home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


17

Болт на блюде среди драхм

Анонимное

В НАЛОГОВУЮ ИНСПЕКЦИЮ 16-ГО Р-НА

ОТВЕТСТВЕННОМУ ЛИЦУ

Настоящим довожу до Вашего сведения, что Оливер Расселл, проживающий в доме № 38 по Сент-Данстен-роуд, р-н 16, уклоняется от уплаты налогов. Работая в компании «Зеленая бакалея» (головной офис находится в 17-м р-не, на Райалл-роуд) в должности водителя, он получает заработную плату в конверте от своего работодателя м-ра Стюарта Хьюза. О. Расселл и м-р Хьюз являются давними знакомыми. По некоторым сведениям, оклад О. Расселла в настоящее время составляет 150 ф. ст. в неделю наличными. Также имеются основания полагать, что Расселл, помимо основной деятельности, занимается распространением подпольной видеопродукции, рекламы карри и др.

Ввиду сложившихся обстоятельств и с надеждой на Ваше понимание вынужден подписаться как

Неравнодушный представитель общественности.

ОЛИВЕР: Доктор Робб – милейшая женщина, правда? Впрочем, это ни на что не влияет.

Она внимательно слушает, но у меня нет желания вести долгие беседы.

По ее словам, при депрессиях пессимистический взгляд на возможность выздоровления – это нормальное и естественное состояние. Я отвечаю, что пессимистический взгляд на возможность выздоровления – это нормальное и естественное следствие отсутствия признаков выздоровления.

У нее есть вопросы насчет отсутствия либидо; я пытаюсь отвечать галантно.

В целом стараюсь ей угождать. На все вопросы отвечаю «да». Расстройство сна? – Да. Раннее пробуждение? – Да. Потеря интереса к жизни? – Да. Ослабленная концентрация внимания? – Да. Отсутствие либидо? См. выше. Снижение аппетита? – Да. Слезливость? – Да.

Спрашивает, употребляю ли спиртное. Да, говорю, но не столько, чтобы помогло взбодриться. Обсуждаем дозы. Получается, что алкоголь – депрессант. Но доктор установила, что при моем уровне потребления выпивка не могла стать единственной причиной депрессии. Ну не депрессивный ли вывод?

Она утверждает, что одним из средств борьбы с депрессией является дневной свет. А я ей: да-да, а жизнь является противоположностью смерти.

Только сейчас понял, что в моем изложении она предстает формалисткой и крючкотвором от медицины. Я этого не имел в виду. Она – милейшая, достойная заздравной речи представительница «гадателей». Более того, если бы не мое отсутствие либидо…

Спрашивает меня про смерть матери. Ну что я могу сказать? Мне тогда было шесть лет. Мама умерла, а отец озлобился и стал вымещать это на мне. Избивал, не давал житья. А все потому, что я был похож на нее.

Да, мне не трудно вставить стандартные виньетки из далеких пределов детства: «Ее аромат, когда она целовала меня перед сном», «Ее рука, трепавшая мне волосы», «Как в нашем старом доме мама меня купала», но я не смогу отличить свои собственные от тех, что позаимствованы из «Энциклопедии ложных воспоминаний».

Доктор Робб спрашивает, как умерла мама. Отвечаю: в больнице. Сам я этого не видел. Мама всю неделю до выходных водила меня в школу и забирала после уроков, а потом вдруг раз – и сошла в могилу. Нет, в больнице я ее не навещал. Нет, я не видел, как она лежала в гробу «еще прекрасней в смерти, чем была при жизни».

Я всегда считал, что умерла она от инфаркта – от взрослого, таинственного недуга. Однако меня больше мучило не «как», а «что» и «почему». А когда спустя годы я решил вызнать подробности, этот старый палтус, мой папаша, завел свою шарманку насчет скорби и печали. «Она умерла, Оливер, – повторил свою вечную отговорку этот мерзавец, – и все лучшее во мне умерло вместе с ней». Тут он почти наверняка не врал.

С большим тактом и сочувствием доктор Робб поинтересовалась: есть ли вероятность, что моя ныне покойная матушка наложила на себя руки?

