home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


18

Утешение

ДЖИЛЛИАН: Вот как это случилось. Незадолго перед ужином Оливер сумел встать с постели. Аппетита у него не было (и до сих пор нет), за столом он почти все время молчал. Стюарт приготовил пипераде. По этому поводу Оливер отпустил какую-то шутку, возможно обидную, но Стюарт благоразумно пропустил ее мимо ушей. Мы со Стюартом потягивали вино, по чуть-чуть; Оливер даже не пригубил. Потом встал, небрежно перекрестил стол, высказался в оливеровском духе и добавил:

– Поплетусь к себе в дрочильню, чтобы вы могли без помех перемыть мне кости.

Стюарт стал загружать посудомойку. Я хотела еще посидеть и, пока за ним наблюдала, наполовину опустошила бокал, из которого ни капли не выпил Оливер. А Стюарт – у него привычка такая – подравнивал уже загруженные до него тарелки. Однажды он стал мне рассказывать про максимизацию струи, но я попросила при мне больше так не выражаться. А сама давилась от смеха. Теперь он загружает посуду с педантичной аккуратностью, примеряется, хмурится. Вы не представляете, какое это уморительное зрелище.

– Он действительно дрочит? – ни с того ни с сего спросил Стюарт.

– Он даже этого не делает, – неосмотрительно ляпнула я. Но это ведь не считается таким уж страшным предательством?

Стюарт засыпал в лоток моющее средство, закрыл дверцу и окинул машинку сочувственным взглядом. Я знаю, он хочет купить мне новую. И делает над собой усилие, чтобы не возвращаться к этому вопросу.

– Ладно, схожу посмотрю, как там девочки, – сказал он.

И, сняв туфли, пошел наверх, в детскую. Я допивала за Оливером вино и разглядывала туфли Стюарта. Черные лоферы, поставленные под углом «без десяти два», как будто он только что стоял тут сам. Да, все так, но я другое хочу сказать: от этой обычной пары обуви почему-то веяло жизнью. Туфли уже не новые, разношенные, с заломами на подъеме и вертикальными морщинками по бокам. Обувь у всех стаптывается по-разному, вы замечали? В глазах следователя разношенные туфли могут, наверное, уподобиться ДНК или отпечаткам пальцев. А в чем-то туфли – как лица, да? Глубокие складки, мелкие морщинки.

Стюарт вернулся неслышно.

Мы допили вино.

Но не захмелели. Ни он, ни я. Это я говорю не в оправдание. Разве мне нужно оправдываться?

Он первым стал меня целовать. Но и это не оправдание. Если женщина не хочет поцелуев, она всегда будет держать дистанцию.

Конечно, я не преминула спросить:

– А Элли?

Он ответил:

– Я всегда любил только тебя. Всегда.

Он попросил, чтобы я взяла его в руку. Я не сочла, что он слишком многого хочет. В доме царила полная тишина.

Он тоже начал меня ласкать. Его ладони легли мне на бедра, потом скользнули под белье.

– Сними, – попросил он. – Так я не могу тебя почувствовать целиком.

Со спущенными до колен брюками он сидел на диване в полной готовности. Я стояла перед ним, сжимая в одной руке трусики. Почему-то не решалась их положить. Его рука была у меня между ног, запястье чувствовало мою влажность, а пальцы проникли далеко вглубь. Он не притягивал меня к себе: я первой стала двигаться. Мне снова было двадцать лет. Я села на него сверху.

И подумала… нет, в такие мгновения думать не получается – просто в голове сама собой промелькнула мысль… надо же, я овладела Стюартом, и пропади все пропадом, потому что это Стюарт. Но первую мысль тотчас же сменила другая: нет, со мной не Стюарт, ведь у нас с ним – если хотите знать, если вы настаиваете – это ни разу не происходило именно так: чтобы в кухне, не раздевшись полностью, чтобы шептаться и сгорать от нетерпения, как бывает у разгоряченных, ненасытных подростков.

– Я всегда тебя любил, – повторил Стюарт, не сводя с меня глаз, и я почувствовала, как он растворяется во мне.

Перед уходом он включил посудомоечную машину.


