home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


13

Диванные ножки

ОЛИВЕР: Стюарт разработал собственные Теории (даю вам пару наносекунд, чтобы посмеяться над неуместным соседством – то бишь преступным сожительством – первого и четвертого слов в первом предложении).

По Стюарту, домашний скот должен разгуливать где угодно и размещаться на ночлег в лучших мини-отелях с завтраком. Не идея, а херес какой-то: «фино». По Стюарту, овощи не должны уподобляться велогонщикам «Тур де Франс», которые накачаны химией. Не идея, а херес какой-то: «амонтильядо». По Стюарту, томные очи молочных телят в миг последнего взмаха ресниц при виде нашего скорбного мира не должны омрачаться смутными подозрениями насчет люмпена-скотобойца с цепной пилой в руках. Не идея, а херес какой-то: «олоросо».

Одурманенный всеобщими аплодисментами, вызванными его похвальной чувствительностью, Стюарт позволяет себе дальнейшие мудрствования. Англичанин, прикрывающийся теорией, – это нечто: он подобен туристу в твидовом костюме на пляже в Кап-д’Aгд. Остановись, Стюарт, на тебя смотрят! «Так нет же! Им стерпеть нельзя, / Что у него своя стезя». И вот Стюарт, упакованный от копыт до хохолка в полдюжины слоев шерстяной ткани, по-собачьи бултыхается среди нудистов, сжимая в клыках программу следующего содержания: все человечество должно перейти на органические продукты; горожане могут признать свое родство с откормленным на убой взволнованным поросенком; мы должны втягивать в себя чистый, вызывающий привыкание воздух подальше от этих зловещих акронимов экологии, которыми он в ажитации нас пугает; мы должны собирать плоды с живых изгородей и добывать себе на ужин зайчатину при помощи лука и стрел, а затем совершать краткие идиллические прогулки по болотному мху в духе сентиментальных грез Клода Лоррена.

Иными словами, он хочет вернуть род человеческий к состоянию охотников-собирателей! Но фишка в том, о Stuartus Rusticus[56], что мы не одно тысячелетие стремились убежать от этого состояния! Кочевники кочуют не потому, что любят кочевать, а потому, что у них нет выбора. Выбор появился только в современную эпоху, и гляди, сколь благородны оказались предпочтения: внедорожник, автоматическая винтовка, телик и бутылка спиртного. Прямо как у нас с вами! И наконец: если в какой-нибудь учебной диораме выставят образчики вскормленного на органической еде человека и его собрата, вскормленного на продуктах фабричного производства, кто из двоих обнаружит более убедительное сходство с моим постройневшим приятелем? Короче говоря, его теории – откровенная несуразица, а выражаясь не столь научным слогом – полная фигня даже для Стюарта.


СТЮАРТ: Благодарности я не жду. Но считаю, что поливать другого человека презрением недопустимо.

Так я ему и сказал.

За своими деньгами он приходит ко мне в кабинет. Было бы гораздо проще, чтобы он обращался к Джоан, моему секретарю-референту: она у нас выполняет обязанности кассира; но он почему-то упрямо ломится ко мне. Да еще начинает ерничать: «Мистер Босс, будьте так любезны отстегнуть мне зряплату, сэр», – это либо потуги на юмор, либо убогое подражание шоферскому жаргону. Ни один из наших водителей такого себе не позволяет: нормальный человек заглядывает в кабинет к Джоан и спрашивает: «Можно?» или: «Я не рано?» Ну это еще полбеды.

Хуже то, что Оливер, не считаясь с моей занятостью, сразу плюхается в кресло и чавкает жвачкой.

А еще хуже то, что на переднем крыле доверенного Оливеру фургона появилась большая вмятина, о которой он умолчал, поскольку якобы не понимает, откуда она взялась.

И уж совсем плохо то, что Оливер любит оставлять дверь в приемную нараспашку, чтобы Джоан слышала его хамство, которое на посторонний слух может быть истолковано и по-другому. Между прочим, на работе его не любят. Потому-то я и стараюсь отправлять его в дальние рейсы.

Так вот: сидел он у меня в кабинете и крутил на большом пальце ключи от фургона, время от времени сжимая их в кулаке. Потом начал громогласно пересчитывать деньги, как будто я – самый жуликоватый наниматель во всем Лондоне. В конце концов он поднял голову и спрашивает:

– Никаких вычетов за твои услуги по навешиванию полок для Джилл, а? – и гаденько подмигнул.

Кажется, я говорил, что помогал им с мелким ремонтом. А кто бы еще за это взялся? Встаю, прикрываю дверь. И останавливаюсь за своим письменным столом.

– Оливер, давай условимся: работа есть работа, согласен?

После этой совершенно резонной фразы я потянулся к телефону, чтобы набрать номер. В это время Оливер протянул руку и нажал на рычаг.