Разговор принимает серьезный оборот, вы не находите?


СОФИ: Когда мне в следующий раз удалось остаться со Стюартом с глазу на глаз, у меня уже был продуман план.

Я спросила, можно ли с ним поговорить. Обычно я не спрашиваю разрешения, и поэтому он сразу прислушался.

Начала я так:

– Если с папой что-нибудь случится…

Он меня перебил:

– С ним ничего не случится.

Я говорю:

– Понято, что я еще маленькая. Но если с папой что-нибудь случится…

– Продолжай.

– Тогда моим папой станешь ты?

Стюарт задумался, а я не сводила с него глаз. Он смотрел в сторону и не видел, как внимательно я за ним слежу. В конце концов он повернулся ко мне, обнял и говорит:

– Конечно, я стану твоим папой, Софи.

Теперь мне все ясно. Стюарт не знает, что он мой отец, – мама ему не сказала. Мама не хочет в этом признаваться ни ему, ни мне. Наш папа всегда относился ко мне как к родной дочке, но он же наверняка что-то подозревал, правда? Оттого он и унывает.

Из-за меня.


СТЮАРТ:

– Это еще что за нафиг?

Я давно не видел Оливера в таком возбуждении, как в тот раз. Он размахивал передо мной каким-то письмом, но так, чтобы я ничего не разобрал. Через некоторое время он то ли успокоился, то ли устал. Я взглянул на этот документ.

– Из налоговой, – подтвердил я. – Хотят узнать, есть ли у тебя иные источники дохода, помимо работы в «Зеленой бакалее», и не халтурил ли ты в других местах, пока сидел на пособии.

– Я что, неграмотный, мать твою? – взвился он. – Если помнишь, я уже делал новые переводы Петрарки, пока ты водил обкусанным ногтем по своему бредовому гороскопу.

Ну хватит, подумал я.

– Оливер, правильно я понимаю: ты же не уклоняешься от налогов? Оно того не стоит.

– Иуда сраный. – Он впился в меня воспаленными глазами, небритый и явно не в себе. – Это ты, гад, меня предал.

Его несколько занесло.

– Иуда предал Христа, – напомнил я.

– И дальше что?

– Дальше что? – Я немного подумал, точнее, изобразил раздумье. – Пожалуй, ты прав. Тебя предали. Но давай рассуждать практически. Как по-твоему, что у них на тебя есть?

Он заверил меня, что за время работы в «Зеленой бакалее» нигде не подхалтуривал, потому что, по его выражению, моя фирма – вонючая потогонка и к концу дня работникам впору одежку выжимать. Но раньше – да, было дело: получая пособие по безработице, он за наличку разносил по домам рекламные прокламашки и выдавал напрокат подпольные видеофильмы по поручению неведомого «воротилы».

– Да ладно, я все это тебе рассказывал.

– Разве? Не припоминаю.

– Клянусь. – Он сел и ссутулился. – Господи, уже не помню, кому что говорил.

Прежде такие мелочи его не волновали. Он с азартом по сто раз пересказывал одни и те же набившие оскомину случаи.

– Давай подумаем спокойно, – предложил я. – Налоговики точно на тебя что-то раскопали. Но надо отдать им должное, – (от этих слов Оливер застонал), – они занимаются своим делом: взысканием недоимок по налогам. А криминальная сторона вопроса их не интересует.

– Это утешает.

– Но я считаю, тебе стоит продумать, как обставиться насчет подработки в тот период, когда ты сидел на пособии. У них есть все основания тебя прижать. Интересно, тот, кто на тебя настучал, знает о горячей линии Службы социальных выплат? Если он ею воспользовался, это чревато… – (Оливер снова застонал.) – И еще хорошо бы разузнать, что себе думает отдел НДС. Подпольной видеопродукцией занимается Государственная таможенно-акцизная служба. Там люди серьезные, шутить не любят. Они имеют право на личный досмотр и обыск жилища. Для них милое дело – в пять утра вынести дверь и раскурочить половицы. Будем надеяться, что этот шутник хотя бы не знает про горячую линию отдела НДС.