СТЮАРТ: Я сочувствую больным. Сочувствую бедным, которые бедны не по своей вине. Сочувствую тем, кто до такой степени ненавидит свою жизнь, что сводит с нею счеты. Но у меня нет сочувствия к тем, кто жалеет себя, кто раздувает собственные трудности; к тем, кто попусту тратит свое время и отнимает чужое; к тем, кто скорее будет неделями лить слезы себе в тарелку, нежели поинтересуется, что происходит в это время у тебя или кого-нибудь еще.

Я сделал фриттату. А Джилли приняла ее за пипераде. Рецептура та же самая, но когда готовишь пипераде, яичную смесь нужно постоянно шевелить. Фриттата делается иначе: ее надо оставить в форме и пусть доходит как есть, а затем поместить в духовку, под гриль. Румяной корочки добиваться не следует – только подсушить до плотной консистенции, а потом, если все сделать по уму и если повезет, в середине фриттата окажется чуть-чуть влажной. Даже не в середине, а примерно в одной четверти или одной трети от верха. В этот раз у меня получилось шикарно. В качестве наполнителей я использовал молодые побеги спаржи, свежий горошек, кабачки молочной зрелости, пармскую ветчину и нарезанный небольшими кубиками жареный картофель. Я заметил, как Джиллиан, попробовав это блюдо, улыбнулась. Но сказать ничего не успела, потому что Оливер утомленно изрек:

– Омлет пересушен.

– Нет, так и должно быть, – объяснил я.

Он потыкал фриттату вилкой:

– Похоже, тут сработал Закон непредвиденных последствий.

Вслед за тем он принялся методично выковыривать овощи и неаппетитно отправлять в рот.

– Откуда горошек в такое время года? – без интереса спросил он, недоверчиво изучая горошину на вилке.

Мне лично виделась здесь чистой воды наигранность. Почти во всем. Если у тебя депрессия, это еще не значит, что ты вдруг сделался правдоискателем, ведь так?

– Из Кении, – ответил я.

– А кабачки?

– Из Замбии.

– А спаржа?

– Собственно, из Перу.

При каждом ответе Оливер все больше втягивал голову в плечи, как будто поставки продуктов воздушным путем были частью международного заговора, направленного против его персоны.

– А яйца? Яйца откуда?

– Яйца, Оливер, из куриной гузки.

Он ненадолго заткнулся. Мы с Джилл поговорили о детях. Мне хотелось поделиться новостью: у меня, похоже, наметился новый поставщик свинины, но я решил не касаться рабочих дел, чтобы не травмировать Оливера. Софи и Мари как нельзя лучше освоились в новой школе. Должен сказать, решение было совершенно правильным. Наверное, вы читали, что правительство направляет в учебные заведения того района, откуда они переехали, минобразовский спецназ. Не в ту конкретную школу, где учились девочки, но все же. Не удивлюсь, если очень скоро эти рассадники порока вообще расформируют. Это был спокойный домашний вечер. Я убрал грязную посуду и подал пюре из ревеня. Ревень тушится до мягкости в апельсиновом соке с добавлением цедры; я приготовил с запасом, чтобы девочки назавтра тоже поели, если захотят, конечно. Но стоило мне проговорить это вслух, как Оливер, даже не прикоснувшись к своей порции, вышел из-за стола и заявил, что идет спать. Насколько я понимаю, такое нынче в порядке вещей. Он целыми днями бездельничает, рано ложится, спит часов десять-двенадцать кряду и просыпается совершенно разбитым. Вот такой порочный круг.

Освободив стол, я заглянул в детскую. А когда спустился обратно в кухню, обнаружил, что Джилл как застыла. Не двинулась с места. Ни на дюйм. Сидела с несчастным видом, и мне, откровенно говоря, стало страшно: а вдруг она тоже впадает в депрессию? Каковы обычные этапы, я не знаю. Но у алкоголиков, по моим сведениям, бывает так: вначале спивается один из супругов, а дальше скатывается второй, даже вопреки своему желанию, даже если спиртное ему претит. Возможно, это происходит не сразу, но такая опасность существует. Есть мнение, что алкоголизм – это болезнь; значит, она тем или иным способом передается. Тогда почему бы не предположить, что и с депрессией дело обстоит так же? В конце-то концов, постоянно общаться с тем, у кого депрессия, – это ведь само по себе жутко депрессивно, разве нет?