– Работа есть работа, говоришь? – начал он дурашливым, издевательским тоном и стал нести какую-то ахинею насчет того, что «А» есть «А», но не бывает ли такого, чтобы «А» на поверку означало «Б», и так далее. Чистой воды словоблудие, замаскированное под философию. Одновременно он сжимал и разжимал кулак с ключами; думаю, в итоге именно это несколько выбило меня из колеи.

– Слушай, Оливер, у меня много дел, так что…

– …так что пошел вон, да?

– Ну, если коротко, то да, пошел вон, ясно?

Выбравшись из кресла, он остановился лицом ко мне, сжимая и разжимая правый кулак: вот ключи есть – вот ключей нет, вот они есть, вот их нет – ни дать ни взять дешевый фокусник из телевизора. Напускал на себя грозный вид, отчего положение делалось еще хуже. Глупее, что ли. У меня, конечно, страха не было. Но закипала злоба.

– Ты сейчас не во Франции, не в деревне своей, – бросил я.

Тут спеси у него поубавилось. Пивная вечеринка закончилась. Он побледнел и покрылся испариной.

– Она тебе рассказала, – выдавил он. – Это она тебе рассказала. Какая же она…

Я не собирался выслушивать его брань в адрес Джиллиан и сделал выпад:

– Ничего она мне не рассказывала. Я сам видел.

– Ну ты-то – конечно, а еще кто – конь в пальто?

Мало того что это дурацкий вопрос, так еще можно подумать, что некто заигрался на детской площадке.

– Больше никто. Я был один. И все видел. Хватит. Пошел вон, Оливер.


ОЛИВЕР: Невозможно de temps en temps[57] не согласиться с непреложной истиной о том, что накопленная веками и массами мудрость, выражаемая хоть в форме тягомотной народной сказки, хоть в отталкивающе антропоморфной басне про животных, хоть в благословенно кратком девизе, вылетающем из хлопушки, обычно представляет собой, выражаясь без лишнего пафоса, бред сивой кобылы. Потри друг о друга два клише – и не воспламенишь даже idee recue[58]. Свяжи в пучок дюжину хрестоматийных апофегм – растопку все равно не получишь.

Сосредоточься, Олли, сосредоточься. Не отвлекайся от текущего момента, пожалуйста.

Что ж, если так настаиваете. Данный момент как таковой можно выразить весьма специфической, хотя и популярной, нравственной установкой, а именно: не стреляй в посланника. А какого, спрашивается, этого-самого, не стрелять? На кой еще нужны посланники? И нечего мне втирать, что посланник ни в чем не виноват. Он как раз виноват: испоганил тебе день. Так пусть за это поплатится. А кроме того, посланников кругом – как собак нерезаных. Будь они наперечет – подались бы в генералы и в политики.

Знала ли она? Это, надо признать, вопрос вопросов. Допускаю, что десять лет назад я прилюдно поднял руку на прекрасную Джиллиан, с чьей головы впоследствии не упало ни волоска. Меня, как вы помните, спровоцировали обстоятельства. Да и сама она без конца меня провоцировала; она, тонко владеющая способами манипуляции толпой (в смысле, той многоликой конгломерацией персонажей, составляющей единое поле, известное вам под заурядным именем Оливер). Джиллиан – поборница сверхмягкого подхода к урегулированию семейных конфликтов. Однако в тот раз она повела себя иначе; в тот раз, под воздействием уколов, порезов и ран, каких мне не доводилось получать ни до, ни после, я ее ударил. И в результате, помимо всего прочего, сдал обширные территории морального превосходства. А Стюарт подглядывал из какой-то натопленной сумрачной живопырки, она же вонючая дрочильня, местонахождение которой он мне так и не открыл.

И вновь тот же вопрос: она знала? У каждого из нас двоих в ушах отдается эхом смех другого – разве нет? По оценкам ученых, шансы против того, что во Вселенной зародится человеческая жизнь, что для этого должным образом сойдутся квазары и пульсары, Джонни Кварки и сперма амебы или что-нибудь еще (естественно-научные дисциплины – мое слабое место), составляют несколько биллионнов триллионов к одному (математика, кстати, тоже хромает). Но любой сметливый букмекер, вероятно, согласится принять у вас примерно такую же ставку против того, что Стюарт умудрился оказаться в забытой богом лангедокской деревушке аккурат в тот момент истории вышеупомянутой Вселенной, когда Олли был доведен до такой крайности, как его единственный и весьма прискорбный акт бытового насилия в семье.

Значит, она это спланировала. Причем спланировала ради него. Пошла на обман, продумала все до мелочей, а мне теперь с этим жить.

