался примерно так же, как первый? Это жуткая мысль, совершенно жуткая. А спросить невозможно, правда? Он сам должен поднять эту тему.


ТЕРРИ: Есть такие крабы – называются «скрипачи», но в здешних краях они, по-моему, не водятся. А отличает их вот что: у каждой особи вырастает одна здоровенная клешня, только одна – другая достигает нормального размера, и все. Так вот: эта здоровенная клешня ценится как деликатес, поэтому ловцы крабов просто ее отрывают, а краба выбрасывают обратно в воду. И как вы думаете, что делает этот краб? Он начинает с нуля отращивать новую здоровенную клешню. Я эту историю слышала не раз, и меня она убедила. Можно подумать, что краб впадет в прострацию и опустится на дно умирать. Не-а. Он будет как ни в чем не бывало возвращаться на старое место, словно ему никогда не отрывали конечность.

Как говорит моя подруга Марселль: ничего не напоминает?


7 Ужин | Любовь и так далее (перевод Петрова Елена) | 9 Всякого Карри по паре







Loading...