В общем, я обнял ее за плечи и сказал… дословно сейчас не воспроизведу. «Не грусти, любимая» или что-то в этом роде. В таких ситуациях можно говорить только самые простые фразы, вы согласны? Оливер, конечно, придумал бы какую-нибудь заумь, но я больше не считаю Оливера знатоком ни в какой области.

Потом мы с ней друг друга утешили.

Очевидным, так сказать, способом.

А каким же еще?


ОЛИВЕР: Стюарт нагоняет на меня тоску. Джиллиан нагоняет на меня тоску. Я сам нагоняю на себя тоску.

А девочки – нет. Они слишком невинны. Возраст выбора для них еще не наступил.

Нагоняете ли вы на меня тоску? По большому счету нет. Но и проку от вас – как от козла молока.

А вот я у вас, как видно, уже в печенках сижу. Угадал? Ну, ничего страшного. Разрешаю не выбирать выражений. Если шар все равно лопнул, еще один булавочный укол ему нипочем. Не исключено, что я представляю интерес как клинический случай, как пример, недостойный подражания. Смотрите, как Оливер похерил свою жизнь, дабы другим неповадно было идти по его стопам.

Раньше я считал, что для меня важно быть собой. Теперь это неочевидно. Я чувствую, что растолстел и поглупел. А иногда возникает такое чувство, будто я погрузился внутрь себя, в какую-то кабину управления, и поддерживаю связь с внешним миром через посредство микрофона и перископа. Нет, это неверно. Я говорю так, словно все мои бортовые системы работают в штатном режиме. Словно я – автомат. «Кабина управления» – что может быть дальше от истины? Наверное, всем знаком такой сон: как будто ты управляешь автомобилем, но только руль неисправен – точнее, исправен ровно настолько, чтобы ты верил в его исправность, что на самом деле большая ошибка; то же касается тормозов и коробки передач, а дорога постоянно идет под уклон, ты разгоняешься, но при этом на тебя то и дело давит крыша и дверца толкает в бок, да так, что ты еле-еле исхитряешься крутить руль и давить на педали… Всех нас преследует этот сон в том или ином варианте, согласны?

Я теперь почти не разговариваю, почти не жру, а следовательно, почти не сру. Не знаю ни дела, ни потехи. Только сплю – и все равно устаю. Секс? Напомните, это вообще о чем, а то я подзабыл. И вдобавок утратил обоняние. Даже собственного запаха не чую. А от больного обычно идет тяжелый дух. Вот понюхайте, обрадуйте меня. Или это уже слишком? Да, понял, не дурак. Простите, разболтался. Простите, что навязываюсь.

Все это, между прочим, обманчиво. Вы, очевидно, думаете… если, конечно, вам не все равно… я бы на вашем месте размышлять обо мне не стал… но если все же… то вы, вероятно, придете к выводу, что я как-никак способен достаточно внятно описать свое состояние, а значит, «дела не так уж плохи». Ошибка, ошибка! «Ситуация безнадежная, но не серьезная» – кто это сказал? Добавьте к моему списку симптомов потерю памяти, а то я забуду.

Что ни говорите, есть во всем этом одна загвоздка. Я могу описать лишь описуемое. Неописуемое – не могу. А что неописуемо, то невыносимо. И становится еще невыносимей оттого, что неописуемо.

Я красиво излагаю?

Смерть души – вот о чем у нас разговор.

Смерть души, смерть тела: «Что ты выбираешь?» Ладно хоть вопрос несложный.

Впрочем, в существование души я не верю. Но верю в смерть даже того, во что не верю. Я понятно выражаюсь? Если даже нет, то, по крайней мере, даю вам возможность одним глазком увидеть ту бессвязность, которая меня обволакивает. «Обволакивать» – слишком значимый глагол для того пространства, где я нахожусь. Все глаголы нынче слишком значимы. Глаголы уподобились средствам социальной инженерии. Даже в глаголе «быть» есть отголосок фашизма.


ЭЛЛИ: Кто пожилой – того долой, точнее не скажешь. И еще одно мне противно: когда им выгодно, они притворяются, будто ты им ровня, а когда надобности нет, тебя в упор не видят. Типа того, как Джиллиан, когда я рассказала, что Стюарт по ней сохнет, просто наградила себя улыбочкой, а на меня ноль внимания. Урок окончен.

