home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


11

Отнюдь не шалашник

СТЮАРТ: Строго по секрету Джиллиан мне рассказала, что у Оливера после смерти отца случилось небольшое нервное расстройство. Я говорю:

– Отца он ненавидел. Вечно его поносил.

А Джиллиан:

– Да, знаю.

Я долго об этом думал. Мадам Уайетт предложила мне сложное многоступенчатое объяснение. Я предложил простое: Оливер – лжец. Всегда таким был. Может, он и не испытывал ненависти к отцу, а только вид делал, чтобы вызвать к себе сочувствие. Может, на самом деле он даже любил отца, а после его смерти мучился не столько скорбью, сколько угрызениями совести за то, что годами его поносил, вот нечистая совесть и довела его до нервного срыва. Как вам такие доводы?

Что сказала Джиллиан, когда я пришел к ним на ужин? «Оливер, ты вечно все путаешь». И это – о человеке, которого она знает вдоль и поперек. Он считает, что истина – буржуазный предрассудок. Он считает, что ложь романтична. Пора бы уже повзрослеть, Оливер.


ТЕРРИ: Он так и не показал вам фото? Может, ему повестку прислать?


СТЮАРТ: Для справки: это Терри. Мы с Терри были женаты пять лет. Притерлись. Но что-то не срослось. Я ее не третировал, отнюдь. Не изменял. Как и она, спешу добавить. У нее была небольшая проблема с… предыдущим сожителем, но это и все. Мы притерлись. Но что-то не срослось.


ТЕРРИ: Понимаете, что меня бесило в Стюарте: его проклятая рассудительность. С виду приятный, нормальный парень. В принципе, так оно и есть, пока все хорошо. Порядочный, честный – до той поры, пока сам не перестает замечать, что поступает нечестно. Что еще? Не знаю, можно ли о нем сказать «типичный британец» – не хочу бросать тень на всю нацию. Но такого темнилу, в плане эмоций, я в жизни не встречала. Если попросить Стюарта рассказать о своих душевных потребностях, он посмотрит на тебя как на психа-ньюэйджевца. Спрашиваешь: каковы его ожидания от тех или иных отношений, и он строит такую рожу, будто ты грязно выругалась.

Слушайте. Есть доказательство. Фотография. Мне понадобилось немного денег. Стюарт говорит: возьми из лопатника пятьдесят баксов; беру – а оттуда выпадает фотка, я смотрю и спрашиваю: Стюарт, это кто? А он такой: «А, это Джиллиан». Первая жена. Ну хорошо, кто бы возражал, мы рады. В бумажнике, на втором или третьем году нашей семейной жизни, почему бы и нет? Я раньше ее снимков не видала, но с какой стати он мне должен их показывать?

– Стюарт, – спрашиваю, – ты ничего не хочешь мне рассказать?

– Нет, – говорит.

– Уверен? – спрашиваю.

– Нет, – говорит. – Ну, то есть это Джиллиан. – Берет у меня фотку и убирает в тот же кармашек.

Естественно, я тут же записала нас к семейному психологу.

Прием длился восемнадцать минут. Я объяснила, что в общем и целом моя проблема в семейной жизни сводится к тому, что Стюарт отказывается обсуждать наши проблемы. Стюарт говорит:

– Потому что у нас нет никаких проблем.

А я:

– Вот видите, в чем проблема?

Ходим вокруг да около. Потом я говорю:

– Покажи фото.

Стюарт заявляет:

– У меня его нет.

Я говорю:

– Как же так, ты его носил при себе со дня нашей свадьбы. – Это я от балды сказала, но он даже не возразил.

– А сегодня не взял.

Поворачиваюсь к психологу, а это (а) женщина, (б) самая далекая от психоза личность на всем свете и (в) специалистка, знающая, как помочь Стюарту хоть немного раскрыться, и я ей объясняю:

– Мой муж носит в бумажнике снимок первой жены. Цветной, немного смазанный, сделанный сверху, в необычном ракурсе – видимо, длиннофокусным объективом; изображает его жену – бывшую жену, перепуганную, с окровавленным лицом – видимо, избитую, с младенцем на руках; честно сказать, похожа на беженку из зоны вооруженного конфликта, но нет, это его бывшая: вроде кричит, на лице кровь, вот. И он это изображение носит при себе. Каждый день нашей семейной жизни.