– Иуда сраный, – повторил он.

– Так. Им ведь может оказаться кто-нибудь из нашего управления. Или твой собрат-водитель. Напрягись, Оливер. У кого-нибудь есть на тебя зуб? – не нагнетая, спросил я.


МАДАМ УАЙЕТТ: Ко мне приехали погостить Софи и Мари. Стюарт привез их на своей машине. Я, конечно, промолчала.

Как всегда, подаю лимонный торт, внучки его обожают. Но Софи отказывается. Говорит: не хочу кушать. Я уговариваю: возьми кусочек, сделай мне приятное. А она: я и так жирная.

Я спрашиваю:

– Где, Софи? Где ты жирная?

Она отвечает:

– Вот здесь, – и указывает на талию.

Смотрю. Жира не вижу. Вижу только дефицит логики.

– Ты, – говорю ей, – просто затянула ремешок туже обычного.

Ну надо же.


ОЛИВЕР: На цыпочках прокрался по комнатам и совершил редкое вторжение в нашу спальню. Она у нас на верхнем этаже, из окон улица видна, как со стрелы подъемного крана. Я уже рассказывал? Значит, кто-то другой выболтал. Кто-то доносит вам каждое слово – скажете, нет? Секреты хранятся не долее наносекунды. Под каждой диванной подушкой – Иуда.

Простите, я, кажется… ну, не важно. Откуда-то доносится оглушительный, злобный вой. В лучшем случае такой может издавать какое-нибудь детище генной инженерии – гигантский теплолюбый шершень, готовящий надо мной расправу. Но оказалось, дело – хуже некуда. Около араукарии, принадлежащей миссис Дайер, кружит coiffeur… нет, при ближайшем рассмотрении даже не coiffeur, а boucher[71]. Циркулярная пила расчленила трепетные прутики-пальцы, благородные ветви-руки, а следом и обезображенный ствол. Меня оставили последние душевные силы – будто вытекли, как сточные воды. «Пусть зеленеет, как лавр, эта араукария» – кажется, не произошло и минуты, как я прошептал свою мольбу.

Что это – предвестие? Как знать? В le bon vieux temps[72], когда мы с радостным смехом укатывали лыжами снега былых времен, любое предвестие срасталось с определением «дурное». Падающая звезда, растревожившая панбархат неба, полярная сова, просидевшая всю ночь на расколотом дубе, неугомонные волки, воющие на погосте, – пусть мы не знали, какого черта они вздумали подавать нам знаки, но мы чувствовали, что это знаки. Сегодня падающая звезда – это выпущенная соседом петарда, полярная сова живет в зоопарке, а волков отучают выть, прежде чем выпустить обратно в лес. Предвестие конца света? В нашем измельчавшем царстве разбитое зеркало предвещает только ненавистный поход в универмаг за новым.

Что ж. Наши знаки и знамения становятся все более локальными, а дистанция между знаком и обозначаемым сокращается до предела. Вляпался в собачье дерьмо – вот тебе и примета, и беда в одной кучке! Ну, автобус сломался. Мобильный сдох. Через дорогу срубили дерево. Вероятнее всего, это знаменует, что сломался автобус, что сдох мобильный. Что через дорогу срубили дерево. Вероятнее всего, это означает ровно то, что означает. Ну да ладно.


СОФИ: Свинья. Жирная свинья.


ДЖИЛЛИАН: Сегодня утром радио у нас выключено. Мы с Элли почти не разговариваем после ее эмоционального выплеска. (К слову: как вы это поняли? С чего бы? Откуда такие обиды? В моем представлении все мы обращались с ней без обмана, по-взрослому.) Так что между нами висит напряженное молчание, и только когда Элли берет свою кофейную кружку с отбитой ручкой, тишина нарушается слабым звяканьем: это ее кольцо время от времени постукивает о фарфор. Обычный тихий звон, но он возвращает меня в прошлое. Элли не замужем и не помолвлена; сейчас у нее на горизонте вроде бы нет никого, кроме Стюарта, но их не связывают никакие обязательства (не это ли ее точит?), но она носит кольцо – правда, на среднем пальце. Было время – я тоже так делала, чтобы обозначить нежелание заводить знакомства, чтобы прикрываться воображаемым женихом, чтобы защищать свое личное пространство, когда днями напролет не могла выносить мужского присутствия. Или неделями. Или месяцами.