А в свете последних событий мне вообще невмоготу торчать в этом доме и вкалывать. Повторюсь, я на такие вещи смотрю просто. Да и Стюарт – не великий подарок. Но это не значит, что все ближайшие годы я готова лицезреть, как он скачет тут с инструментами – благоустройством, видите ли, занимается. А она при этом смотрит на него, как кошка на сметану. Вы бы тут не остались, правильно я понимаю?

Но все же от Джиллиан я кое-чему научилась. Да и на Стюарта не запала, вообще ни разу. Спасибо и на этом.


МИССИС ДАЙЕР: Вот полюбуйтесь, что наделал. Не иначе как проходимец, нас от таких не раз предостерегали. Наобещал с три короба: и калитку подправить, и звонок починить, и дерево спилить да на свалку вывезти. Спилить-то спилил, да только вывозить не стал, калитку мою бревнами припер, чтобы мне не выйти, а сам якобы за фургоном побежал. Сказал, что фургон придется подогнать, потому как дерево больше оказалось, чем он думал, а как наличные получил от меня, так его и след простыл. Калитку не подправил, замок не починил. С виду приличный человек, а на поверку – жулье.

Позвонила я в районную управу, так на меня всех собак навесили: кто, дескать, дал вам право деревья валить без особого на то разрешения, а потом будете удивляться, когда вас в суд препроводят. Знаете что, говорю, вы сами сюда заезжайте да препроводите меня на тот свет. Хоть там на покое отдохну.


МАДАМ УАЙЕТТ. Мне по-прежнему хочется всего, в чем я вам призналась. И по-прежнему ясно, что ничто из этого мне не светит. Так что утешением служит хорошо сшитый костюм, обувь, которая не натирает косточку, и написанная изящным слогом книга со счастливым концом. Я буду ценить любезное обхождение и краткие беседы, буду желать хорошего для других. И всегда буду носить с собой боль и раны того, что было у меня в прошлом, чего мне до сих пор хочется и никогда уже не получить.


ТЕРРИ: Кен пригласил меня в «Обрикки» поесть крабов. Там тебе приносят маленький такой молоточек, острый нож, кувшин пива, а на пол ставят пакет для мусора. Я умела обращаться со всеми прибамбасами, но, когда Кен взялся меня учить, решила не спорить. Крабы устроены поразительно, как современные упаковочные контейнеры, только изобретенные в незапамятные времена. Берешь краба, переворачиваешь его брюшком кверху и высматриваешь нечто похожее на кольцо-открывашку, поддеваешь ногтем большого пальца, отрываешь, и вся упаковка раскалывается пополам. Потом отрываешь клешни, убираешь слой белка, разламываешь среднюю часть пополам, вставляешь ножик, ослабляешь сочленения, разрезаешь фалангу поперек, вытягиваешь мясо прямо пальцами и ешь. Мы с легкостью умяли дюжину крабов. По шесть штук на нос. Отходов получилось много. На гарнир я заказала луковые кольца, а Кен – картофель фри. А под конец он взял еще крабовый пирог.

Нет, Кена вы не знаете.

И можете отныне за меня не переживать. Да вы и раньше не слишком переживали.


СОФИ: Стюарт зашел поцеловать нас на ночь. Мари уже крепко спала, а я не спала, но притворилась. Спрятала лицо в подушку, чтобы он не унюхал запаха рвоты. Когда он ушел, я стала себя ругать за обжорство. И все думала, что нельзя так разъедаться – я же мерзкая свинья.

Я подождала, когда захлопнется входная дверь. Это всегда слышно – ее нужно подергать. Не знаю, сколько я лежала без сна. Час? Больше? А потом кое-что услышала.

Наверное, они сплетничали про папу. У него Серьезная Унылость. Только я думаю, лучше называть ее как-нибудь по-взрослому.


СТЮАРТ: Когда я сказал «мы друг друга утешили», у вас, видимо, создалось ложное впечатление. Как будто мы, старички, хлюпали друг другу в жилетку.