Но истина так или иначе восторжествует, да, старик? Слышу лай: ага, загнанный в угол Олли прибегает к той самой накопленной веками и массами мудрости, которую якобы презирает. И опять пальцем в небо, ветроплюй. Как скажут историки, философы, жесткие политики – да все, у кого на плечах есть хоть какое-то подобие головы, торжество истины – это огромная редкость. Истина любит забиться в какой-нибудь угол, а потом и схорониться в наших костях. Таков мрачный расклад. Но сейчас настал тот редчайший миг (не стоит в этой связи делать далеко идущих выводов), когда истина действительно возобладала…

Вот ведь Эс-У-Че-О-Эн-Ка-А.


ДЖИЛЛИАН: У нас в доме Стюарт навешивает полки. Мари ходит за ним как хвостик. Стоит ему включить дрель, как малышка затыкает уши и визжит. Стюарт просит ее подать то какой-нибудь винтик, то дюбель и, чтобы не занимать руки, кладет это в рот. Потом поворачивается к ней, сжимая губами четыре винтика, и радости Мари нет предела.


МАДАМ УАЙЕТТ. Я позвонила им на домашний. Подошла Софи.

– Приветик, Grand’m`ere[59], – услышала я. – Тебе, наверное, Стюарт нужен?

– Почему именно Стюарт? – спрашиваю я.

– Он полки приколачивает.

Я понимаю, она еще маленькая, но где логика? Вот вам плоды английского воспитания. Французские дети безусловно понимают важность слова «почему».

– Софи, полок у меня более чем достаточно. – Понимание логики само собой не приходит, детей нужно учить на жизненных примерах, ведь так?

Молчит. Прямо слышу, как она пытается размышлять.

– Мама вышла, а папа дергает морковку в Линкольншире.

– Пусть мама мне позвонит, когда вернется.

Ну надо же. Одно слово: англичане.


СТЮАРТ: До меня внезапно дошло, что они имели в виду, говоря про обои. Не обои как таковые – последние жильцы покрасили стены поверх обоев, так что весь дом теперь сверкает белизной, и только там, где висели постеры, остались желтые кусочки скотча.

Так вот. Я был в кухне, готовил ужин – простенький, грибное ризотто (у меня есть сотрудник, который с рассветом отправляется в Эппинг-Форест, и к открытию у нас в магазинах уже лежит его сбор). Софи за столом делала уроки, Мари, как мы любим говорить, «помогала», и в тот момент, когда я собрался добавить к рису еще немного бульона, боковым зрением увидел ножку дивана. «Ножка» – это, конечно, громко сказано. «Лапа» – и то было бы точнее, но так не говорится. С виду – вроде как деревянный шар, к которому первоначально, по всей видимости, крепился ролик, и…

Что? А, Джилл была наверху, в студии. У нее образовалась срочная работа: заказчики хотели получить свою картину раньше условленного срока.

…конечно, купили этот лежак по объявлению. «Наш первый диван» – вначале я называл его кушеткой, пока меня не поправили. Я не возражал – в смысле, когда меня поправили. Джилл сшила для него новые чехлы – помню, из веселой желтой ткани. Теперь диван темно-синий и еще более потрепанный, на нем валяются куклы, но эта подошва, или как там ее, все еще на месте – я увидел ее краем глаза.

Что? А, Оливер задерживался в Линкольншире. Морковь, капуста – с ними же не бывает никаких проблем. Что мне делать с Оливером? В Марокко, что ли, командировать, за лимонами?

На этом диване мы смотрели телевизор.

– Прилипло, – сказала Мари, вернув меня к действительности.

– Спасибо, Мари, – говорю я ей. – Ты меня очень выручила.

Ризотто действительно присохло ко дну; его требовалось хорошенько перемешать и отскоблить от стенок.

На этом диване мы когда-то смотрели телевизор. Вскоре после свадьбы. Правда, если трезво взглянуть на вещи, мы так и остались молодоженами, не более. Телевизор у нас был древний, даже без пульта. Мы завели правило: тот, кто хочет переключить канал – с согласия другого, конечно, – встает и нажимает кнопку. Чаще всего я просто поднимался и протягивал руку к панели. Но Джилл как-то по-особенному стекала с дивана на пол и, лежа плашмя, тянулась к кнопке. На ней были серые вареные джинсы и кроссовки с зелеными носками – сколько помню, она только так и одевалась. Переключив канал, Джилл обычно проделывала путь на диван в обратном порядке: сначала вставала на колени, а затем уже садилась. Но бывало, что она оставалась на полу, глядя на экран, а потом поворачивалась, смотрела на меня, и отсветы экрана мерцали у нее на лице… Такой я ее и помню.

– Прилипло, – сказала Мари.

– Да, – ответил я. – Еще как прилипло.