Повисла долгая пауза. Наконец доктор Харрис, которая хранила полный нейтралитет и непредвзятость все шестнадцать минут, подает голос:

– Стюарт, у вас нет желания об этом поговорить?

И Стюарт, весь зажатый, как задница, отвечает:

– Нет, такого желания у меня нет. – Встает и выходит.

– Ну, – спрашиваю, – что вы на это скажете?

Психолог отвечает, что правилами приема диктуется присутствие обоих партнеров – только в этом случае она имеет право высказывать какие-либо комментарии и предложения. Но мне-то требовалось всего лишь мнение, мать твою, просто мнение, но я даже этого не получила.

Делать нечего, ухожу и ничуть не удивляюсь, что Стюарт ждет меня в машине, отвозит домой, и всю дорогу мы разговариваем о ресторанных делах. Как будто он совсем не обиделся – а он вроде не обиделся. Просто хотел поскорее унести оттуда ноги.

Ближе к вечеру я сделала еще одну попытку.

– Стюарт, – спрашиваю, – это ты ее так?

Он отвечает:

– Нет.

Я ему верю. То есть, по-моему, проговорить это важно. Я целиком и полностью ему верю. Просто я его не знаю. Кто там засел у него внутри? Если бы не эта загвоздка, любить его было бы одно удовольствие.


ОЛИВЕР: Вы помните миссис Дайер? Консьержка и цербер в доме пятьдесят пять, где я обретался, через дорогу от новобрачных Хьюзов (до чего же мне было ненавистно это множественное число). Перед домом росла зараженная какой-то паршой араукария, калитка скособочилась и тоже вроде как приболела. Я предложил подправить, но мне заявили, что калитке и так неплохо. Чего нельзя было сказать о moi[50]. Я совсем приуныл, и хозяйка меня пригрела. Страницы ее жизни уже покрылись бурыми пятнами, голова клонилась книзу, как увядающий подсолнух, а седые кудельки были залиты лаком до состояния фарфора. Я с нежностью разглядывал ее намечающуюся тонзуру, как отверстие, проделанное в корочке, чтобы пирог дышал.

Внезапный страх: а вдруг она умерла и в ее квартирку въехали нагловатые молодые супруги, которые перекрасили охристую дверь, повесили на окна веселенькие римские шторы и выкорчевали дерево, чтобы освободить место для своего техногенного пикапа? Ох, пожалуйста, дождитесь меня, миссис Дайер. Смерть знакомого человека лишь мимолетно задевает другую ноту – челесту, а не мощные оркестровые колокола, но это служит верной меткой безжалостного предательства Времени. Смерти знакомых оказываются «фактами жизни», о которых любят рассуждать «гадатели», но смерти тех, кто входит, пусть мимолетно, в оркестровую партитуру нашей жизни, заставляет нас почувствовать болотный газ тлена.

Молю Бога, чтобы миссис Дайер оказалась жива. Пусть зеленеет, как лавр, эта араукария, пусть гелиотропно поднимается голова-подсолнух на прерывистый звонок Оливера.


ДЖИЛЛИАН:

– Интересно, кто тут жил до нас, – заговорила Софи.

– Разные люди. – Ничего умнее я не придумала.

– Интересно, куда они подевались, – продолжала она.

Это был даже не вопрос, равно как и первая реплика, но я насторожилась. А в голове пронеслось: жаль, что сейчас рядом нет Стюарта, он бы нашелся с ответом, тем более что переезд задумал именно он. Он втянул нас в эту историю.

Нет, мы сами себя втянули.

Нет, это я нас втянула.