Нет, если честно, мы были как подростки. Как будто на свободу вырвалось нечто такое, что годами томилось взаперти. Мы как будто перенеслись в то время, когда только-только познакомились, и теперь начинали сначала, но по-другому. В тридцать лет ты способен быть каким угодно ложным взрослым. По правде говоря, мы такими и сделались. Посерьезнели, влюбились, планировали совместную жизнь (не смейтесь), и все это подпитывало секс – надеюсь, вы понимаете, о чем я. Да нет, в ту пору все у нас было в порядке по этой части, но мы подходили к сексу ответственно.

Хочу прояснить еще один момент. Джиллиан с самого начала понимала, к чему идет дело. Когда я снял обувь и сказал, что проведаю детей, знаете, что она ответила?

– Можешь проведать всех троих.

И взглядом подтвердила.

Когда я вернулся, она сидела со спокойным, задумчивым видом, но я-то чувствовал, что она вся на нервах и в ожидании, будто впервые в жизни не может понять, каким будет следующий поворот в ее судьбе. Мы выпили еще немного вина, и я сказал, что мне нравится ее новая прическа. Джилл дополняет ее шарфиком, однако носит его совсем не так, как американки. И не вплетает его, как ленточку. Он создает художественное впечатление, но без всякой манерности, а кроме того – это же не кто-нибудь, а Джилл, – идеально оттеняет цвет ее волос.

Она обернулась на мои слова, и, естественно, я ее поцеловал. У нее вырвался полусмешок, потому что я неловко ткнулся носом ей в щеку, и задала какой-то вопрос о дочках, но я уже целовал ее шею. Она повернула голову, словно хотела что-то сказать, но при этом ее губы сами собой легли на мои.

Мы еще поцеловались, потом встали и огляделись, вроде как не зная, что делать дальше. Хотя обоим было предельно ясно, что у нас на уме. Предельно ясно было и то, что она ждала первого шага от меня – хотела, чтобы я был главным. Это подкупало, да и волновало тоже, потому что в прежние времена секс у нас всегда был… как бы это сказать… по согласованию. Как ты хочешь? А ты как хочешь? Нет, как ты хочешь? Вполне тактичный обмен вопросами, равноправный и тому подобное, но сейчас, я считаю, все это было перечеркнуто. Всем своим существом Джилл говорила: ну давай же, надо попробовать что-нибудь совсем другое. У меня есть одно предположение, хотя тогда оно не пришло мне в голову – я был слишком поглощен происходящим; так вот, предположение у меня такое: она считала, что я, взяв инициативу на себя, частично сниму с нее вину перед Оливером. Впрочем, в тот миг это не играло роли.

Так что за этим последовал эпизод, когда я ласкал ее рукой, притягивал к себе и одновременно уговаривал. А она изображала не то чтобы недотрогу, но вроде как сомневающуюся: «Убеди меня». Вот я и убеждал ее на пути к дивану, и у нас, как уже было сказано, случился подростковый секс, когда стараешься дотронуться до всех уголков разом, одной рукой расстегиваешь ремень, потому что другая занята, и все такое прочее. То привлечь, то отстранить – этакие тонкости, которых раньше у нас в заводе не было. Я, например, люблю покусывания. Не жесткие, конечно, а легкие, там, где кожа плотная. В какой-то момент я втиснул ей между зубами ребро ладони и попросил: «Ну же, кусай». И она укусила – безжалостно.

Я тотчас же оказался у нее внутри, и пути назад уже не было.

Но диваны – они ведь рассчитаны на подростков. Особенно раздолбанные диваны, вроде этого. Но мы и были сейчас подростками. Однако если тебе впивается в зад пружина и более привычна нормальная постель, такая площадка уже не кажется столь гостеприимной. Так что по прошествии некоторого времени я обхватил Джилл двумя руками, и мы скатились на пол. Она приземлилась с глухим стуком, но я не собирался из нее выходить, хоть убей. Там все и завершилось. Для обоих, уточню, одновременно.


ДЖИЛЛИАН: Это произошло не так, как я рассказывала. Мне не хотелось портить хорошее впечатление, которое – если не ошибаюсь – сложилось у вас о Стюарте. А может, я просто искупала перед ним последние капли своей вины. В своем рассказе я выдала желаемое за действительное.