В большинстве случаев этот прием действовал: какое-то дешевое, купленное на рынке колечко приобретало почти магические свойства, когда требовалось пресечь назойливые знаки внимания. Разумеется, такие случаи давно забыты. В память врезались другие – когда магия кольца не действовала. Когда поклонник упирался рогом и не отставал. Отказывался замечать кольцо даже у себя перед носом. Не высказывал подозрений, что кольцо – это уловка: просто закрывал на него глаза. Отказывался замечать натянутую полуулыбку, сообщавшую, что его тут всерьез не воспринимают. Не воспринимал никакие сигналы. Просто стоял как пень и гнул свое. Ты и я, здесь и сейчас, все только начинается, что скажешь? Во всяком случае, таков был подтекст. И каждый раз во мне разгорался невероятный азарт. Чувственный, даже опасный. Внешне я сохраняла хладнокровие, но внутри пылала. Со стороны это наверняка было заметно.

Не поймите превратно. Я не из тех женщин, которые «любят властных». В моих фантазиях нет места образу мужчины, который врывается в мою жизнь, подчиняет себе мою волю и начинает решать за меня. Я предпочитаю решать сама за себя. Не люблю излишне напористых и никогда им не уступаю. Но сейчас речь о другом. Случается, что возникает некий человек и говорит – не обязательно такими словами: «Вот я. Вот ты. И этим все сказано». Как будто открывает тебе глаза на некую вселенскую истину, и тебе остается только ответить: «Да, я тоже так думаю».

Если такое вдруг случится вновь, я не стану размахивать рыночной бижутерией, а предъявлю золотое кольцо, которое ношу, не снимая, десять с лишним лет. И конечно, при этом, как бывало, зазвучит набат, только теперь он будет больше похож на сирену «скорой». Но разве не хочется нам всем хотя бы раз еще услышать эти простые слова: вот я, вот ты. И чтобы от нас ждали ответа: «Да, я тоже так думаю». И чтобы в голове закружились полузнакомые мысли, которые сразу и не озвучишь: о времени, о судьбе, о близости, а под ними будет нарастать уверенная мелодия, которая в танце унесет тебя прочь.

Но пока что здесь тишина, нарушаемая то мягким мазком кисти, то скрипом табурета. То тихим звяканьем кольца Элли о кружку.


СТЮАРТ: Я всегда жду, что Оливер будет лежать лицом к стене, но фишка Оливера в том, что он, даже болея, помнит избитое клише и поступает наоборот. Поэтому лежал он спиной к стене. В верхней комнатушке, где окно завешено одеялом, – как видно, шторами они пока не обзавелись. На тумбочке прикроватная лампа с абажуром, украшенным портретом Дональда Дака.

– Привет, Оливер, – здороваюсь я, с трудом выдавливая даже эти слова.

Ну, то есть при общении с реально больным человеком я понимаю, как себя вести. Да, я слышал, что депрессия – это болезнь и все такое прочее. По крайней мере, в теории. Так что правильнее, наверно, будет сказать: в случае такой болезни, как у него, мне трудно сориентироваться. От этого во мне закипает раздражение и легкая недоброжелательность.

– Привет, «дружище», – ответил он с некоторым сарказмом, который меня не задел. – Подыскал для меня невыезженную двухлетку?

Предполагалось, что это смешно? На такой вопрос не существует осмысленного ответа. «Да»? «Нет»? «Я над этим работаю»? Поэтому я промолчал. Ни винограда, ни коробки шоколадных конфет, ни прочитанных интересных журналов я ему не принес. Немного рассказал о работе. Как мы отгоняли в кузовной ремонт его фургон, чтобы там вытянули вмятину. Ответом было полное безразличие.