У меня есть способ пресечь такие мысли: выйти на улицу и всматриваться то в один конец, то в другой. Улица обычная – примерно сотня домов, по пятьдесят на каждой стороне, соединены ленточной застройкой по двадцать пять зданий, все относятся к поздневикторианскому периоду, все неразличимы. Высокие, узкие террасные дома из желтовато-серого лондонского кирпича. Полуподвал, три этажа, дополнительные комнаты на лестничных площадках между этажами. Крошечный садик, десятиметровый задний дворик. Я внушаю себе: это всего лишь один из сотни домов-близнецов на этой улице, один из тысячи в этом районе, один из сотен тысяч в Лондоне. Так ли важен номер на двери? Ванная комната и кухня переоборудованы, внутри сделан ремонт, устраивать себе мастерскую, как раньше, на верхнем этаже я не собираюсь – размещу ее где-нибудь в серединке, чтобы отличие было, а если что-нибудь все же напомнит мне о событиях десятилетней давности, возьмусь за малярную кисть. Да и дочки привносят новизну. И кота было бы неплохо завести. Все новое можно только приветствовать.

Вы, наверное, скажете, что я прячу голову в песок; что ж, видимо, так и есть. Но по крайней мере я отдаю себе отчет в своих действиях. Ведь по прошествии времени жизнь так и складывается, верно? Все так живут. Одних вещей избегают, на другие закрывают глаза, третьих сторонятся. Это нормально, это по-взрослому, это единственный способ выживания, если ты при деле, если у тебя есть работа, есть дети. Тот, кто молод, или не имеет работы, или богат, кто располагает либо временем, либо деньгами, либо тем и другим, тот может позволить себе… вылетело слово… противостояние, изучение каждого нюанса отношений, раздумья над вопросом: почему именно ты поступаешь именно так? Но большинство притерпелось. Я не спрашиваю Оливера ни о его проектах, ни о его настроениях. Соответственно, и он не спрашивает: а нет ли у тебя ощущения загнанности, опустошенности или изнеможения, да мало ли о чем можно спросить. Но он, вероятно, не задает вопросов потому, что они не приходят ему в голову.

За дверью черного хода находится довольно новый, вымощенный красным кирпичом дворик-патио, которого прежде не было, там пробивается старая, но достаточно нейтральная трава, растет беспорядочная смесь цветов и кустарников. Вчера я выкорчевала два знакомых куста, оставшихся с прежних времен. Узнала их только потому, что сажала своими руками, – сирень, которая, по моим расчетам, должна была привлекать бабочек, и багульник, просто в знак оптимизма. Выкорчевала, бросила на землю и обрубила корни. Потом развела костер и сожгла. Оливер гулял с детьми, а когда пришел и заметил, что я сделала, промолчал.

Вот, собственно, и все, что я собиралась сказать.

Стюарт, кажется, ждет, чтобы мы пообвыклись. На новоселье прислал свиной окорок.


ЭЛЛИ: Новая мастерская намного лучше. Больше места, больше света. А если бы этажом выше, так света было бы еще больше. И шума меньше. Но, думаю, как раз по этой причине они устроили наверху спальню. Короче, мое дело маленькое.

Я только что разобралась с картиной Стюарта. Расчистка не пошла ей на пользу, это точно. Держать ее здесь, в мастерской, было немного стремно. Я поймала себя на том, что занимаюсь ею только в одиночестве. Как-то она покосилась на эту картину и говорит: «Такую дешевле сжечь». Я неопределенно хмыкнула, вроде как согласилась, и голову опустила.

– Это заказ мистера Хендерсона, – сказала я себе: потренировалась на тот случай, если придется обсуждать с ней.

Стюарту, по его просьбе, я позвонила на мобильный. Он сказал, что будет очень хорошо, если я привезу картину сама, а потом мы куда-нибудь сходим. Не совсем приглашение, не совсем распоряжение, а как бы утверждение. Я обозначила сумму по счету.

– Ты предпочитаешь наличные, – точно таким же тоном сказал он. Не принуждая к ответу и не обращаясь с вопросом.

Не сказать, чтобы это меня обидело: он дал понять, что сам живет в мире взрослых, а я нет. Для него и многих других такая манера привычна, для меня – нет. С ней, вероятно, можно смириться и считать ее общепринятой. Вот только я не уверена, что захочу с ней мириться. Ни сейчас, ни в будущем.