Номер телефона. С ним другое дело. В конце концов, это всего лишь последовательность цифр. С тех пор как мы тут жили, к нему еще добавился код 0208. Но основные семь цифр остались ровно те же. Кто бы мог подумать? Что последовательность цифр может причинять страдания. Жуткие страдания. Каждый раз.


ТЕРРИ: У моих друзей, которые живут на Заливе, есть специальная ловушка для крабов. Туда помещают приманку – рыбьи головы – и на веревке спускают эту конструкцию в воду с маленького причала в дальнем конце участка. Ловушку специально вытащили, чтобы мне продемонстрировать. Там оказалось с полдюжины крабов красивейшего шелковисто-голубого цвета. Возник вопрос:

– А как отличить самок от самцов?

Кто-то – вполне предсказуемо – отпустил шуточку, но Билл ответил:

– Это все самцы. У самок, видишь ли, клешни розовые.

– Ха, у мальчиков голубые, у девочек розовые! – подытожил кто-то другой, но я заинтересовалась:

– А почему в ловушке только самцы?

– Это закономерно, – ответил Билл. – Самки слишком умны, чтобы попадать в ловушку.

Мы все засмеялись, но, как говорит моя подруга Марселль: ничего не напоминает?


ОЛИВЕР: Мысль, ценная мысль, пришедшая мне в голову, когда я тащился в Стэмфорд с изобильным грузом моркови и трофейной капусты.

Вы ведь заметили – а как же иначе? – что Стюарт превратился в модника. Хуже того – потому что в это еще труднее поверить, – он стал просто пижоном. Щеголяет в пошитых на заказ костюмах, рассекает на «БМВ», занимается по индивидуальной фитнес-программе, ходит с нацистской стрижкой, имеет собственное мнение по социальным, политическим и экономическим вопросам, слепо верит в то, что его образ жизни – единственно нормальный, швыряет на ветер, подобно Крезу, дублоны и муидоры, – иными словами, выставляет напоказ проклятые деньги и все, что за ними тянется. Проклятые деньги.

В чем, собственно, заключается мой вопрос: может, наш импресарио возомнил, что ставит пьесу «Месть черепахи»? Или одноактный водевиль «Притча про резвого и неспешного»? Не потому ли он так прихорашивается и любуется собой? Неужели считает, что в каком-то смысле победил? Если так, то позвольте вам – и ему – напомнить следующее: я в свое время изучил всю многотомную сокровищницу мифов, которые наш немощный биологический вид тысячелетиями собирал себе в утешение и назидание, и всегда найду пару отрезвляющих слов для тех, кто не способен дотянуть до вечера, не закинувшись ежедневной дозой мифа. И вот что еще хочу вам сказать: фантазируйте дальше. Рак на горе так и не свистнул; камень отскочил от шлема Голиафа, и тот мгновенно съел Давида на завтрак; лиса с легкостью добралась до винограда, срезав лозу бензопилой; а Иисус не восседает одесную Отца своего.

Съезжая на автостраду и вливаясь в ряды своих легковерных собратьев, я решил скрасить долгую дорогу игрой в литературные жанры. Усаживайтесь поудобнее.

Реализм: Заяц быстрее Черепахи. Намного быстрее. И умнее. Поэтому Заяц победит. С большим отрывом. О’кей?

Сентиментализм: Самодовольный Заяц прикорнул на обочине, а тем временем высоконравственная Черепаха неторопливо ползет к финишной черте.

Сюрреализм (или реклама): Черепаха на роликовых коньках со стильным черным рюкзачком из натуральной кожи и в солнцезащитных очках без труда обгоняет взмыленного Зайчишку.

Эпистолярный роман: Милый Пушистик, беги вперед и жди меня у изгороди. Примчусь, как только сумею ускользнуть. Как думаешь, не будет ли за нами погони? Твоя черепушечка Шелли.

Политкорректная сказка для детей (автор – бывший хиппи): Заяц и Черепаха изучили социально-политические структуры, которые поощряют открытое соперничество, прекратили свою извечную гонку и теперь мирно живут в юрте, не давая интервью СМИ.

Лимерик: Черепах по прозванию Стью / В зоопарк свез идею свою, / Что изящна, стройна, / Но зверям не ясна – / Хоть слона поспрошай, хоть свинью.

Постмодернизм: Я, автор, выдумал эту историю. Она является всего лишь конструктом. Зайца и Черепахи в действительности не «существует» – надеюсь, это понятно?

И так далее. Теперь вы видите, в чем недостаток оптимистической пьески «Месть Черепахи», которую продвигает наш импресарио. Недостаток в том, что она несбыточна. Мир, каким он создан, такого не допускает. Реализм – наша данность, наш единственный модус, хотя эта истина и может показаться кому-то triste[60].


12 Хотеть – значит не иметь | Любовь и так далее (перевод Петрова Елена) | 14 Любовь и т. д.







Loading...