– Напрасно я не женился на миссис Дайер, – сказал он.

– Кто такая миссис Дайер?

– Изменчиво сердце, и помыслы смутны. – Или как-то так, неразборчивое бормотание.

Я не вслушиваюсь, когда Оливера заносит. Подозреваю, что вы тоже.

– Кто такая миссис Дайер? – повторил я.

– Изменчиво сердце, и помыслы смутны. – Вопрос и ответ чередовались еще некоторое время. – Она живет в доме номер пятьдесят пять. Когда-то ты ей сказал, что у меня СПИД.

Тот случай я давно выбросил из головы, но сейчас припомнил.

– Та старушонка? Я думал…

У меня чуть не вырвалось: «Я думал, она давно умерла». Но дело, видите ли, в том, что в присутствии больного не полагается говорить о смерти. Но дело, видите ли, в том, что я не считаю Оливера больным. Вне сомнения, это неправильно, но так уж повелось.

Беседа текла ни шатко ни валко, единения умов не произошло. Я решил, что это уже тяготит обоих, но тут Оливер перевернулся на спину, будто лег на смертное ложе, и спросил:

– Так разгадал ты или нет, «дружище»?

– Разгадал что?

Оливер издал дурацкий смешок.

– Секрет хорошего сэндвича с картошкой фри, естественно. Суть в том, старый недотепа, чтобы от горячей картошки таяло масло на булочке и текло по рукам.

Осмысленного ответа не нашлось и в этот раз; я только заметил, что сэндвич с картофелем фри – не самая здоровая пища. Оливер что-то пробурчал – видимо, хотел показать, что на сегодня балаган окончен.

– Джиллиан.

– Что «Джиллиан»?

– Когда ты был в той гостинице, – выговорил он, и я, даром что с тех пор сменил не одну сотню гостиниц, мгновенно понял, о чем речь.

– Ну, – только и сказал я.

А мысли вернулись к дверце платяного шкафа, которая болталась на петлях, то распахиваясь, то закрываясь.

– И? Не понимаю.

Оливер фыркнул:

– Уж не мнилось ли тебе, что зрелище, за которым ты подглядывал из гостиничного окна, не мнилось ли тебе, что такое зрелище можно лицезреть постоянно, изо дня в день?

– Все равно не понимаю. – На самом деле я все понимал, волей-неволей.

– Это зрелище, – завел он, – было разыграно исключительно в расчете на тебя. Гала-представление. Единственный дневной спектакль. А теперь догадайся сам, «дружище».

Тут Оливер сделал нечто такое, чего при мне не делал никогда: отвернулся лицом к стене.

Я догадался. И признаюсь, у догадки был горький вкус. Невероятно горький.

Ну, что я вам говорил? Доверие ведет к предательству. Доверие подталкивает к предательству.


ОЛИВЕР: Трудно избежать, de temps en temps, таких вот Терситовых моментов, вы согласны? Бывают дни, когда ты понимаешь, что дурак, весь в чирьях, говорит правду. Распутство и раздор, распутство и раздор. А вдобавок тщеславие и самообман. Кстати, я придумал новый вопрос для игры «Что ты выберешь?». Что ты выберешь: разрушать себя неспособностью к самопознанию или разрушать себя способностью к самопознанию? Над этим вопросом разрешается думать, пожалуй, всю жизнь.

На все свой срок, если верить другому признанному мудрецу. Извечный сон: легкая почва, солнце, что сильнее облаков, удачное положение на ветке, постепенное накопление соков, характерный румянец кожуры, а потом – о, на все свой срок, пухлый пальчик младенца на одну наносекунду приподнимает нас кверху, и пуповинный черешок, что нас удерживал, столь безмятежно отделится от ветки, что мы невесомым перышком скользнем по воздуху вниз, на благодатную охапку сена, где и останемся лежать, зрелые, налитые соками, в согласии со священным циклом жизни и смерти.