СТЮАРТ: Свиньи – высокоорганизованные животные. Если, например, в условиях скученности они подвергаются стрессу, то начинают друг друга калечить. Так же поступают и куры, хотя большим умом не отличаются. Но свинья в состоянии стресса набрасывается на себе подобных. Может отгрызть хвост. И знаете что в связи с этим предпринимает фермер-свиновод? Чтобы свиньям нечего было жевать, он купирует им хвосты, а иногда и уши. А также подпиливает зубы и вдевает в ноздри кольцо.

Вряд ли такие процедуры снимают животным стресс, правда? Равно как и накачивание их гормонами, антибиотиками, цинком и медью, а также отсутствие возможности гулять на лугу и спать на соломе. А стресс, кроме всего прочего, препятствует расслаблению мышц, что, в свою очередь, сказывается на вкусовых качествах мяса. Свиные корма, естественно, тоже. Мои коллеги по бизнесу утверждают, что в результате внедрения промышленных методов животноводства свинина в значительной степени утратила свой вкус. А коль скоро вкуса у нее практически нет, рыночную цену приходится снижать, что ведет к снижению объемов производства, и так далее. Добиться, чтобы потребитель платил дороже за качественную свинину, – для меня это, если хотите знать, дело принципа.

И вот еще что заставляет меня задуматься (вообще-то, вся тема органической продукции заставляет меня задуматься): а что же мы сами? Разве с нами дело обстоит иначе? Каково население Лондона? Восемь миллионов? Больше? В отношении животных ученые по крайней мере определили, какое пространство требуется каждой особи, чтобы избежать стресса. А в отношении людей такие исследования даже не проводятся… а если и проводятся, мы их не видим. Мы живем друг у друга на головах, зачастую по-свински (видимо, такое выражение не случайно) и откусываем друг другу хвосты. Иного даже не представляем. А при нашем уровне стресса и нашем питании мы наверняка отвратительны на вкус.

Обратите внимание: это не сравнение. Во всяком случае, не оливеровское сравнение. Это логическая цепь размышлений. Вполне осмысленная, не правда ли? Экологически чистые люди были бы очень далеки от сегодняшней действительности.


ДЖИЛЛИАН: Из окна ванной комнаты смотрю вниз, в сад. Утро прекрасное, воздух и свет лишь чуть-чуть тронуты осенью. На паутинке в углу оконной рамы поблескивает роса. Дочки играют в саду. В такое утро даже вереница разделенных низкими желто-серыми стенами лондонских двориков, наполовину запущенных, с редкими унылыми деревцами, с редкими пластмассовыми лесенками и горками – даже это непритязательное зрелище может показаться милым. Возвращаюсь глазами к девочкам: они бегают по кругу, не взапуски, а просто оттого, что им весело. Бегают вокруг пепелища.

А мне лезет в голову: три дня назад я срубила два куста (мне они нравились, да и посажены были моими руками) исключительно из-за событий десятилетней давности. Выместила свои чувства на растениях: схватила топор, выкорчевала их с корнями и сожгла. Тогда мне представлялось, что действия эти совершенно осмысленны, целесообразны, логичны, резонны и необходимы. Сейчас, при виде дочерей, бегающих вокруг того, что осталось от двух растений, которые я надумала покарать, мой поступок выглядит едва ли не припадком безумия. Доктор, я ушла от первого мужа ко второму и за это через десять лет покарала сирень и багульник. Пропишите мне лекарство от подобных выходок.

При этом психического расстройства у меня точно нет. Я что хочу сказать: подчас какой-то незначительный, нейтральный поступок – поступок, от которого другим ни жарко ни холодно, – сегодня может показаться вполне здравым, а завтра – безумным.

Мари споткнулась и упала на кучу пепла; поскольку Оливера дома не было, мне пришлось самой бежать во двор, чтобы ее отряхнуть. По крайней мере, совершила хоть какое-то разумное действие.