Он вернулся в кухню и сказал:

– Девочки сладко спят. – А потом добавил: – Заодно и к Оливеру заглянул. Бедняга подрочил и от усталости вырубился. – В голосе Стюарта прорезались жестокие нотки; наверно, мне следовало бы пожалеть Оливера, но нет.

Разумеется, мы захмелели. Я – более чем. Мне теперь хватает одного бокала, а я, похоже, приговорила полбутылки, прежде чем Стюарт сгреб меня в охапку. Говорю это не в оправдание себе. А уж ему – тем более.

Одной рукой он держал меня за талию и так упирался носом мне в скулу, что на глаза навернулись слезы; я отстранилась от его губ.

– Стюарт, – взмолилась я, – не делай глупостей.

– Это не глупости. – Он выбросил вперед другую руку и схватил меня за грудь.

– Девочки. – Вероятно, это было тактической ошибкой, допускаю: как будто они были основной помехой.

– Они спят.

– Оливер.

– В жопу Оливера. В жопу Оливера. А к слову: ты же с ним небось уже не трахаешься? – Стюарт никогда так не выражался – по крайней мере, тот Стюарт, каким я его знала.

– Это тебя не касается.

– В данный момент – касается. – Его рука отпустила мою грудь и переместилась вниз. – А ну-ка, трахнись со мной. Вспомним прошлое.

Я начала подниматься с дивана, но пошатнулась, и Стюарт этим воспользовался: я вдруг оказалась на полу, головой между диванными ножками, а Стюарт навалился сверху. Я подумала: игры кончились. Коленом он раздвигал мне ноги.

– Я закричу, и сюда кто-нибудь прибежит, – вырвалось у меня.

– И подумает, что ты сама на меня кинулась, – подхватил он, – потому что Оливер тебя больше не ублажает.

Своим весом он выдавливал из меня воздух, и я раскрыла рот. То ли собиралась закричать, то ли нет, но Стюарт просунул мне в зубы ребро ладони:

– На, кусай.

Я не могла воспринимать это всерьез. Со мной был не кто-нибудь, а Стюарт. Слова «Стюарт» и «насилие», или нечто сходное, даже близко не стояли. Прежде. И вместе с тем они представлялись мне каким-то клише. Но не потому, что я уже попадала в такие переделки. Какая-то часть моего сознания порывалась сказать без надрыва: погоди, Стюарт, если мы с Оливером теперь почти не спим вместе, это еще не значит, что я готова лечь под тебя или под кого-нибудь еще. У кого нет секса в двадцать лет, те только об этом и думают. У кого нет секса в сорок, те не озабочиваются и начинают думать о другом. А к тому же ты сам не захочешь, чтобы это произошло вот так.

От задрал мне юбку. Сдернул с меня трусы. И взял меня силой, да так, что я стукалась головой о раму дивана. В ноздри бил запах пыли. Ребром ладони он затыкал мне рот. Кусать было бесполезно.

Я не поддалась панике. И уж тем более не возбудилась. Он сделал мне больно. Правда, ничего не сломал. Он банально трахал меня против моей воли, вопреки моему выбору. Нет, я не кусалась, нет, я не царапалась, нет, я не получила синяков, разве что один, чуть выше колена, да и тот ничего не доказывал. Впрочем, я и не собиралась ничего доказывать. Подавать в суд. Я сделала свой выбор.

Нет, вряд ли я была «в долгу» перед Стюартом за свой поступок десятилетней давности.

Нет, нельзя сказать, что я испугалась. Это же не кто-нибудь, а Стюарт, повторяла я себе, это не маньяк в капюшоне на темной аллее. Мне было мерзко и одновременно, если можно так выразиться, тоскливо. Я думала: неужели каждый из них этого хочет? Даже тот, кто с виду – приличный человек? Неужели все они так поступают и думают только о себе?

Да, я считаю, это было изнасилование.

Я думала, он извинится – это же не кто-нибудь, а Стюарт. Но он попросту оставил меня на полу, а сам встал, натянул брюки, прошагал через кухню, включил посудомоечную машину – и за дверь.

Почему я рассказываю это только сейчас? Да потому, что обстоятельства изменились.

Я определенно беременна. И уж конечно, не от Оливера.


17 Болт на блюде среди драхм | Любовь и так далее (перевод Петрова Елена) | 19 Час вопросов







Loading...