Но большинство из нас не таковы. Мы подобны мушмуле, которая в пределах часа проходит путь от неудобоваримой жесткости до умбристого падения, а потому первыми оценившие ее охотники-собиратели, эти ранние адепты органического питания, эти прото-Стюарты, сторожили ночами напролет при свете гипотетических свечей и с фруктовой сетью наготове, выжидая сокровенного момента. Но кто сторож плодовому сторожу? Над нами не стоит прислужник с факелом в руке, и мы похрапываем, упуская срок зрелости. Только что была твердокаменная молодость, но не прошло и минуты, как она сменилась раскисшей дряхлостью.

Сосредоточься, милый Олли, сосредоточься. Что-то мысли у тебя нынче блуждают. Оглянись на эту цепь пойменных озер. Что возвещает дурак, весь в чирьях?

Только одно. Печальную истину, которую мгновенно схватывает скромный хомячок, а особи нашего тугодумного рода постигают в течение всего отпущенного им срока. Что все отношения, даже между двумя непорочными послушницами, да что там говорить – особенно между двумя непорочными послушницами, – держатся только на власти. На мгновенной власти. А если не на мгновенной, то на отложенной. Вековечные источники власти столь хорошо известны, столь жестко предопределены, что носят незатейливые имена. Деньги, красота, талант, юность, возраст, любовь, секс, сила, деньги, деньги и еще раз деньги. Богатейший грек-судовладелец в мужской уборной демонстрирует похохатывающему знакомцу, на чем держится мир: он берет у служителя блюдо с чаевыми и выкладывает туда свой мужской орган. Зачем вам далеко ходить, о взыскующие мудрости? Грек носил незатейливое имя Аристотель. Готов поспорить, на него не стучали по горячей линии Службы социальных выплат.

И какое же отношение имеет все вышесказанное к откровенно нешекспировской histoire или imbroglio, в которую вы попали? Приношу, кстати, свои извинения, если, по-вашему, в таковых есть необходимость. (Есть такая необходимость? Разве вы, условно говоря, не сами ввязались? Разве не сами напросились?) Просто было время, когда на ослепительную Джиллиан устремлялись все взоры, когда незаурядность Олли (не буду замахиваться на большее) открывала ему все дороги, а Стюарт, уж простите, был никто, ничто и звать никак, при всех своих деньгах. А теперь мужской орган нашего малютки Стю красуется на блюде среди драхм. Вы считаете, мое Weltanschauung неоправданно упростилось? Но жизнь, как вы убедитесь, сама себя упрощает, и с каждым безрадостным уходящим годом ее мрачные очертания проступают все отчетливей.

Заметьте, я не говорю, что Стюарт мог бы закадрить Марию Каллас. Надумай он при ней спеть йодлем «Я помню тебя», она вряд ли ответила бы «Di quell’amor ch’e palpito»[73].


СТЮАРТ: Слышали фразу «Информация хочет быть свободной»? Ее употребляют компьютерщики. Приведу пример. От информации, которая хранится у вас в компьютере, избавиться очень трудно. Судите сами: можно нажать «DELETE» и считать, что стертая информация исчезла раз и навсегда, но не тут-то было. Она останется на жестком диске. Она хочет жить и хочет быть свободной. В Пентагоне утверждают, что для полного уничтожения документа нужно семь раз перезаписать поверх него другие данные. Но не зря же существуют фирмы, которые заявляют, что способны восстановить информацию даже после двадцати перезаписей.

Так где гарантия полного удаления данных? Я читал, что правительство Австралии прибегает к услугам накачанных ребят, которые кувалдами молотят жесткие диски. При этом жесткие диски требуется буквально раскрошить, чтобы затем их можно было просеять через особые решетки с частыми прутьями. Только после этого власти предержащие могут быть уверены, что информация умерла окончательно и бесповоротно.

У вас не возникает никаких параллелей? У меня возникают. Чтобы бесповоротно сокрушить мое сердце, придется нанять бригаду качков с кувалдами. А иначе никак.

Понятно, что это не более чем фигура речи. Но мне почему-то видится в ней рациональное зерно.


16 Что ты выберешь? | Любовь и так далее (перевод Петрова Елена) | 18 Утешение







Loading...