ОЛИВЕР: Моим первейшим добрососедским долгом… нет, скорее попыткой унять экзистенциальную панику… был визит в дом пятьдесят пять. Окна его по-прежнему страдали глаукомой; араукария, торчавшая средним пальцем возле калитки, мозолила мне глаза. Входная дверь хранила цвет детской неожиданности. Колер не менялся годами… жива ли хозяйка? Мой указательный палец, призвав на помощь мышечную память, нашел требуемое северо-северо-восточное направление, в котором требуется давить на кнопку звонка. Случались ли в моей жизни минуты более тревожного ожидания? Случалось ли ожидание, более близкое к истерическому? Но в конце концов я услышал шарканье старческих ног.

Подобно забытой лачуге твоего детства, миссис Дайер оказалась еще меньше, чем мне помнилось. На свет дня высунулась только понурая макушка и скрюченная перебинтованная конечность. Чтобы облегчить возобновление знакомства, я преклонил колени – как в тот раз, когда предлагал ей руку и сердце. И все равно голова моя оказалась выше ее плеча. Я назвал свое имя, которое не вызвало никаких признаков узнавания. Меня изучали глаза, столь же мутные, как окна. Я завел разговор о тех случаях, которые могли быть ей памятны, и угостил ее целым набором застольных шуток в слабой надежде, что они вызовут хотя бы желание для пробы потыкать в меня вилкой. Но как видно, угощение пришлось ей не по вкусу. Вообще говоря, мне удалось добиться лишь того, что во мне заподозрили буйнопомешанного. Ну ничего, главное – она оказалась, условно говоря, жива. Я поднялся с колен, как cavaliere-servente[51], и стал прощаться.

– Одиннадцать двадцать пять, – сказала она.

Я сверился с часами. К сожалению, чувство времени у нее изрядно сместилось. Но такова, подумал я, природа времени: чем меньше его остается, тем меньше тебя заботит хронометраж. Солнце уже клонилось к закату, но я решил не заострять на этом внимания, и тут она повторила:

– Одиннадцать двадцать пять. Должок за газ.

С этими словами она убрала перебинтованную ступню и захлопнула дверь.


МАДАМ УАЙЕТТ: Стюарт говорит мне, что счастлив вернуться в Англию.

Стюарт говорит мне, что дружба восстановлена.

Стюарт говорит мне, что Софи и Мари – само очарование и с ними он почти чувствует себя их крестным.

Стюарт говорит мне, что постарается найти Оливеру работу в своей фирме.

Стюарт говорит мне, что тревогу вызывает у него только Джиллиан, которая, по его мнению, переживает стресс.

Я, конечно, не все принимаю на веру.

Но чему я верю – это не важно. Важно, чему верит сам Стюарт.


СТЮАРТ: А еще думал я вот о чем. Вы знаете, что такое ДДД и МДУ?

Нет? Ну, это надо знать. ДДД означает «допустимая дневная доза». МДУ – «максимально допустимый уровень». МДУ, максимально допустимый уровень, – это законодательно разрешенная концентрация пестицидов в пищевых продуктах, выходящих за пределы сельскохозяйственного предприятия. ДДД, допустимая дневная доза, – это такая концентрация пестицидов, которая может перорально поступать в наш организм каждый день в течение всей жизни, не причиняя вреда здоровью. И та и другая величина исчисляется в миллиграммах на килограмм массы тела.

И мне пришло в голову следующее. В человеческих сообществах есть люди, которые выделяют эквивалент пестицидов, вредный для здоровья других. Например, гнусные предрассудки, которые впитывают окружающие, загрязняя и отравляя себя. Порой я смотрю на окружающих, на супружеские пары, на семьи сквозь призму концентрации пестицидов. Каков, например, спрашиваю я себя, максимально допустимый уровень вот у этого субъекта, который вечно язвит и сыплет гадостями? Или, если ты прожил с ней энное количество лет, какова будет твоя ДДД? А у твоих детей? Ведь в том, что касается воздействия отравляющих веществ, дети куда более уязвимы, нежели взрослые.

Кажется, у меня есть подходящая работенка для Оливера.


СОФИ: Вчера я застала маму в дальней нежилой комнате, которая над ванной. Она там просто стояла, но как будто далеко-далеко. Меня даже не заметила. Я немножко испугалась – обычно мама все замечает. Но после нашего переезда у нее вообще появились небольшие странности.

– Что ты тут делаешь, мама? – спрашиваю. Иногда я говорю ей Maman, а иногда – мама.

А она будто за тыщу миль унеслась. Потом начала медленно поворачиваться и наконец выговорила:

– Думаю, в какой цвет выкрасить стены.

Надеюсь, это не унывание, какое у папы было.


ЭЛЛИ: Я поехала возвращать картину. У него дома все было как раньше, только на столе в гостиной лежало штук двадцать рубашек в пакетах из химчистки. Квартира производила впечатление временного жилища. Правда, временное жилище обычно выглядит более постоянным, если вы меня понимаете. Будь он бизнесменом, приехавшим в Лондон на полгода, жил бы на съемной квартире, какие рекламируют в бесплатных журналах. Типа трехкомнатного гостиничного номера: торшеры, отвисшие и стянутые ремешками шторы, безликие офорты на стенах. Он заметил, что я присматриваюсь.

– Ни на что времени нет, – сказал он. – А может, время есть, да вкуса нет. – Он задумался. – Нет, вряд ли. Наверное, вкуса нет потому, что это для одного себя. Нет смысла стараться. Если это для меня одного, то особого интереса не вызывает. Вот если бы кто-нибудь еще проявил интерес, тогда и отношение было бы иным. Наверное, в этом причина.

У другого это прозвучало бы жалобно, но у него – нет. Впечатление было такое, что он хочет докопаться до сути.

– А у тебя не так?

Я рассказала, как обустраиваю свою однокомнатную квартирку и куда езжу за покупками. Стоило мне упомянуть, что я захаживаю в «благотворительный магазин при церкви», как он сделал такое лицо, будто я роюсь в мусоре.

– Это для меня слишком хлопотно, – сказал он. – Как считаешь, не проявляется ли тут различие между полами? – (Нет, я, вообще говоря, так не считаю.) – Может, сказывается генетическая предрасположенность?

Слово за слово – выяснилось, что пару дней назад мы оба смотрели телефильм про птиц-шалашников. Вы любите передачи о живой природе? Шалашники, если я ничего не путаю, обитают в джунглях Юго-Восточной Азии. Самцы, не жалея времени и сил, сооружают в укромных местах шалашики для привлечения подруг. Приносят туда цветы, орешки, гальку, выкладывают горки и целые композиции. Впечатление такое, будто там работает художник-самоучка. Это не гнездо, не дупло, а настоящая выставка, которая должна заинтересовать самок. Красота необыкновенная, но мне стало как-то не по себе: такая маниакальная активность, художественные изыски – и, в сущности, лишь для одноразового совокупления.

Этот вывод я оставила при себе, но после обсуждения той телепередачи мы оба невольно стали разглядывать его квартиру и хохотать в голос. А потом он встал и взялся группировать лежащие на столе рубашки по цвету, создавая композицию. Сцена вышла совершенно уморительная.

– У тебя найдется немного времени? Тут на углу есть паб.

На сей раз это был нормальный вопрос, не то что по телефону, и я согласилась.


СТЮАРТ: Откуда в нас рождается симпатия к другому человеку? Не к какому-нибудь, а именно к этому, конкретному?

Кажется, я уже говорил: в отрочестве мне нравились те люди, которым нравился я. А если точнее – стоило кому-нибудь проявить ко мне вежливость или порядочность, как я тут же прикипал к этому человеку всей душой. От неуверенности в себе. Если хотите знать мое мнение – зачастую как раз по этой причине люди заключают свой первый брак. Они не в состоянии отделаться от мысли, что кто-то безоглядно хорошо к ним относится. Как я сейчас понимаю, отчасти тем же объяснялась моя женитьба на Джилл. Но этого ведь недостаточно для создания прочной основы?

Симпатия может зародиться и другим способом. Его подсказывают нам сериалы. Например, мужчина знакомится с женщиной, но на первых порах она его не ценит, однако впоследствии он совершает ряд поступков, которые доказывают его избраннице, насколько он порядочный человек, и она проникается к нему теплыми чувствами. Ну, вы сами знаете: лейтенант Чедвик спасает какого-нибудь майора Кандибобера от карточного долга или от неминуемой опасности, от позора или от нищеты, после чего сестра майора, мисс Кандибобер, по которой лейтенант Чедвик вздыхает со дня прибытия к месту службы, вдруг прозревает и тянется к этому молодому человеку.

Я далеко не уверен, что история знает такие случаи, – скорее всего, это вымыслы сценаристов. Но не кажется ли вам, что в жизни происходит как раз обратное? Мой опыт, пусть и не слишком богатый, показывает, что после знакомства с новым человеком мы не ищем подтверждения его достоинствам, чтобы решить, стоит ли к нему тянуться. Наоборот: у тебя сначала возникают теплые чувства, а уж потом ты ищешь им подтверждения.

Элли – милая девушка, правда? Вам она по душе? И на то есть веские причины? Мне она тоже нравится. Возможно, я куда-нибудь ее приглашу по всей форме. Как по-вашему, это дельная мысль?

Вы не будете ревновать?


ОЛИВЕР: Мистер Херушем утверждает, что каждому, от простолюдина до папы римского, требуется особый житейский бизнес-план. Он даже набрался наглости спросить, в чем заключается мой. Я изобразил полное неведение. Водевильный сюжет про кассу и сейф может расшевелить душу Стюарта, но мою – нет.

– Ладно, Оливер, – сказал он, решительно ставя локти на псевдомраморную стойку паба.

Он временно отвлекся от кружки «Уит мэш» пивоварни «Кинг энд Барнс» (вот видите, при желании я тоже могу подмечать бытовые подробности) и вперился в меня взглядом – чуть не сказал «как мужчина в мужчину», но (извините, тут хмыкнул), по-моему, ни один из нас в эту категорию не входит. А у меня и желания особого нет, учитывая, что для этого требуется мрачность голоса, медосмотр и полоса препятствий – не допускающая сближения. Так и вижу братание у лагерного костра, чувствую шлепок мокрым полотенцем. Нет уж, благодарю покорно. Вот записка об освобождении, мама написала. Она никогда не хотела, чтобы я вырос настоящим мужчиной.

– Начнем сначала, – сказал он. – Кем ты себя вообразил?

Мой друг и в самом деле любит эксгумировать всевечные философские проблемы, вы заметили? Тем не менее заданный им вопрос заслуживает ответа.

– Un ^etre sans raisonnable raison d’^etre, – ответил я. Ох уж эта мудрость старого поэта; но мистер Х. пришел в недоумение. – «Существо без всяких разумных причин к существованию».

– Вполне возможно, – сказал Стюарт. – Никто не знает, что привело нас к этой великой юдоли слез. Но это ведь не причина отказываться от работы?

Я объяснил, что это как раз и есть причина отказываться от работы, неоспоримое оправдание апатии, избытка черной желчи, Меланхолической Болезни – называйте как угодно. Кто-то из нас приходит в эту юдоль слез с чувством обделенного пасынка Судьбы, другой – предоставляю вам угадать – тотчас же достает рюкзак, наполняет фляжку водой, проверяет запас мятных пряников и широким шагом устремляется по первой попавшейся тропе, не разобравшись, куда она ведет, но в полной уверенности, что у него каким-то образом «дело движется», а брезентовые штаны способны защитить от землетрясений, лесных пожаров и хищных зверей.

– Пойми, надо видеть перед собой цель.

– Э-э-м-м.

– Какой-то ориентир.

– Э-э-м-м.

– Ну и какая у тебя цель?

Я вздохнул. Как выразить зарождающиеся движения артистических наклонностей языком бизнес-плана? Я заглянул в пивной стакан нашего Стю-беби, как в магический кристалл. Ну что ж.

– Нобелевская премия, – предположил я.

– Сдается мне, путь неблизкий.

Вы, наверное, согласитесь, что Стюарт эпизодически попадает не в бровь, а в глаз. Но его натруженный и почерневший большой палец левой руки свидетельствует о регулярном попадании в более привычную цель, однако эпизодически, Стюарт, эпизодически…


СТЮАРТ: Я то и дело начинаю составлять перечень. Лжец, паразит, совратитель чужих жен – это начальные позиции. Дальше идет Пустобрех. Тут я себя окорачиваю. Нельзя поддаваться на провокации Оливера, особенно когда они проявляются у него на уровне чувств. Если чувства беспричинны, они не находят выхода. А раз они не находят выхода, им ничего не стоит пойти вразнос.

У нас получилось вполне осмысленное обсуждение, хотя со стороны Оливера беседа перемежалась потугами на остроумие. Я заставлял себя пропускать их мимо ушей, поскольку все, что я делаю, делается ради двух маленьких девочек. И ради Джилл. А что там говорит и думает Оливер, меня не волнует. Лишь бы он поступал так, как лучше для них.

Оливер будет у меня координатором по транспорту. К работе приступает с понедельника. Это новая должность, которую я создал специально под него. Возможно, ему придется на время отодвинуть все прочие устремления, но, если у него появится нормальная работа, он повзрослеет. А это, в свою очередь, будет, как мне кажется, работать на его устремления.


ОЛИВЕР: Давным-давно, в царстве грез, когда мир был юн и мы были юными вместе с ним, когда кипели страсти и сердце неутомимо разгоняло кровь, когда Стюарт и Оливер ненадолго почувствовали себя графом Роландом и графом Оливьером, отчего половина лондонского почтового округа зазвенела от ударов дубинок по доспехам, вышеозначенный герой, нареченный Оливером, преподнес… хм… вам следующую Мысль Дня, если истину возможно преподнести на блюде. А истину в самом деле нужно преподносить на блюде, хотя в моем меню этот деликатес дополняется крупнозернистой горчицей, ароматными пряностями и парой фантастических гарниров для придания вкуса. Как я уже сказал, моя резолюция, принятая в тогдашней непростой ситуации, звучала следующим образом:


Стюарту – уйти в тень. Оливеру – выйти из тени. Обиженных быть не должно. Джиллиан и Оливер обязаны жить долго и счастливо. Стюарт останется их лучшим другом. Вышеизложенное обязательно к исполнению. Как вы расцениваете мои шансы, высоко? До небес?


Я видел по вашим лицам – скептическим до неприличия, – что вам этот пейзаж изобретательности видится не более правдоподобным, чем какой-нибудь водевиль. А я, считай, сравнился в своей дальновидности со святым Симеоном Столпником в Теланиссе. Не случилось ли, как сказывал я вам, маловеры?

Как сказано об аскете и отшельнике Симеоне, «отчаявшись уйти от мира горизонтально, он попытался уйти вертикально». Столп, на котором он поселился, вначале едва доставал до птичьей кормушки, но Симеон годами его надстраивал, устремлял все выше к небу, и сие амбициозное жилище, обзаведясь навершием с площадкой и балюстрадой, достигло шестидесяти футов в высоту. Кажущийся парадокс такой жизни заключался в следующем: чем выше возносился святой Симеон Столпник над terra firma[52], тем больше прирастала его мудрость, и страждущие толпами тянулись к нему за советом и утешением. Красивая притча о мудрости и ее постижении, n’est-ce pas?[53] Мир отчетливо видится только с высоты. Башню из слоновой кости порицали, вне сомнения, лишь за ее богатую облицовку. От мира уходят, чтобы постичь мир. Уходят к знанию.

Au fond[54], вот почему на протяжении десятилетий я выступаю стойким противником того рода занятий, который на языке родителей и наставников зовется «нормальной работой». И вот до чего докатился, господи прости, на четырех колесах: святой Симеон Логистик.

Стюарту я сказал, что хочу получать зарплату наличными. На него явно произвел впечатление такой личностный рост Человека с Планом. Улыбнувшись, он протянул пятерню. А может, даже сказал: «Из рук в руки, дружище». Возможно, еще и жутковато подмигнул, как заговорщик. От этого я почувствовал себя каким-то масоном. Точнее, самозванцем, косящим под масона.


10 Презервативы | Любовь и так далее (перевод Петрова Елена) | 12 Хотеть – значит не иметь







Loading...